– О, какая прелесть, – сказал он, усаживаясь за стол. – И даже ваза с цветами!

– Это ведь наша первая суббота в статусе пожилой пары, – пошутила она. – Я подумала, это надо отметить.

– Дорогая, ты никогда не станешь пожилой.

Мерси развернула салфетку, расстелила на коленях.

– Кстати, о старости, – заметила она. – Боюсь, мне предстоит слоняться без дела, раз уж больше не о ком заботиться.

– Но у тебя есть я!

– Да, но… мне пришло в голову, что я могла бы заняться развитием своих художественных навыков.

– Великолепная идея, – согласился он, накладывая себе горчицы.

– Даже попробовать зарабатывать этим, если получится.

Робин отставил баночку с горчицей:

– Мерси, у нас нет проблем с деньгами. Тебе незачем работать.

– О, я же не собираюсь выходить на работу! Я просто подумала, что могла бы продавать свои картины.

Робин нахмурился:

– Ладно, дорогая, но я не уверен…

– Давай я тебе объясню. Ты же знаешь, как люди гордятся своими домами. Даже мы с тобой! Как я радовалась, когда наша глициния у крыльца начала цвести и прохожие останавливались и говорили, какая красота.

– Помню, но…

– Ну вот! Портрет дома! Понимаешь? Портреты домов! Я придумала рекламу, вроде, скажем, «Художник придет в ваш дом и откроет его ауру».

– Это что за штука такая?

– Это особые, уникальные черты. Как тебе объяснить… Ну вот, к примеру, если бы я рисовала наш дом, то изобразила бы ту самую глицинию. Или помнишь ту картину, со стульчиком Робби в столовой?

Он вопросительно вскинул голову.

– Там сама комната очень приблизительно изображена, в общих чертах, а акцент на высоком стульчике, его ножках, которые прорисованы детально, будто бы выгравированы.

– Выточены, – вставил Робин.

– Правильно, выточены, и плюшевый зайчик Робби валяется внизу.

– Я понимаю, о какой картине ты говоришь, – сказал Робин, но все еще продолжал хмуриться.

– Я показала бы ее клиентам и спросила: «А что есть такого особенного в вашем доме? Хотите, я это нарисую?» И, думаю, им было бы важнее, чтобы я сама уловила дух дома. Чтобы я прочла их дом, как читают гороскоп или линии на ладонях, и сказала бы: «Вот она, душа вашего дома. Его отличительная черта. Его суть».

– Ясно. – Лоб Робина разгладился, он кивнул: – Да, конечно, дорогая. Отлично, займись этим.

И, подхватив вилку, принялся намазывать горчицей сардельки.

– К сожалению, это означает, что мне придется больше времени проводить в студии, – осторожно произнесла Мерси.

– Ну, у тебя теперь полно времени.

– Может, иногда даже оставаться там на ночь.

– Для чего это? – Он отложил вилку.

Так, самая сложная часть.

– Понимаешь, когда я начинаю работу и вся поглощена ею, погружена в нее…

– Хм.

– Вот я и подумала, что если у меня под рукой в студии будет одеяло, я могу просто прилечь на кушетку и вздремнуть, вместо того чтобы тащиться домой по темноте.

За столом повисло молчание, если не принимать в расчет Синатру, напевавшего Strangers in the Night.

– Мерси, – наконец проговорил Робин. – Ты уходишь от меня?

– Нет, что ты! – И она потянулась через стол нежно взять его за руку. – Нет, дорогой, я никогда от тебя не уйду! Как ты мог такое подумать?

– Но ты говоришь, что больше не хочешь спать со мной.

– Я имела в виду – только иногда. Если у меня вдруг будет срочный заказ или в этом роде.

Робин молчал, внимательно изучая ее лицо. Губы его слегка приоткрылись, он явно был потрясен услышанным. Ей стало ужасно жалко мужа. Мерси крепче сжала его руку:

– Родной мой. Ты же мой муж. Неужели я могу оставить тебя?

– Но никто не устанавливает жесткие сроки для какой-то картины, – возразил он.

Жалость мгновенно улетучилась. Она отпустила руку Робина.

– У художников тоже бывают дедлайны.

– Это просто твой способ меня бросить.

– Вовсе нет, это мой способ обрести немного… независимости.

– Ты хочешь быть независимой? – поразился он. Само слово он произносил так, словно брезговал им, считал его непристойным.

– Робин. Послушай. Помнишь свадьбу Элис, когда она составляла список гостей? И она мне сказала: «Новая жена отца Кевина, кажется, совсем простушка, не могла бы ты взять ее под крыло, развлечь всякими разговорами о хозяйстве, хорошо?»

