— Ты чего такой мрачный?
— Мне тут надоело.
— Между прочим, твой Жаров меня за попу ущипнул!
— Это он может.
— Тут классно!
— Я рад за тебя.
— Проводи меня в туалет.
Они дошли до дома. Уборная опять была занята, на этот раз там кто-то громогласно блевал. Знаев улыбнулся рыжей — мол, придется подождать, — вдруг ощутил спиной взгляд. Обернулся. На верхних ступенях лестницы, ведущей на второй этаж, сидел абсолютно пьяный, а потому очень серьезный, хозяин вечера — меланхолически жевал сигару, манил банкира пальцем.
— Зайди, — сказал он, с усилием встал, повернулся и отомкнул дверь, попав ключом с четвертой попытки.
Наверху царила тишина. Знаев с удовольствием расслабился. Сели в кресла.
— Хорошая у тебя девчонка, — сказал Жаров, отдуваясь.
— Других не держим.
— Может, поделишься?
Банкир подумал и сказал:
— Не говори мне больше такого никогда, Герман.
— Ладно, — мгновенно ответил альфа-самец.
— Ты меня за этим позвал?
— Нет. Не за этим. Ты видел Марка?
— Не видел.
— Он приехал час назад. Велел передать тебе, что тобой заинтересовались.
Знаев взмахом ладони отодвинул от лица табачный дым.
— Кто?
— Милиция. Управление по борьбе с экономическими преступлениями.
— С какой стати?
— Неизвестно. Но настроены серьезно. Это даже не заказ, Знайка. Похоже на то, что ты их обидел.
— Я? Обидел ментов? Каким образом?
— Тебе лучше знать.
— Это бред, — уверенно произнес банкир. Он не сильно испугался. — У меня чистая лавка. Никакого левака и криминала. Налоги, белая зарплата — все, как положено. Я поговорю с Марком. И я сам выйду на людей из УБЭПа. Спрошу в лоб, прямо, что им нужно.
— Да, это будет правильно. Только не ищи Марка сейчас. Суббота, десятый час вечера — не дергай человека. Он в каминном зале лежит. Обкуренный. Поговоришь завтра.
Знаев кивнул.
— А рыжая твоя — приятная девочка. Я тебе завидую, Знайка.
— Иди к черту.
— Сам иди, — обиделся Жаров. — Это мой дом.
— Тогда я пошел. Спасибо тебе.
— Всегда к твоим услугам, брат, — пьяно проскрежетал электроторговец. — Я всегда рядом. Сегодня ночью, когда ты залезешь под одеяло к своей Алисе, я буду мысленно с тобой.
Банкир не любил слишком грубых шуток на сексуальные темы — он молча покачал головой и вышел.
Внизу по-прежнему царил разгул, но чуткий Знаев уловил некоторую неловкость, едва заметное напряжение атмосферы. Скользнули чьи-то взгляды. Кто-то торопливо склонился к уху соседа. Какой-то незнакомый сопляк с тщательно взращенной бородкой сально подмигнул и указал взглядом на полуоткрытую дверь туалета.
Знаев осторожно заглянул. Очень серьезная, очень аккуратно причесанная, с очень красным лицом Алиса подкрашивала губы. Ее рука крупно дрожала.
— Я искала тебя, — спокойно сказала она.
— Что случилось?
— Я подралась. С подружкой твоего Жарова.
— С Анжелой?
— Ее зовут Анжела?
— Да.
— Значит, с ней.
— И где она?
— Откуда мне знать? Получила по морде и убежала. Но ты не волнуйся. Я не виновата. Эта кобыла начала первая. Ей показалось, что я на что-то претендую. Или на кого-то.
— С тобой все в порядке?
— Со мной — да. А у этой дуры, похоже, будет синяк.
— Ага, — сказал Знаев. — Давай-ка сбежим отсюда. Прямо сейчас. Исчезнем по-английски…
— Я готова.
Они прошли через дом к главному входу. Банкир еще не решил, забавляться ему или тревожиться, — рыжая же шествовала, как королева, гордо подняв подбородок.
