«Гитлеровский папа» (1999) Джона Корнуэлла – лучшая из множества работ о том, как папа римский Пий XII сотрудничал с нацистским режимом и его марионетками, не предприняв практически ничего, чтобы остановить холокост в католических странах, вопреки героическим усилиям отдельных католиков. Мне кажется возмутительным то, до какой степени католические иерархи содействовали нацистскому и фашистскому режимам в организации массовых убийств во время гражданской войны в Испании, что же касается Второй мировой войны, это пособничество ложится на них почти несмываемым пятном.

Это подводит меня к трагической истории Словакии и тамошнего холокоста. События, о которых рассказывает Наталия Дэвиду, происходили как в реальной, так и в вымышленной Словакии. Коллаборационистский, националистический и антисемитский режим, возглавляемым католическим священником патером Тисо и его правой рукой, кровожадным фашистом Войтехом Тукой, использовал собственные военизированные подразделения, Глинкову гвардию, чтобы грузить словацких евреев в поезда, которые доставляли их в лагеря смерти во время первых крупных депортаций. Кроме того, власти отправляли войска на русский фронт. Одни словацкие католики одобряли депортацию, другие сопротивлялись так отчаянно, что перемещение евреев – слишком поздно для многих – прекратилось. Этим событиям посвящено немало качественных работ. Труд Карен Хендерсон «Словакия: Побег из невидимости» (2002) служит полезным введением в современную историю страны. Монография Марка У. Эксуорти «Словакия в составе Оси: Гитлеровский славянский клин, 1938–1945» (2002) рассказывает об истории режима Тисо. Книги Кэтрин Уинтер «Катарина» (1998), Герты Врбовой «Доверие и обман: Повесть о борьбе за выживание в Словакии и Венгрии, 1939–1945» (2006) и супруга Герты, Рудольфа Врба, «Я сбежал из Аушвица» (2006) описывают происходившее тогда с точки зрения словацких евреев. Воспоминания Врба – одно из лучших произведений мемуарного жанра, касающееся Второй мировой войны. И наконец, документы, опубликованные в сборнике «Расовое насилие в прошлом и настоящем» (Словацкий национальный музей и Музей еврейской культуры в Братиславе, 2003) служат предостережением для нынешней Европы.

Наконец, я с большой радостью признаю, что не могу поставить точку, не упомянув «Фатерланд» Роберта Харриса (1992) – на мой взгляд, лучший из всех романов в жанре альтернативной истории.

Историческая справка



Я родился в 1952 году, том самом, в котором происходит действие «Доминиона». Мои родители познакомились, когда отца, англичанина из центральных графств, служившего в войну на флоте, послали в Шотландию, на родину матери. Так что я, подобно многим британцам из моего поколения, появился на свет вследствие передвижений, вызванных войной.

Когда я родился, премьер-министром был Уинстон Черчилль, и в мои детские годы его очень уважали. К началу семидесятых я стал соображать кое-что в политике, отказался, к удивлению родителей, от свойственного им консерватизма ради левых взглядов, которых с тех пор придерживаюсь, и обнаружил, что в кругах, где я стал вращаться, принято смотреть на Черчилля совершенно иначе. Как утверждали многие, это был милитарист, фанатичный сторонник империи, противившийся любым шагам на пути к независимости Индии, яростный противник социализма, палач рабочих во время Всеобщей забастовки в 1926 году, человек, пославший в 1910 году солдат, чтобы расстреливать шахтеров в Тонипанди. Все перечисленные выше обвинения справедливы, за исключением, как ни странно, последнего, хотя его продолжают выдвигать[22].

Как мне кажется, существовало несколько Черчиллей, что неудивительно, – он занимался политикой шестьдесят четыре года и всю жизнь отстаивал в высшей степени оригинальные идеи, порой безумные, порой блестящие. До 1914 года он был левым либералом. Во время Великой войны появился второй Черчилль – яростный антисоциалист и антикоммунист, консерватор, непоколебимый противник политического развития Индии: в этом отношении он был реакционером даже по тогдашним меркам своей партии. Но в 1935 году на сцену вышел третий Черчилль: антинацист, понимавший, что Гитлер – это война и что политика умиротворения обернется крахом.