– И что…

– Как будто бы я тоже совсем простушка! Понимаешь?

– Она вовсе не имела в виду…

– Она пригласила других учителей и даже директрису школы, «но слава богу, ты будешь рядом», говорила она, потому что я-то всего лишь домохозяйка.

– Это просто слова, – постарался успокоить жену Робин. – Она не хотела тебя обидеть. А я просто сантехник, и что? Мы все наклеиваем ярлыки на других людей. Это лишь символ, обозначение, и ничего больше.

– Это символ, означающий «никто». Понимаешь?

Хватит уже повторять «понимаешь», поскольку проблема именно в том, что он не понимает, вообще не соображает, о чем речь.

– Я не переживу, если ты бросишь меня, Мерси.

– Да не собираюсь я тебя бросать. Обещаю.

– Не уверен.

«Дуби-дуби-дуу», – напевал Синатра.

Болван.

* * *

Какое-то время Мерси продолжала ночевать дома. Она вставала утром, готовила Робину завтрак, прибиралась и хлопотала, пока муж не отправлялся на работу. «Да иди уже, иди! – мысленно внушала ему она. – Сколько можно собираться?» А едва он выходил за порог, она срывалась к себе в студию. Перевозить туда больше ничего не нужно было. Все существенные вещи уже на месте, и даже те, что она считала излишними, поскольку представляла течение своей будущей жизни исключительно в пространстве пустой комнаты. С некоторым раздражением Мерси обнаружила, что часть барахла все же просочилась, по необходимости: чайник на плитке, посудное полотенце на краю раковины.

Она успела распространить довольно много своих открыток. И даже получила ответ, не по телефону, а лично, когда одна из покупательниц случайно заметила, как Мерси прикрепляет свою визитку в химчистке.

– Вы рисуете портреты домов? – спросила женщина.

– Да! – радостно ответила Мерси. – А вам это интересно?

– Знаете, я спрашиваю, потому что мы с мужем только что купили дом в Гилфорде.

– Я могла бы его нарисовать! – предложила Мерси. – Приеду к вам, пройдусь по дому, почувствую его индивидуальность…

– О, я пока только думаю об этом…

– Возьмите визитку. – Мерси вложила даме в руку одну из своих открыток. – Здесь номер телефона моей студии, почти всегда меня можно там застать. Если сразу не отвечу, просто перезвоните еще разок.

И ушла, чтобы не показаться слишком навязчивой. Но два дня спустя дама и в самом деле перезвонила. Сказала, что как только они сделают в доме ремонт и устроят там все так, как им хочется, они, вероятно, пригласят Мерси, и Мерси согласилась, что это прекрасный вариант, что нужно дать дому время обрести его истинную сущность.

– Истинную сущность, – задумчиво повторила дама, и одобрение, прозвучавшее в ее тоне, вселило в Мерси надежду.

А Дэвид меж тем так и не писал. Мерси отправила пару писем с конкретными вопросами: «Как у тебя с математикой?»; «Ты ладишь с соседом по комнате?» – но не получила ответа. Обычное дело, как сказал Робин. «Мальчик хочет отстраниться от нас, – объяснял он. – Я тебе говорил, что так и будет».

– О, Робин! Как ты можешь даже произносить подобное! Он всегда был так близок с нами!

– Да сразу после начальной школы не был он близок, – возразил Робин, и Мерси сменила тему, потому что насчет Дэвида они с Робином никогда не сходились во мнениях.

Элис и Лили тоже не получали от него вестей. Но сестры беспокоились гораздо меньше, поскольку у каждой были свои проблемы. Маленькая Робби заболела краснухой, и Элис три ночи подряд не спала. До Лили почти невозможно было дозвониться, а когда она все же снимала трубку, то отвечала коротко «нет» – нет, она не получала писем от Дэвида, и нет, она не приняла никакого решения. До свидания.

А потом, вечером пятницы ближе к концу месяца, когда Мерси с Робином смотрели по телевизору местные новости, Лили позвонила в дверь. (Обычно за Лили такого не водилось, она всегда просто открывала дверь и входила.) Открыл ей Робин, и Мерси услышала его радостное «Лили!», а следом озадаченное «Привет?».

Мерси вскочила с дивана и поспешила на помощь. Лили как раз представляла мужчину средних лет, в строгом костюме.

– Папа, это… привет, мам! Мама и папа, это Моррис Дрю.

– Привет, Моррис, – вопросительно приветствовал Робин.