Выруливая со стоянки, едва не задевая чьи-то ярких расцветок болиды, Знаев испытал большое облегчение и даже некоторую благодарность к подруге, очень вовремя устроившей маленькое происшествие, ставшее поводом для своевременного бегства. Судьба Анжелы банкира не беспокоила, таких Анжел рядом с мачо Жаровым перебывало — сотни; ничего ей не сделается, Анжеле. Анжелы, даже самые сексапильные, глазастые и грудастые, должны знать свое место и не переходить известных границ: не портить серьезным мужчинам отдых, не трепать нервы, не мешать, не устраивать истерик, — одним словом, никогда, никогда, никогда не требовать к себе повышенного внимания.
— Ты не слишком сильно ей попала? — деловито спросил банкир.
— А мне плевать, — бесцеремонно сказала рыжая. — Пусть не лезет.
Молодец, подумал Знаев. Могла бы обидеться. Вот, мол, о чужой девке беспокоишься, а обо мне не спросил, а мог бы пожалеть, платочком лобик промокнуть и так далее.
— Ты молодец, — искренне сказал он. — Я тобой горжусь.
— Тебе нравятся драчливые бабы?
Банкир уважительно засопел.
— Если честно, я впервые встречаю девушку, умеющую махать кулаками.
— Моя мама часто цитировала Некрасова. Про женщину, которая коня на скаку остановит, в горящую избу войдет.
— Твоя мама — молодец.
Алиса откинулась в кресле.
— Почему ты замолчала? — спросил он.
— Ты думаешь о чем-то своем.
— Извини. Расскажи еще что-нибудь. Про себя.
— Жаль, что мы так рано уехали.
Знаев пожал плечами.
— А мне не жаль. Меня бесят такие мероприятия. Все пьяные, все празднуют… Что они празднуют? Какой такой праздник? На этих праздниках я с ума схожу. Могу продержаться час, два — максимум… Потом — сбегаю. Нет ничего глупее, чем прожигать жизнь на праздниках, устраиваемых без повода. Нет ничего страшнее, чем смотреть на людей, которые так прожигают свою жизнь…
Рыжая, казалось, не расслышала пафосных реплик банкира, — услышала, то есть, не совсем то, что хотел сказать ее сжимающий руль приятель.
— Ах вот как! — воскликнула она. — Значит, мы уехали не потому, что я побила девушку хозяина, а потому, что тебе там надоело?!
— Именно так, дорогая. Подраться — это приключение, а вовремя сбежать от пьяных дураков — суровая необходимость.
— Не слишком ли ты суров?
— Не слишком.
— Мы замечательно провели время.
— Возможно.
Алиса помолчала. Тихо вздохнула.
— Можно тебя попросить…
— Я слушаю.
— Останови машину.
Знаев повиновался — и через мгновение оказался в плену нежнейших рук, скользящих ладоней, губ и языка, поспешного, в самое ухо, шепота:
— Успокойся. Расслабься. Забудь обо всем. Ты выглядишь совершенно измученным.
— Я в порядке…
— Да, да, все правда, ты — в порядке, но ты устал, я же не дура, я все вижу, прости меня за этот скандал, я не права, я должна была понять, догадаться, что ты одиночка, что в толпе тебе плохо, прости меня, я больше не буду… Не отталкивай меня…
— Поедем, — пробормотал Знаев, осторожно высвобождаясь.
— Нет. Давай посидим. Вот так. Чтоб ты на меня смотрел, а не на дорогу.
— Я вижу дорогу везде, куда бы я ни смотрел.
Алиса улыбнулась.
— Не пытайся произвести на меня впечатление своим интеллектом. Ты уже это сделал. Лучше скажи… Вчера ночью… В котором часу мы уснули?
— Около половины третьего.
— А когда ты встал?
— В четыре утра.
— Зачем?
— Я всегда встаю в четыре утра.
— А что ты делал потом?
— Плавал. Потом — штангу тягал. Потом гулял. Потом немного поработал. Потом — разбудил тебя…
— Ты спал полтора часа, потом таскал железо, потом работал, потом кормил меня завтраком и развлекал разговорами, потом потащил меня на светское мероприятие, хотя сам терпеть не можешь такие мероприятия… Ты с ума сошел. Ты слишком жесток к себе. Езжай домой и ложись спать. Немедленно.
— А ты?
— А я возьму такси и поеду к маме.
Знаев почувствовал резкий прилив сил; он сам его инициировал, он в совершенстве владел этим.