Он искренне ненавидел фашистов за их фанатичный национализм и антисемитизм и за уничтожение демократии. Этот Черчилль стал одним из противников умиротворения наряду с некоторыми лидерами лейбористов и профсоюзов, такими как Эрнст Бевин, и в 1940 году заключил союз с лейбористами, выступив против многих членов собственной партии в своей решимости поднять народ на войну до победы; благодаря его речам, а также личным и человеческим качествам многие политики и простые люди становились на эту позицию. В старости, во время второго премьерства (1951–1955), возник четвертый Черчилль, политика которого стала центристской и соглашательской; в 1949 году он признался Джавахарлалу Неру, что обошелся с ним очень несправедливо[23].



Нет смысла отрицать, что всю свою жизнь Черчилль оставался старомодным британским империалистом и что идея британской исключительности красной нитью проходит через его речи военного времени. Поэтому может показаться странным, что в этой книге, главная тема которой – опасности и несчастья, порождаемые политикой, основанной на принципах нации и расы, Черчилль выступает в качестве героической фигуры. Но следует помнить, что Черчилль никогда не был узколобым националистом и что на протяжении 1940–1945 годов он всегда рассматривал Британию в контексте общеевропейской и мировой схватки. Это видно из его июньской речи, отрывок из которой я сделал эпиграфом. Черчилль прекрасно видел, что нацизм и нацисты несут Европе мрак и он будет распространяться, если не остановить их.



Меня всегда привлекала альтернативная история – как выглядел бы мир, если бы исход того или иного ключевого события оказался другим. Иногда, как в мае 1940 года, ход мировой истории меняется в течение короткого отрезка времени. Разумеется, повествование о событиях, произошедших вследствие того, что Черчилль не стал премьер-министром, – лишь одна из версий, а не единственно возможная, ведь тут нет определенности. Любой воображаемый поворот, любой путь, который не был выбран, дает историку множество возможностей и вариантов, но никогда – определенность. И все же, по моему мнению, Черчилль был прав, считая, что, если бы Англия в 1940 году приняла мирное предложение Берлина, она оказалась бы в подчинении у нацистской Германии. Созданный мной мир – лишь один из сценариев, который мог реализоваться, но, как я полагаю, самый вероятный.



Итак, в реальном мире поворотной точкой стало назначение премьер-министром Черчилля, а не лорда Галифакса. Между 1935 годом, когда началась фашистская агрессия в Европе и Муссолини вторгся в Эфиопию, и мартом 1939 года, когда Гитлер окончательно уничтожил Чехословакию, политику умиротворения поддерживало большинство членов британского национального правительства, опиравшегося на коалицию, которая в 1931 году получила внушительное большинство голосов. Коалиция состояла в основном из консерваторов, включая также видных перебежчиков из лейбористской и либеральной партий.

«Умиротворение» не считалось тогда ругательным словом – в широком смысле оно означало стремление найти мирное решение международных проблем. Люди становились умиротворителями по целому ряду причин, зачастую очень разных. Нельзя было недооценивать важность воспоминаний об ужасах Великой войны и вполне разумное опасение, что из-за прогресса в области вооружений, особенно авиации, вторая европейская война станет еще ужаснее первой: на мирные города будут сбрасывать мощные бомбы и, как страшились тогда, боеприпасы с отравляющими газами. Стенли Болдуин был прав, когда говорил в 1932 году, что «бомбардировщик всегда прорвется».

Были такие, кто считал несправедливым Версальский мирный договор, возводивший в абсолют принцип национального самоопределения, но при этом подразумевавший отделение от рейха немецких территорий. И наконец, многие, по преимуществу консерваторы, не одобряя нацистский режим и считая его лидеров людьми недалекими и склонными к насилию, не считали себя вправе вмешиваться во внутренние дела Германии и видели в фашистах оплот против коммунистической угрозы. Лорд Галифакс, министр иностранных дел, в 1937 году, накануне визита к Гитлеру, писал: «Национализм и расизм являются мощной силой, но я не могу счесть ее неестественной или аморальной». А вскоре после этого добавил: «У меня нет сомнений, что эти ребята искренне ненавидят коммунизм»[24].

Нам теперь известно – намного лучше, чем тем, кто жил в 1930-е годы, – насколько отвратительным и смертоносным был режим, созданный Лениным и Сталиным; но в ту пору он не представлял реальной военной угрозы для Запада. Укоренившиеся среди английских правых страхи, что коммунизм может получить распространение в Британии, были химерой.