Мерси пришлось выступить на передний план и протянуть руку Моррису:

– Здравствуйте, Моррис. Пожалуйста, проходите.

Пожатие Морриса было крепким и деловым. Совершенно обычный мужчина – среднего роста, слегка полноват, круглые очки с толстыми стеклами, – и Мерси поняла, что трудно будет запомнить его лицо.

– Очень приятно, миссис Гарретт, – сказал он. Выговор абсолютно бесстрастный, как у дикторов радио.

Входя, Моррис символически пошаркал подошвами по коврику, хотя на улице было сухо. Мерси пробежала вперед выключить телевизор. (Вроде в Друид-Хилл-Парке заметили человека, похожего на волка.)

– Что ж… – Робин деловито потер ладони. Лили с Моррисом уселись на диван бок о бок. Робин предпочел свое кресло, но вместо того, чтобы расслабленно откинуться на спинку, напряженно выпрямился, словно готовясь вскочить по тревоге в любой момент. Мерси выбрала кресло-качалку.

– У нас с Моррисом есть для вас новости, – выпалила Лили. – Мы женимся.

– Как это… – обалдел Робин.

«Как это увязать с тем, что ты уже замужем?» – хотел он сказать. Мерси же знала вполне достаточно, чтобы, в свою очередь, поинтересоваться браком Морриса. Вообще-то многое нужно было объяснять, улаживать и устраивать. Но Лили, должно быть, решила, что самый простой вариант – пропустить все эти детали.

– Это не прямо сейчас, – продолжала она. – Но я подумала, лучше вам быть в курсе. Моррис пока мониторит рынок жилья, выбирает нам дом.

Робин молча вытаращился.

Мерси ринулась на амбразуру.

– Когда вы найдете подходящее жилье, – сказала она, – я обязательно напишу его портрет в качестве свадебного подарка.

– Чего? А, ладно. – Лили не стала задавать лишних вопросов. – Спасибо, мам.

И Моррис добавил:

– Благодарю вас, миссис Гарретт.

* * *

Видимо, подход Лили сработал. Все неудобные вопросы и препятствия исчезли.

Как минимум внешне исчезли. Оставшееся время их визита Робин хранил молчание, предоставив Мерси поддерживать беседу, а когда Лили собралась поцеловать отца на прощанье, молча встал и подставил щеку. Но в действительности он был страшно возмущен и расстроен и, как только за гостями закрылась дверь, стремительно обернулся к Мерси и напустился на жену, как будто это она была во всем виновата.

– Что здесь происходит? – негодовал он. – Как это замужняя женщина может заявиться на порог родительского дома и представить своего жениха, а мы и глазом не моргнули?

– Дорогой, – попыталась успокоить его Мерси, – со стороны никогда и никто не поймет, что там на самом деле происходит внутри, ты и сам это прекрасно знаешь.

– Не знаю я ничего подобного, – пыхтел в ярости Робин.

Разумеется, он не знал. Их собственный брак прозрачен как стекло, ясен, как открытая книга, и является именно тем, чем выглядит. Если не считать того факта, что вот уже несколько ночей Мерси провела в другом доме.

В первый раз она сказала мужу, что, возможно, задержится, потому что работает над замысловатой картиной. Во второй раз – примерно неделю спустя – сказала то же самое. Прокатило. В этом был расчет. Она хотела, чтобы он начал мало-помалу привыкать. Сработало, потому что когда Мерси осталась ночевать в студии в третий раз, ничего не объясняя заранее, Робин даже не позвонил узнать, где она, и не заявился туда скандалить. Нельзя сказать, что муж был рад такому положению дел. Робин встречал ее дома насупленный, обиженный и неприветливый, по утрам бросал на нее косые взгляды, открывал рот, чтобы заговорить, но обрывал сам себя.

Но Мерси всегда приходила по утрам. Старалась вернуться до того, как Робин проснется, и когда он спускался, на столе уже ждал завтрак.

В какой-то момент она намеревалась прекратить эту практику. Но еще не сейчас.

На следующий день после знакомства с Моррисом позвонила Элис.

– Итак! – начала она. И, не дождавшись ответа, продолжила: – Насколько я знаю, вас навещала Лили.

Элис и Лили никогда не были близки. Уж слишком ее дочери разные, считала Мерси. Но, видимо, они периодически обсуждали своих родителей – не в открытую, а среди прочего, полунамеками, как водится между сестрами и братьями, – поскольку Лили явно попросила Элис прозондировать почву. И сейчас Мерси отвечала уклончиво.

– Ну, хммм… – вот и все, что она выдавила из себя.