— Послушай, Алиса, — тихо сказал он. — Я очень тронут твоей заботой. Честно. До слез. А теперь запомни: Я НИКОГДА НЕ УСТАЮ. Я никогда не останавливаюсь. Я не такой, как все. Я урод. Я аномалия. Мои батарейки никогда не садятся. Никогда, понимаешь? Моя жизнь — это движение по восходящей. Вперед и выше. Шаг за шагом. День за днем. Для мужчины нет ничего слаще, чем непрерывная личная экспансия. Она возбуждает. Она может свести с ума. Когда проникнешься ею и поймешь ее законы — тогда все эти разговоры про «отдохнуть», «поспать», «расслабиться» вызывают смех.
Почти непроизвольно Знаев нажал на педаль газа. Стрелка тахометра прыгнула влево. Мотор взревел.
— Вся твоя жизнь, — возбужденно продолжал банкир, — меняется. Ты беспощадно обрываешь связи с теми, кто пуст и глуп. Ты не ведешь бесед на темы, которые тебе неинтересны. Ты высокомерен — но это здоровое высокомерие. Ты готов презирать людей, но ты не хочешь их презирать, потому что они недостойны твоего презрения… Потому что презрение — это мелко, от него надо воздерживаться, как от курения… Ты паришь. Тебе хорошо. Ты еще не бог, но уже не человек… Понимаешь меня?
— Наверное, да, — осторожно сказала Алиса.
— Ты должна меня понять. Обязательно. Иначе у нас с тобой ничего не выйдет. И получится, как с моей бывшей женой. Я работал до часа ночи — а она думала, что я развлекаюсь с девками. Я не спал по трое суток — а она думала, что я употребляю стимуляторы… А я сам себе стимулятор.
Он опять вдавил педаль.
Вдруг вломился рассудком в происходящее, как трактор в забор: вот он я, добившийся и достигший, блестящий и благоухающий, на обочине широкой, неплохо построенной, замечательно ярко освещенной дороги, в безопасном и удобном автомобиле, изливаю душу лучшей из женщин, гляжу в ее глаза, могу в любой момент протянуть руку и взять — какого черта не наслаждается мне, зачем так туго дышится, почему внутри меня гнев, и ничего больше?
— Извини, — стеснительно сказал Знаев. — Я сейчас. Я скоро вернусь. Я быстро.
Вышел на дорогу. Мимо с ревом и грохотом пронесся огромный грузовик, банкира едва не опрокинуло тутой волной теплого воздуха. Спешит, подумал банкир, рысью пересекая обочину и углубляясь в перелесок. Куда спешишь, брат? Тоже бережешь время? Не спеши. Не надо спешить. Спешка и сбережение времени — совсем не одно и то же. Спешить нельзя. Но нужно стараться все делать быстро.
Трава под ногами была сухая, очень пыльная. Полуживая придорожная трава — однако и такая упрямо норовила жить, тянулась вверх, жаждала кислорода. Знаев перегнулся пополам и извергнул все, что выпил и съел час назад. Рванул из кармана платок, обтер нечистый рот. Поганая маета отступила. Но не вся. И не совсем.
День кончался. Уже кончился.
Банкир вернулся в машину.
— Тебе нехорошо? — участливо поинтересовалась Алиса.
— Не обращай внимания. Небольшой невроз. Приступ дурноты.
— Наверное, тебе надо показаться врачам.
— Врачи говорят — это не лечится. Советуют меньше работать. Больше отдыхать. Врачи рекомендуют высыпаться и беречь себя…
— Вот и береги.
Знаев криво усмехнулся.
— Нельзя беречь того, кого не любишь.
— Ты не любишь себя?
— Нет, — признался банкир. — Не за что. В этом и причина. Всякий раз, когда я понимаю, что теряю время, я ненавижу себя. До тошноты. В буквальном смысле.
— Ты сегодня зря потратил время?
Знаев принялся лихорадочно соображать, что и как ответить. Врать не хотелось. Когда встречаешь женщину и понимаешь, что она тебе интересна, когда строишь отношения с чистого листа, а особенно когда за спиной неудачный опыт предыдущих отношений — со страхом ждешь момента, когда приходится соврать, впервые. Это важный момент. Горький. Очень.