Кое-кто открыто восхищался нацизмом. Ллойд Джордж, премьер-министр в годы Великой войны, называл Гитлера «бесспорно великим вождем» и «величайшим немцем нашей эпохи»[25]. Были чернорубашечники Освальда Мосли, которых одно время поддерживала принадлежавшая лорду Ротермеру «Дейли мейл», у Гитлера имелись влиятельные поклонники в деловых кругах и среди богатых аристократов правого толка. Среди лейбористов мало кто доброжелательно отзывался о нацистах, но все же такие были – например, Бен Грин, весьма влиятельная фигура в 1930-е годы. В «Доминионе» он становится лидером лейбористов – сторонников договора.

Наконец, были пацифисты, совершенно не принимавшие войну даже после начала Второй мировой. Пацифизм был силен среди лейбористов в начале тридцатых, но с эскалацией фашистской агрессии, и особенно после начала гражданской войны в Испании, он пошел на убыль. Тем не менее пацифизм оставался популярным как внутри, так и вовне лейбористской партии. Вера Бриттен и меньшая часть парламентариев-лейбористов – двадцать человек, образовавших Парламентскую группу стремления к миру, – выказали отвагу, учитывая атмосферу тех лет, но эта группа определенно проголосовала бы за мирный договор в 1940 году и просуществовала бы достаточно, пусть и недолго, чтобы пожалеть об этом.

В 1938 году в Мюнхене Чемберлен верил, что, уступая Гитлеру по преимуществу области Чехословакии с немецкоговорящим населением, он удовлетворяет последнее требование фюрера. Когда следующей весной Гитлер оккупировал остальные чешские земли и превратил Словакию в марионеточное государство, Чемберлен понял, что его обманули. После вторжения Гитлера в Польшу в сентябре 1939 года Чемберлен объявил войну, но оказался безвольным и бездеятельным военным лидером. Долго питаемые им надежды на мир рухнули, он превратился в трагическую фигуру. Когда весной 1940 года Чемберлен заявил, что Гитлер «пропустил автобус» весеннего наступления, накануне немецкого вторжения в Данию и Норвегию, и норвежская кампания англичан обернулась провалом, его позиции как премьер-министра пошатнулись. Значительное меньшинство консервативных депутатов голосовало против правительства или воздержалось в ходе парламентских «норвежских дебатов» в мае 1940 года. Чемберлен обратился к лидерам лейбористов с предложением сформировать коалицию; те согласились войти в нее, но только если во главе консерваторов станет кто-нибудь другой. Чемберлен понял, что пора уходить.



Девятого мая 1940 года между Чемберленом, главным кнутом консерваторов Дэвидом Марджессоном и двумя основными кандидатами в преемники, Галифаксом и Черчиллем, состоялась судьбоносная встреча. Каждый из участников записал воспоминания о случившемся, которые существенно разнятся в деталях, но сходятся в главном[26]. Самым очевидным кандидатом являлся Эдуард Вуд, лорд Галифакс, министр иностранных дел в кабинете Чемберлена. Родовитый аристократ, человек опытный, проверенный, надежный и уважаемый, он являлся одним из ведущих умиротворителей, и порой ему было свойственно странное безволие. Его поддерживали большая часть консерваторов, Чемберлен и король. Заместитель Галифакса, Рэб Батлер, потратил предыдущий вечер на то, чтобы убедить шефа занять пост премьера. Лейбористы равнодушно относились к обоим кандидатам. Черчилль, вернувшийся в кабинет с объявлением войны, был политиком активным, боевитым, невероятно предприимчивым и популярным в народе, но консерваторы видели в нем крайне вероломного человека, бывшего либерала, опасного авантюриста, имевшего (что было правдой) сомнительных друзей.

Но Галифакс не стал сражаться за кресло и согласился работать под началом Черчилля. Он, видимо, осознал, что не обладает необходимыми качествами для титанической битвы, готовой вот-вот разразиться: уже на следующий день немцы вторглись в Голландию, Бельгию и Францию. Еще в период кризиса с ним случались приступы кишечных колик, вероятно, психосоматического характера. Он с достоинством отошел в сторону. Черчилль стал премьер-министром и вошел в палату общин под громкие аплодисменты лейбористов, примеру которых последовали лишь немногие консерваторы. Последним потребовалось немало времени, чтобы полюбить его.