– Так что ты думаешь про Морриса?

– На вид приятный, – рассеянно заметила Мерси. – А ты с ним встречалась?

– Да.

Сколько раз? По какому поводу? Он показался ей симпатичным? Внушающим доверие? Что вообще она думает обо всем происходящем?

Мерси не задала ни одного из этих вопросов. Она сказала:

– Наверное, я приглашу его на общий семейный ужин.

– Ладно… – Элис ждала продолжения.

– Вы с Кевином свободны в это воскресенье?

– Мы собирались в гости к его матери.

– Тогда в следующее?

– В следующее можно.

– Хорошо. Я поговорю с Лили. – И Мерси попрощалась, так и не вынеся никакого вердикта по поводу Морриса.

Ей понравилось, как она провела этот разговор.

Вот только Робин был против семейного ужина.

– Погоди-ка, – сказал он, – это как? Ты собираешься пригласить в дом любовника своей дочери?

– Любовника! – всплеснула руками Мерси. Надо же, он знает такое слово. – Он ее жених, милый. Мы хотим приветствовать его как будущего члена семьи.

– Но как у нее может быть жених, когда у нее уже есть муж? Где тут место для БиДжея?

Робин всегда недолюбливал БиДжея. За глаза он звал его Элвисом. Когда БиДжей и Лили тайно поженились, Робин божился, что им «пришлось», и был крайне разочарован, когда никакого ребенка в итоге не оказалось.

А кстати…

Если бы Мерси могла хоть намекнуть на беременность Лили, возможно, он стал бы более покладистым.

С другой стороны, мог и взбеситься окончательно.

Именно такая возможность, а не столько ее обещание Лили удерживало Мерси от обнародования новости.

Она позвонила Элис и сказала, что семейный ужин придется отложить.

– Да? – Элис нужны были объяснения.

– Я все не могу сообразить, когда именно его устроить, – придумала Мерси и поскорее перешла к обсуждению успехов маленькой Робби.

Робби уже научилась вставать на ножки, подтягивая себя руками, но пока не понимала, как сесть обратно. И стояла, рыдая, в своем манеже в полном изнеможении, пока Элис не согнет ей коленки и не опустит на пол. После чего бедняжка тут же опять вставала. Элис могла рассказывать об этом бесконечно. И совершенно забыла про неудобную тему семейного ужина.

* * *

Женщину, которую Мерси встретила в химчистке, звали Эвелин Шепард, она позвонила в середине октября и пригласила Мерси осмотреть дом.

– Думаю, мы уже обустроились, – сказала она. – И я хотела бы понять, как вы предпочтете нарисовать наш дом.

– С радостью приду, – согласилась Мерси.

– Вот если бы вы могли заглянуть к нам, когда муж тоже будет на месте…

– Да, я могу.

– И, может, принесете несколько ваших работ для примера? Я показывала ему картину с вашей визитки, но…

– Конечно. Я принесу свое портфолио.

И Мерси сделала мысленную пометку порыться дома в ящиках письменного стола, где она хранила кожаную папку с работами, оставшимися со времен учебы в «Школе Ласалля».

Для встречи выбрали субботнее утро, а значит, в распоряжении Мерси была машина. Она припарковалась в конце квартала, чтобы составить себе более полное представление о пространстве, – хотела прибыть во всеоружии, так сказать. Дом оказался обычным трехэтажным особняком в колониальном стиле, красный кирпич и зеленые ставни. Ладно, неважно, она же все равно предпочитает интерьеры. Мерси нажала на кнопку звонка, а потом внимательно присмотрелась к нему. Зрение ее и в самом деле обострилось, она начала замечать мельчайшие детали. Но звонок был совершенно заурядным, белая пластиковая кнопка на медной пластинке.

Дверь открыла Эвелин Шепард:

– Доброе утро, миссис Гарретт!

– О, прошу вас, зовите меня Мерси.

– А я Эвелин. Входите!

На Эвелин были туфли на каблуках. В субботу, в собственном доме. Каблуки не очень высокие, но все равно. Она была чуть моложе Мерси, но выглядела уже почтенной дамой. Темные волосы тщательно завиты, а модное цветастое платье туго обтягивает талию.

– Кларенс? – позвала она. – Художница уже здесь.

Через просторный холл – персидский ковер, хрустальная люстра – она провела Мерси в гостиную, необъятную и официальную, с роялем в дальнем конце. Взгляд Мерси словно фотокамера – щелк, щелк, щелк – фиксировал все, что попадалось на глаза.