Черчилль немедленно назначил новый военный кабинет в составе нескольких министров, непосредственно руководивших ведением войны. Помимо него, от консерваторов туда вошли Галифакс и Чемберлен, хотя другим видным умиротворителям пришлось уйти (сэр Сэмюэл Хор неожиданно для себя был назначен послом во франкистской Испании). Черчилль ввел в военный кабинет двух лейбористов: лидера партии Клемента Эттли и его заместителя Артура Гринвуда. Это было больше, чем заслуживали лейбористы, учитывая их представительство в парламенте, но шаг оказался мудрым – недаром Черчилль сорок лет занимался политикой, – так как оба принадлежали к числу противников умиротворения и поддерживали решительные меры военного характера. Так Черчилль получил большинство в военном кабинете, а кроме того, Чемберлен, несмотря на тяжелую болезнь, проявил невиданную ранее твердость. Без нее было не обойтись. К концу мая 1940 года английские и французские войска стремительно отступали, британцы отходили к Дюнкерку. В этот момент немцы предложили мир (и сделали это вторично в том же 1940 году). Суть предложения сводилась к тому, что Гитлер, не желая воевать против братского арийского народа, готов оставить в покое Британскую империю в обмен на свободу рук в Европе. Галифакс был склонен согласиться: война на Западе казалась проигранной и, вероятно, пришло время договариваться во избежание дальнейшего кровопролития. Но Черчилль возражал, утверждая, что мирный договор неизбежно поведет к владычеству Германии над Англией и что последняя, опираясь на флот, авиацию и поддержку (не всегда чистосердечную) стран империи, защищенная Проливом, сумеет отразить вторжение. Черчилль взял верх в споре и заручился полной поддержкой кабинета. Остальное принадлежит истории.



Если бы премьер-министром стал Галифакс, исход наверняка был бы совсем иным. Он бы назначил другой военный кабинет, с другой расстановкой сил. Вполне вероятно, что после капитуляции Франции дело дошло бы до мирных переговоров. При таком раскладе, как мне кажется, в обеих партиях произошел бы раскол и меньшинство лейбористов образовало бы с большинством консерваторов коалицию в поддержку мирного договора. Я уверен, что Георгу VI, в соответствии с конституцией, пришлось бы поддержать решение правительства и он оставался бы на троне, пусть и все менее охотно по мере укрепления режима. Я не допускаю мысли о том, что немцы в случае капитуляции или поражения Британии восстановили бы на престоле Эдуарда VIII, хотя нацисты явно задумывались об этом. Да, Эдуард был настроен профашистски, но многие в Англии осуждали его за отречение. К тому же, будучи человеком вздорным и недалеким, он стал бы головной болью для любого правительства.

Сложно сказать, как сложилась бы карьера тех или иных государственных деятелей Британии. Даже если люди давно умерли, не хочется вешать на них незаслуженный ярлык. Мне кажется, что, столкнувшись с последствиями мирного договора при обстоятельствах, описанных в книге, Галифакс ушел бы в отставку под воздействием чувства вины и отчаяния. Чемберлен умер в конце 1940 года. Что касается другого вероятного преемника Галифакса, сэра Сэмюэла Хора, я отдаю себе отчет, что непосредственное соприкосновение с фашизмом в Испании превратило его в убежденного антифашиста. Я вывел Герберта Моррисона, антифашиста, при этом считавшего себя реалистом и снедаемого жаждой власти, как лидера меньшинства лейбористов, поддержавшего мир и, подобно Галифаксу, позднее ушедшего в отставку от отчаяния. Зато Ллойд Джордж, я убежден, с удовольствием взял бы власть после долгого перерыва, а его симпатии к Гитлеру не вызывают сомнения.

Что до преемника Ллойд Джорджа в «Доминионе», то если вам нужен умиротворитель, жаждущий власти, фанатичный сторонник единства Британской империи, готовый отгородиться тарифами от остального мира, безнадежно коррумпированный и беспринципный (в его родной Канаде имелись подозрения насчет того, как сколотил он свое состояние), то наиболее очевидным кандидатом будет Макс Эйткен, лорд Бивербрук. Клемент Эттли, не разбрасывавшийся попусту подобными словами, говорил, что Бивербрук – единственное воплощение зла, которое ему доводилось видеть. Это мнение разделяли и другие[27], хотя Черчилль время от времени держался с Бивербруком по-дружески. Бивербрук, надо отдать ему должное, никогда не был активным антисемитом, однако недолюбливал евреев и не считал этот вопрос существенным для себя. После Великой войны, до начала тридцатых, это был образчик газетного магната, успешно вмешивающегося в политику, и Стэнли Болдуин смело припечатал его, назвав владельцев газет людьми, имеющими «власть без ответственности – привилегию, веками принадлежавшую проституткам». Ни один медиамагнат не имел подобной силы до тех пор, пока Маргарет Тэтчер после победы на выборах в 1979-м (а за ней Тони Блэр и Алекс Сэлмонд из ШНП) не начала усиливать влияние Руперта Мердока.