– Какой очаровательный у вас дом, – вежливо сказала она и села куда ей предложила Эвелин – на скользкий, обитый шелком диван, но тут же вновь встала, когда в комнату вошел Кларенс.

– О, Кларенс! – воскликнула его жена, словно удивляясь появлению супруга. – Это Мерси Гарретт, художница.

Кларенс был старше жены – седовласый и усатый, с пластроном, топорщащимся в расстегнутом вороте рубашки. Мерси до сих пор видела пластрон только в английских фильмах. И эта деталь придала ей уверенности. Она мгновенно все поняла про этих людей: недавно обосновались в доме, обставленном так, чтобы произвести впечатление, носят одежду, которая куплена специально, с целью соответствовать тому образу, который, по их мнению, от них требуется.

– У вас прекрасный дом, – повторила Мерси, и на этот раз голос звучал увереннее и она доброжелательно улыбалась.

Дальше было легко. Шепарды уселись по обе стороны от нее, а она вытащила из папки рисунки – застекленная терраса, кухонный уголок и то, что она назвала «музыкальной комнатой». (На самом деле никакая не музыкальная, а гостиная в доме Элис и Кевина, но Мерси инстинктивно подправляла свой словарь, дабы соответствовать обстоятельствам.) Всякий раз, как только основной элемент картины проступал сквозь окружающую размытость, Эвелин восклицала «Ах!», но Кларенс хранил молчание.

– А вот эта, – спросила Эвелин про так называемую музыкальную комнату, – с фотографией на краю стола? Полагаю, это портрет хозяина дома, я права?

Она имела в виду фото, стоящее рядом с большой ракушкой, – то ли отец Кевина, то ли его дядя, а может, еще кто-то – в армейской фуражке, воинственно смотрит из серебряной рамки, усеянной крошечными серебряными бусинами.

– Да, это предок со стороны мужа, – сказала Мерси и перешла к следующей картинке: их с Робином спальня. Прямоугольник кровати, косые линии досок пола, а затем фрагмент кресла-качалки, на ручке брошен пеньюар, каждая складка и шов скрупулезно выписаны.

– Сущность этого дома – пеньюар? – поинтересовался Кларенс.

– А вот здесь детская моей внучки, – показала Мерси. («Детская»! А что, неплохо звучит.) Кроватка Робби лишь схематично набросана отдельными линиями, зато плетеный тряпичный коврик, на котором она стояла, прорисован настолько тщательно, что на одном из жгутов ткани можно различить даже розовый бутон – лоскут от старого сарафана Мерси.

– Мне кажется, это так необычно… – со вздохом протянула Эвелин.

– А вы никогда не пробовали детально нарисовать всю картину, а не только одну ее часть? – спросил Кларенс.

– Ну конечно! – улыбнулась Мерси. – Но так может кто угодно. А я стремлюсь к несколько более содержательному изображению. Я хочу сконцентрироваться на одной-единственной детали, которая раскрывает душу дома.

Он явно встревожился.

– А если вы решите, что душа дома – это ванная комната или еще что-нибудь эдакое?

Мерси рассмеялась.

– Могу вас заверить, это маловероятно, – успокоила она.

Хотя на самом деле одна из картин, которую она не успела показать, изображала зеленую, обшитую вагонкой перегородку, отделявшую крошечный «туалет для прислуги» в мастерской у Робина. Она захлопнула папку и еще раз ослепительно улыбнулась Кларенсу:

– В любом случае вы всегда можете сказать «нет», когда увидите, что у меня получилось. У вас абсолютное право вето.

Эвелин выпрямилась, сложила ладошки и выжидательно посмотрела на мужа.

– Что ж… – вздохнул он. – И… могу я узнать, каковы ваши расценки?

Увидев рояль, Мерси прикинула, не поднять ли цену с одной сотни до двух, но, судя по всему, хозяин дома был не слишком высокого мнения о ее работе.

– Сто долларов, – пролепетала Мерси.

Кларенс взглянул на Эвелин.

– Хорошо, – согласился он. – Договорились.

– Да! – шумно выдохнула его жена.

– Разумеется, в случае одобрения того, что получится, – уточнил он.

– Разумеется, – согласилась Мерси.

* * *

Первого ноября, в воскресенье, Мерси позвонила Дэвиду. Она выбрала послеобеденный час, рассчитывая, что в это время сын с большей вероятностью будет у себя, но все равно парень, который снял трубку, довольно долго искал его. «Гарретт? – слышала она в трубке, а потом еще раз, чуть глуше: – Эй, Гарретт! Куда ты подевался, чувак?»