Энох Пауэлл всегда был самым фанатичным из британских националистов, В шестидесятые он сделался крайним изоляционистом, но, работая в Исследовательском департаменте консервативной партии в конце сороковых, проявил себя как пылкий империалист. В 1946 году он прислал Черчиллю, тогда лидеру оппозиции, меморандум, в котором советовал военным путем вернуть Индию, и Черчилль усомнился в его душевном здоровье. Впрочем, Рэб Батлер успокоил его на этот счет[28]. Пауэлл кажется мне самым очевидным кандидатом на пост министра по делам Индии. Рэб Батлер возглавил впоследствии умеренных консерваторов, но до 1939 года принадлежал к рьяным умиротворителям – что стоило ему долгой враждебности со стороны Гарольда Макмиллана, ненавидевшего фашизм.

Шотландская национальная партия возникла в 1934 году вследствие слияния двух меньших по размеру партий: правой Шотландской партии и левой Национальной партии Шотландии. Новая партия, оставаясь немногочисленной, включала тех, кто симпатизировал фашизму, но не имела общей позиции по главным вопросам текущей политики: массовой безработицы, продолжавшейся депрессии и ухудшавшейся международной обстановки, за исключением свойственных всем националистическим и фашистским силам представлений о том, что националистическая позиция способна высвободить мистический «национальный дух», который сам по себе решит все проблемы. Борьба против фашизма не являлась приоритетом для ШНП: в 1939 году члены партийной конференции проголосовали против призыва в армию. Ее лидер Дуглас Янг был арестован за отказ идти служить – он заявлял, что решать этот вопрос должно шотландское правительство, а его не существует. Решение ШНП в 1939 году и последующее ее поведение показывают, что борьба с фашизмом не была важна для них, хотя остальные британцы, включая мою мать-шотландку и отца-англичанина, либо трудились до кровавых мозолей, либо сражались с оружием в руках против величайшей за все время угрозы для мировой цивилизации.

В моей альтернативной вселенной ШНП раскололась: правое крыло поддержало правительство Бивербрука в обмен на возвращение национальных символов вроде Скунского камня и туманные обещания автономии или даже независимости. Как говорит в книге Гюнтер, опора на местных националистов, от Бретани до Хорватии, являлась важной частью нацистской политики в Европе.



В 1980-е годы возникла новая школа историков, критиковавших решение Черчилля вести войну любой ценой, на этот раз – с правых позиций. В 1993 году вышла книга Джона Чармли «Черчилль: Конец славы»[29], после чего Алан Кларк, скандальный парламентарий-консерватор, поместил в «Таймс» статью, где ставился вопрос: не лучше ли было бы заключить мир с Гитлером в 1940 году? Кларк утрировал слова Чармли, в чьей книге тем не менее оспаривалась политика Черчилля – вести войну любой ценой: «В международных делах Советы и американцы поделили мир между собой, во внутренней политике социалисты пожали плоды усилий Великой коалиции (1940–1945)»[30].

Рассмотрим сначала второй тезис. Правительство Эттли в 1945–1951 годах находилось у власти по воле избирателей, а не Черчилля. Являются ли создание социально ориентированного государства, введение всеобщей занятости и частичная национализация экономики злом или благом – вопрос спорный. (Я изобразил в романе, как, по моему мнению, жил бы простой народ при правительстве, не делающем ничего из перечисленного выше.) Но мир с Гитлером, который наверняка сделал бы Англию немецким сателлитом в Европе, на мой взгляд, стал бы концом не только британской славы, но и британской демократии. Что, к примеру, могло случиться (как, похоже, произошло в моей книге во время выборов 1950 года), если бы выборы выиграла партия, возражавшая против мирного договора?

Чармли признает, что в 1939 году империю, особенно Индию, уже невозможно было сохранять в течение долгого времени, и обвиняет Черчилля в неспособности уяснить этот факт. Это вполне справедливо. Однако правительству, которое приняло бы предлагавшиеся в 1940 году условия мира, неизбежно пришлось бы в большей степени полагаться на империю, если говорить об экономике. Беспорядки в Индии только усилились бы, если бы Британия объединилась с нацистами, а развал «старого» Содружества стал бы очевидной перспективой. Новозеландцы особенно резко осудили бы связи с нацистами.