Она звонила из кухни и теперь, дожидаясь, села за стол. Хороший знак, подумала Мерси, что парень зовет Дэвида «чувак». Это подразумевает, что они друзья. Мерси хотела было поделиться этим соображением с Робином, но тот стоял спиной к ней перед открытым холодильником, как будто зашел в кухню исключительно взять что-нибудь перекусить. И Мерси вдруг почему-то разозлилась, передумала и промолчала.

Соединение оказалось параллельным – это когда в ваш разговор отчего-то прорываются другие разговоры с других линий. Мерси слышала чей-то тихий смех, неотчетливое «Что? Как?». Сколько же счастливой беззаботной жизни происходит где-то там.

– Алло? – Дэвид наконец взял трубку.

– Привет, милый!

– Привет, мам.

– Как поживаешь?

– Нормально. Что-то случилось?

– Ничего, кроме того, что от тебя ничего не слышно.

– А, да, прости. Я просто ужасно занят, правда.

– Много задают?

– Да, задают много, но я справляюсь.

– Приятно слышать.

– Как там все?

– У нас все хорошо! Хочешь поговорить с папой?

– Конечно.

– Робин? – позвала она, протягивая трубку. Робин отвернулся от холодильника с деланым удивлением. – Это твой сын.

Он захлопнул дверцу холодильника и медленно поплелся к жене, якобы нехотя, отчего она нетерпеливо цокнула языком.

– Алло? – И сразу же: – Ой, привет, сынок.

Довольно громкий голос Дэвида, и Робин ответил:

– Мы в порядке. А как у тебя?

Опять что-то говорит Дэвид.

– Спроси насчет Дня благодарения, – пронзительным шепотом велела Мерси.

– А? Что? Твоя мама спрашивает про День благодарения.

Бормотание в трубке.

– Да я не понял. Хочет знать, приедешь ли ты домой на праздник, полагаю, – усмехнулся Робин, и Мерси, не выдержав, вновь с досадой цокнула языком и выхватила трубку у мужа.

– Дэвид? Ты ведь знаешь, что на праздники будет ходить автобус? От колледжа до автовокзала Грейхаунд, в среду перед Днем благодарения.

– Да, но мне кажется, нет смысла ехать в такую даль всего на пару дней.

– Это не пара дней: среда, четверг, пятница…

– Я думал в это время разделаться с работой по истории, – промямлил Дэвид.

– А в Балтиморе ты разве не можешь этим заняться? – поинтересовалась Мерси.

Робин изучал выражение ее лица.

– Ну, здесь библиотека и все такое.

– Ясно.

– Как там Робби? Она уже научилась ходить?

– Ходить? Не знаю. Почти. – Какая трудная работа этот разговор. – Передаю трубку папе. – Она сунула трубку обратно Робину, но тот отодвинулся и протестующе замахал руками. Мерси опять прижала трубку к уху. – Кажется, он уже сказал все, что хотел.

– Окей, тогда пока, мам.

– Пока, дорогой.

Она повесила трубку.

– Он не приедет? – спросил Робин.

Мерси покачала головой.

– Ну, это естественно. У него там друзья, учеба…

– Я знаю.

– Вообще это очень хорошо.

– Я знаю.

* * *

А вот кто явился на День благодарения, так это Моррис Дрю.

Как-то утром Лили заявилась к Мерси прямо в студию – не застав ее дома, как она сказала, – и, едва усевшись на кушетку, тут же объявила, с чем пришла.

– Мам, – сказала она, – в этом году я не приду на День благодарения, если нельзя взять с собой Морриса.

Не то чтобы совсем неожиданно. Они, конечно, общались по телефону в последние недели – может, и не так часто, как хотелось бы Мерси, но вполне достаточно, чтобы она усвоила, что Лили и Моррис теперь настоящая пара, что БиДжей согласился на развод, как будто ему вообще все равно, а развод Морриса уже в процессе. Сейчас Лили сообщила, что они купили дом с тремя спальнями в Сидаркрофт и переедут туда, как только там поменяют крышу.

– Потому и вышло ужасно дешево, – рассказывала она. – Моррис выторговал грандиозную скидку. Он отлично разбирается в таких делах.

А как же бедная жена Морриса? И куда денется БиДжей? И что с ребенком?

Но спросить Мерси решилась только о малыше.

С ребенком все хорошо, равнодушно бросила Лили. (По ней все еще не видно было беременности, но ведь она носила свои обычные бесформенные блузы, так что наверняка не скажешь.) Лили вытащила из кармана полароидное фото: стандартный белый коттедж с навесом над крыльцом.