Справедливо (это служит самым веским аргументом для тех, кто не считает Вторую мировую «хорошей войной»), что победа Сталина превратила Советский Союз во вторую державу мира и отдала под его контроль Восточную Европу, подвергавшуюся в послевоенные годы жестокому угнетению и экономической эксплуатации. Тем не менее, если бы Гитлер получил свободу рук в Восточной Европе и в России, судьба этих стран оказалась бы гораздо более тяжелой. Чтобы в 1945 году положить конец войне в Европе, потребовались совместные усилия Англии, России и США. К тому времени состоялся холокост, погибли двадцать миллионов советских граждан, в том числе немало мирных людей, а также два миллиона поляков и множество других восточноевропейцев. Если бы Россия сражалась против Гитлера в одиночку, война затянулась бы на долгие годы, а потери были бы неизмеримо больше. Гитлер планировал истребить население Ленинграда и Москвы – около семи миллионов человек – и поработить или уничтожить всех русских и поляков, которые не смогли бы доказать свое арийское происхождение.

Войну в России, как я считаю, нельзя было выиграть военным путем: территория страны была слишком велика, а все население проявляло враждебность – не потому, что русские любили Сталина, а потому, что Гитлер собирался убить или поработить их всех. Они попросту сражались за свою жизнь, как делали поляки, отчаянно сопротивлявшиеся попыткам заселить часть их страны немцами. Я думаю, что результат был бы именно таким, как изображено в книге: в Европе к востоку от Германии идет бойня, «правильная» война совмещается с бесконечной партизанской борьбой – Вьетнам в невообразимом масштабе. Если кто-то считает, что сохранение некоей гипотетической «британской славы» стоило того, я не разделяю его мнения.

Остается вопрос о том, как капитуляция англичан отразилась бы на Америке. Лишившись потенциального военного плацдарма в Европе, Америка вполне могла бы повернуться к ней спиной и пойти на сделку с японцами. А это, в свою очередь, сделало бы войну Японии против Китая, во многом похожую на советско-германскую по своим масштабам и своей жестокости, еще более затяжной.

Таким образом, несмотря на ужасы сталинского правления в Советском Союзе и в Восточной Европе, ставшие следствием русской победы, я склонен полагать, что капитуляция Англии еще более осложнила бы ситуацию в мире, не говоря уже о продолжающемся господстве фашистов в Западной Европе.



Гитлер верил, что его рейх простоит тысячу лет. Это было маловероятно. Фюрер намеренно выстроил систему власти, при которой он стоял над противоборствующими группировками. Он едва ли протянул бы долго: большинство историков сходится во мнении, что в последний год жизни у него наблюдались симптомы рано начавшейся и быстро прогрессировавшей болезни Паркинсона. В моей книге болезнь к 1952 году вошла в тяжелую стадию, стремительно развиваясь. Если бы Гитлер умер или потерял дееспособность, неизбежно разгорелась бы борьба между конкурирующими группировками, особенно между армией и СС. В реальном мире военные предприняли попытку убить Гитлера в 1944 году, когда стало ясно, что война проиграна. Заговор 1944 года не удался, но если бы он увенчался успехом, гражданская война между военными и эсэсовцами была бы весьма вероятной[31]. Мне кажется, она была бы еще более вероятной, если бы фюрер скончался в 1952 году: недовольных военных, которые были и в 1944 году, стало бы намного больше, если бы безнадежная война в России продлилась еще восемь лет.

Нацистский режим, вопреки укоренившемуся мифу, всегда был нестабильным в своей основе. Как и сталинская диктатура – после смерти вождя режим претерпел серьезные перемены и стал гораздо менее кровавым, хотя и остался в экономическом плане чисто коммунистическим и сурово карал своих подданных и вассальные страны за любое отступление от намеченной линии.