– На будущий год вы сможете прийти на День благодарения к нам, – мечтательно объявила она. – Разве не чудесно?

– Да…

– Но в этом году мы пока к гостям не готовы. – И сунула фотографию обратно в сумочку. – Я знаю, что ты собираешься сказать. Я в курсе, что папа злится. Вчера он мне сказал по телефону, что на День благодарения я могу прийти только вместе с БиДжеем. Как будто у меня есть такая возможность! БиДжей переехал в Феллс-Пойнт.

– Ты разговаривала с папой?

– Да, и он сказал, что ты работаешь допоздна. Он что, не передал тебе, что я звонила?

– Думаю, не успел, – смутилась Мерси. (Прошлую ночь она провела в студии и сегодня утром впервые не вернулась домой к завтраку.)

– Но ты же можешь переубедить его, мам, я знаю, что можешь. Можешь заставить его передумать. Он же вечно называл БиДжея безответственным, помнишь? А Моррис очень ответственный. Он будет настоящим кормильцем семьи и хорошим отцом, он всегда хотел детей. Ты же уговоришь папу разрешить нам прийти на День благодарения?

– Ну конечно, я его уговорю, солнышко, – успокоила ее Мерси и произнесла эти слова очень уверенно.

Робин ни при каких обстоятельствах не захочет утратить контакт со своей любимой дочерью. Семья для него важнее всего на свете! Потому что слишком большую часть своей молодости он был одинок.

– Ему просто нужно, – объяснила она Лили, – чтобы Моррис рассказал о себе чуть больше, наверное. Понимаешь, ты застала папу врасплох. Давай вот как поступим: вы сегодня вечером загляните к нам, мы с тобой оставим мужчин в гостиной, а сами уйдем готовить закуски. И Моррис сможет пока побеседовать с папой, объяснить, что он осознает, какой это для него шок, что он и сам никогда не думал, что так получится, но просто потерял голову, едва тебя увидел, влюбился без памяти, и все. А потом скажет про ребенка: он, мол, понимает, что момент не самый удачный, но он так взволнован, так дорожит тобой и ценит тебя, хочет целиком и полностью посвятить себя тебе… Ну ты понимаешь.

Лили горячо закивала:

– Да, это он может. Моррис мастак в таких разговорах.

Мерси не сомневалась. Жаль только, никак не могла припомнить его лица.

В общем, план сработал. Робин сначала сидел с каменной физиономией, даже вообще пытался сбежать на кухню вслед за Мерси и Лили, однако Мерси строго приказала ему остаться в гостиной. И когда женщины вернулись с кофе, Моррис уже объяснял Робину, почему лучше покрывать крышу шифером, а не битумом, а Робин кивал, приговаривая:

– Точняк, парень. Ну точно, слушай.

В итоге Моррис пришел на День благодарения.

Он явился в коричневом костюме и с галстуком, а Лили – в модной блузе для беременных. Элис прочла Лили целую лекцию о естественных родах. Кевин рассказал Моррису и Робину о преимуществах специальных торговых центров. Малышка Робби отказалась сидеть в своем стульчике и ковыляла по столовой, вскинув высоко сжатые кулачки, – осваивала искусство прямохождения. А Мерси сидела во главе стола и улыбалась, улыбалась им всем.

* * *

На портрете дома Шепардов Мерси решила изобразить холл второго этажа, а точнее, дедовские часы, которые стояли в простенке между двумя дверьми в хозяйские спальни. Откровенно говоря, на часах она остановилась не сразу. Сначала хотела рисовать «будуар» – темный уголок комнаты для рукоделия Эвелин Шепард: видавший виды рундук, оставшийся со времен военной службы Кларенса, разбросанные повсюду лоскутки ткани всех возможных цветов, размеров и рисунков. Но все же ей хватило ума не выбирать дамское помещение в качестве натуры.

Часы были массивными, резными, медный маятник тяжело покачивался за прямоугольником толстого стекла, а циферблат из кремового фарфора был увенчан дугой из сверкающих латунных дисков, изображающих разные фазы луны. Кларенс рассказал Мерси, что очень дорожит ими, давая понять, что часы передавались в семье из поколения в поколение. Эвелин же поведала Мерси, что они отыскали часы в антикварном магазине в Нью-Маркете, штат Мэриленд, года полтора назад. Но, похоже, оба не заметили – или просто не хотели замечать, – что слева внизу, ровно над резным орнаментом, каким-то острым предметом были коряво нацарапаны буквы СТМ. Нечего и говорить, что Мерси не упустила этой детали в портрете.