Поэтому я считаю, что в конечном счете Вторая мировая война была все-таки «хорошей» войной. Западная Европа действительно вступила на «залитые солнцем высоты», которые обещал Черчилль, и долго оставалась там. Но ничто не может длиться вечно, и к моменту, когда я пишу эти строки, в августе 2012 года, Европа стоит на пороге экономического и политического кризиса. А на другой стороне континента наблюдается новый подъем национализма и ксенофобии. Европейская история первой половины XX века, если вынести за скобки Россию, – это история торжествующего национализма. Соперничество между крупнейшими странами с их национальными устремлениями достигло кульминации в войне 1914 года, и национальный дух раздувал огонь этой войны еще четыре года, несмотря на беспрецедентные потери. Храбрецов вроде лорда Ленсдауна в Англии, осмелившихся заикнуться о перемирии, отправляли в отставку или поступали с ними еще хуже. Великая война увенчалась Версальским миром, обозначившим торжество национализма малых народов. На обломках старых империй выросли новые государства, и большинство их принялись угнетать национальные меньшинства, особенно евреев; закончилось это образованием националистических диктатур. Как в больших, так и в малых европейских государствах национализм породил уродливых отпрысков: фашизм, основанный на организованном почитании нации, и нацизм, возвеличивавший не только нацию, но и расу.



После Второй мировой войны национализм не умер. Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть на Францию де Голля или на антикоммунистические движения в Восточной Европе, но он по большей части стал менее яростным, менее ксенофобным. Но теперь он вернулся в самом неприглядном своем обличье: по всей Европе, во Франции, Венгрии, Греции, Финляндии и даже в Голландии – и, что, наверное, пугает сильнее всего, в России, – откровенно националистические, антииммигрантские, а иногда открыто фашистские партии вновь становятся серьезной силой в политике. А ужасная история Югославии в 1990-е годы служит напоминанием о том, какие кровавые формы способен до сих пор принимать европейский национализм.



У меня разрывается сердце – в буквальном смысле, – когда моя родная Британия, меньше других стран подверженная проявлениям национального экстремизма между двумя мировыми войнами, стремительно подпадает под влияние националистических партий. Самые крупные из них не исповедуют расизм, но считают, что национальная идентичность имеет фундаментальное, определяющее значение в политике. Существует атавистическое мнение, будто национальное единство способно защитить людей от угнетения – национализм всегда ищет внешних врагов – и решить все их проблемы. Партия независимости Соединенного Королевства обещает наступление золотого века, стоит Британии всего лишь выйти из Европейского Союза. (Куда? Чтобы торговать с кем?) По крайней мере, ее деятелям хватает честности, чтобы признать свою приверженность к особому виду политической экономии, основанной на еще одной современной догме: «чистый» свободный рынок способен положить конец любым экономическим проблемам. Эта догма не раз доказывала свою неэффективность и пагубность, как, например, в России.

Куда более ощутимую и значимую угрозу для всей Британии представляет Шотландская национальная партия, которая ныне находится у власти в Эдинбурге, вновь ставшем местопребыванием правительства. Как было всегда, ШНП является партией без политиков в общепринятом смысле слова, что позволяет ей перемещаться на правый фланг (как в 1970-е годы), на левый (как в 1980-е и 1990-е годы) или быть в центре (как в наши дни), если, по мнению ее лидеров, это поможет Шотландии обрести независимость. В своем стремлении к власти они готовы пообещать что угодно кому угодно. Это очень ловкие политические манипуляторы. Находясь во власти, они подают себя как компетентных и прогрессивных демократов (и многие из них являются таковыми), но в основе, как всегда, лежит тяга к мистическому торжеству независимости, неизменно свойственная этой партии. Стоит им дорваться до управления независимым государством, как низложить их будет крайне трудно. Я совершенно не понимаю, как люди, считающие себя прогрессивными, способны поддерживать партию, среди основных сторонников которой числятся исповедующее правые взгляды семейство Саутер, владеющее транспортной корпорацией «Стейджкоуч», и Руперт Мердок. Подобно всем, кто воображал, будто сможет прокатиться верхом на тигре национализма, им предстоит убедиться в своем горестном заблуждении.

У ШНП нет отчетливой позиции по важнейшим политико-экономическим вопросам, определяющим жизнь людей, и никогда не было; основа ее позиции – древний миф о том, что пробуждение национального самосознания способно сделать всех счастливыми. Они обещают режим с минимальным регулированием и минимальными налогами, чтобы угодить правым, и сильное социальное государство, чтобы угодить левым. Продажа нефти не способна разрешить проблем, и, как показывают расчеты, независимая Шотландия начнет свою жизнь с бюджетного дефицита.

Достаточно беглого взгляда на историю этой партии, чтобы понять: ШНП никогда не интересовали практические последствия независимости. Для нее важен идеал нации, а не жители страны. Они игнорируют или отметают жизненно важные вопросы, касающиеся экономики или членства в ЕС. Недавно, до кризиса в еврозоне, они бодро разглагольствовали о переходе независимой Шотландии на евро (избегая при этом говорить о важной проблеме: как независимая Шотландия и, возможно, остальные территории Соединенного Королевства будут вновь обретать членство в ЕС – здесь полно подводных камней юридического свойства). До 2008 года они утверждали, будто банковский сектор станет ядром независимой шотландской экономики, предсказывая Шотландии такое же будущее, как Ирландии и Исландии, – незадолго до экономического краха в этих странах. Теперь они толкуют о сохранении фунта при независимой экономической политике. (Как это работает? С какой стати остальная часть Соединенного Королевства позволит им делать, что они хотят? Можно ли назвать это реальной независимостью?) Но практические проблемы реального мира никогда не интересовали партии, основанные на национализме. Напротив, политики-популисты вроде Алекса Сэлмонда предлагают людям повернуться спиной к реальным социально-экономическим вопросам, искать утешения в романтизированном прошлом и в общих для всей нации – зачастую вымышленных – обидах. В национальных проблемах всегда виноват кто-нибудь другой. Разделить британскую экономику и британский долг после трехсот лет тесного единства не поможет никакая расчетная формула. Споры уже ведут к разладу и нарастающей национальной напряженности по обе стороны границы. Вот к чему всегда приводит национализм, вот чем он подпитывается. И все эти раздоры, все это озлобление лишены какого-либо смысла.

Тем временем ШНП разглагольствует относительно референдума о независимости, чтобы обеспечить для себя максимум поддержки, для чего они пускают в ход годовщину битвы при Баннокберне и снижают избирательный возраст – шестнадцати- и семнадцатилетние, согласно опросам, в наибольшей степени готовы голосовать за ШНП. Это сильно смахивает на электоральные манипуляции правящей партии с целью сохранить и укрепить свою власть. Бог свидетель, этому есть достаточно примеров в современной европейской истории. Джон Грей недавно написал, что, хотя диктатуры образца 1930-х годов едва ли вернутся, «токсичные демократические режимы, основанные на национализме и ксенофобии, могут возникнуть в целом ряде стран и долго удерживать власть»[32]. Шотландцы по праву гордятся, рассматривая свою страну в европейском контексте. И этот контекст сегодня именно таков.



Шотландия и Англия три с лишним столетия были едины в политическом и экономическом отношении. Они не вели между собой войн с XVII века. Гражданская война XVII века и якобитские войны XVIII столетия во многом были замешаны на национализме, но главной причиной разногласий были характер королевской власти и ее отношения с парламентом, обществом и религией: это касалось всех народов Британских островов. Разумеется, это не та историческая правда, которую одобряет ШНП. Ее деятели стремятся одурманить людей историческими легендами, настоянными на священных для шотландцев местах (вроде Баннокберна) и мифах. Эти вещи суть мертвая, пустая сердцевина национализма. Утверждается, что они уникальны в каждой стране, но на самом деле они везде удручающе схожи. Британцы вместе пережили все хорошее и плохое, связанное с первой промышленной революцией, становлением и падением Британской империи, двумя мировыми войнами. С 1930-х годов линия, разделявшая Британию в экономическом плане, проходила не по границе Англии и Шотландии, а между юго-востоком Англии и остальной страной. Надо думать, миллионы британских англо-шотландцев вроде меня предпочли бы сохранить свою идентичность.

В целом разногласия между шотландцами и англичанами в недавнее время были довольно слабыми. Как я считаю, те и другие, по крайней мере, очень хорошо научились сглаживать противоречия, порождаемые особенностями двух национальных культур. Однако за добродушным пустозвонством популиста Алекса Сэлмонда скрывается перспектива раскола Британии, уже сейчас создающая новую культуру враждебности и обид по обе стороны границы. Я всем сердцем надеюсь, что шотландцы решат остаться в составе Британии, и тогда хотя бы один националистический призрак Европы, появившийся на моих глазах, исчезнет. Если эта книга раскроет хотя бы одному человеку глаза на опасность, которую несет националистическая политика Шотландии и остальной Европе и он скажет «нет» на референдуме о независимости Шотландии, значит мой труд не пропал даром. Репутация прочих партий в Шотландии в последнее время не слишком хороша, но это не повод проголосовать за нечто еще худшее, причем без права исправить ошибку. И любая партия, которая рассматривается многими ее членами как «националистическое движение»[33] – например, ШНП, – должна вызывать мурашки у каждого, кто помнит, что́ зачастую означали эти слова в Европе.