Она долго спорила сама с собой, прежде чем показать Шепардам окончательный вариант. Если они попросят убрать буквы, надо ли отказаться? Глупо, конечно, – такая ерунда не стоит возвышенной дискуссии о свободе творчества. Но тем не менее… Она колебалась. И напрасно, как выяснилось. Эвелин Шепард картина понравилась, и Кларенс сказал, что очень мило. Казалось, на нарисованные инициалы они обращали не больше внимания, чем на настоящие.

Изначально Мерси возмечтала, что Шепарды пустят слух о ней и этот заказ приведет новых клиентов, когда их друзья увидят картину. Но нет. (Может, Кларенсы повесили картину в укромном месте, подальше от чужих глаз? У Мерси не было объяснений.) А вот кто на самом деле, к ее удивлению, занялся рекламой, так это Моррис Дрю. Через пару недель после Дня благодарения он позвонил ей в студию и спросил, нельзя ли принести несколько визиток в его офис.

– Люди, покупающие новое жилье, – пояснил он, – обычно очень гордятся своим домом. Я буду вкладывать открытки в папки с их документами, и, возможно, они решат заказать портрет.

Мерси была тронута. И его предложение имело результат: молодые супруги из нового многоквартирного дома позвонили ей с вопросом о цене и сказали, что подумают, а потом позвонила пожилая дама заказать картину для сына и невестки, которые только что купили очаровательный викторианский особняк по ту сторону Роланд-Парка.

Нет, на жизнь этим Мерси не зарабатывала по-настоящему. Но со временем, надеялась, получится.

На Рождество наконец приехал Дэвид. Он выглядел более уверенным в себе и спокойным; волосы так отросли, что падали на лоб пшеничным снопом, и у него появилась новая привычка повторять «Верно? Я же прав?» после почти каждой фразы. Но как же радостно было его видеть! Мерси под любым предлогом норовила его обнять или хотя бы мимоходом погладить по спине. Он много времени болтался бог знает где с приятелями, но она все равно чувствовала, что сын дома.

За те три недели, что Дэвид провел у них, Мерси ни разу не ночевала в студии и даже днем заскакивала туда лишь изредка. Она вынуждена была удовлетвориться той одеждой и косметикой, которая оставалась дома, и это заставило ее осознать, насколько основательно она, оказывается, сменила место жительства. Она фактически съехала. Дошло до того, что Робин спрашивал: «Ты сегодня здесь ночуешь?» – не принимая больше этот факт как должное, и если она отвечала «да», он радовался и вздыхал с облегчением. А когда Элис и Лили звонили матери, они сначала набирали номер студии, даже не задумываясь. Но ни одна из девочек не спросила напрямую, что происходит. Ни одна не удивилась: «Ты что, ушла? Вы с папой расстались?» Может, просто не хотели этого знать. Может, как Шепарды, предпочитали не замечать инициалы, выцарапанные на часах. А у Дэвида, разумеется, не было никаких причин задавать подобные вопросы, поскольку для него ничего не изменилось.

Ей вспоминался первый раз, когда Лили привела в гости Морриса, – как решительно дочь объявила, что выходит за него замуж, беспечно игнорируя тот факт, что она уже замужем, да и Моррис женат, и ни словом не упомянув о своей беременности. Неужели и в самом деле так легко убедить мир, будто жизнь продолжается как ни в чем не бывало?

Да, очевидно, так.

* * *

В январе наступили холода, и Мерси купила электрическое одеяло. Сначала хотела плед, но толстый плед бугрился бы под вельветовым покрывалом. (Ей крайне важно было завуалировать тот факт, что кушетка служит заодно кроватью.) Блок регулировки температуры она спрятала за подушкой, так что никто и не заподозрит правды.

Линолеумный пол был настолько ледяным, что холод ощущался даже сквозь подошвы туфель, поэтому пришлось купить тяжелые замшевые башмаки и вставить в них стельки из искусственной шерсти. Студия отапливалась единственным электрическим радиатором, закрепленным на стене, и Мерси передвинула стол поближе к нему, чтобы совсем не застыть во время работы.

С пожилой парой, у которой она снимала студию, Мерси почти не общалась – короткий обмен приветствиями, если случайно встречались во дворе, когда она шла к себе, – а сейчас, зимой, хозяева и вовсе куда-то пропали. Но однажды вечером она услышала, как кто-то грузно карабкается по ее лестнице, распахнула дверь и обнаружила на площадке устало пыхтящего мистера Мотта.

– Добрый вечер, миссис Гарретт, – поздоровался он.