— Нет, — ответил он. — Сегодня я не потерял ни секунды. Сегодня все по-другому. Сегодня со мной — ты.
Передвинул все положенные рычаги, рванул послушную машину с места, выжал все возможное и громко провозгласил:
— Хороший день. Один из лучших в моей жизни. Сегодняшнее число я обведу в календаре кружочком. И, кстати, он еще не закончен, этот день…
— Куда мы едем?
— В одно интересное место. Ты должна там побывать.
— А домой? Ты отвезешь меня домой?
— Зачем?
— Я обещала маме, что сегодня вернусь домой.
Знаев вдруг решился сказать рыжей, что он ее любит. Но потом сообразил, что объясняться в чувствах на скорости в сто пятьдесят километров — это пошлость. Подростковый кич.
— Побудь со мной, — попросил он. — Побудь со мной еще немного.
Алиса подумала и сказала:
— Ладно.
Ему не понравилось, как она это произнесла, не до конца понравилось; была в ответе покорность и нежность — но он бы предпочел, чтобы рыжая на самом деле хотела остаться, а про возвращение к маме заговорила бы для приличия. Однако, судя по всему, она действительно собиралась домой. Может быть, устала. От тебя кто хочешь устанет, с презрением сказал себе Знаев. Ты же тяжелый человек. Практически невыносимый. Живешь один в пустом доме, спишь по два часа, а когда друзья приглашают тебя в гости — презрительно кривишь морду. Будь проще, банкир. Не оригинальничай. Иначе девочка с золотыми волосами сбежит от тебя туда, где весело, где играет музыка и люди улыбаются друг другу.
3. Суббота, 23.10–23.45
Когда они подъехали к забору, уже стемнело. Ворота и всю территорию стерегли люди, двое. На охране своей поляны банкир пока экономил, воровать тут было нечего, забор не защищал ничего, кроме пустоты; впрочем, могли украсть и сам забор. На его установку Знаев как раз не пожалел денег и распорядился поставить ограду мощную и солидную, чтоб любой и каждый, взглянув, мгновенно осознал мощь и солидность смельчака, наложившего лапу на внушительный кусок столичной земли.
Банкир посигналил. Из будки, заблаговременно приняв грозный вид, появился охранник. Рассмотрев машину хозяина, мосластый дядя с лицом неквалифицированного пролетария поспешил сменить позу на другую, угодливую. Знаев испытал мгновенное отвращение. Он никогда не заставлял этого человека (кстати, как его зовут?) кланяться и ломать шапку, он и видел-то его всего дважды в жизни; мосластый производил холуйские телодвижения по собственной инициативе, он сам себя превращал в раба.
Раз он так со мной — значит, и я с ним буду так же, — решил банкир, сделал брюзгливое лицо и резким жестом показал: открывай ворота, и поживее.
В четырех метрах за забором асфальт кончался, дальше была темнота. Здесь Знаев вышел, поманил мосластого, поморщился от сильнейшего запаха чеснока и спросил:
— Тебя как зовут, я забыл?
— Петруха, — ответил Петруха, на вид не менее чем пятидесяти лет, и торопливо поддернул штаны. Его вид в точности соответствовал вошедшей в последнее время в моду пренебрежительной поговорке: «Набрали по объявлению». Чучело, — грустно констатировал Знаев. — А ведь меня десять лет учили, что все люди равны, что человек — это звучит гордо. Разве я ему равен? Разве он равен мне? Вот возьму его за руку, пройдемся по городу, спросим у тысячи встречных: мы равны? Тысяча из тысячи ответит, что нет. А должно быть наоборот, потому что люди действительно равны, за десять лет мне это доказали множеством самых разных способов.
— Как дела, Петруха?
— Нормально.
— А где второй?
— Обход делает, — сказал Петруха и опустил глаза.
За пивом пошел, понял банкир и понизил голос:
— Слушай, Петруха. Я пройдусь по территории. А минут через десять позвоню сюда, на пост, и ты включишь верхний свет. Все люстры. Понял?
— Будет сделано, — ответил мосластый и неумело щелкнул каблуками.
— Расслабься, — разрешил Знаев, вернулся к машине и под локоть вытащил Алису.
— Пойдем со мной.
— Что здесь такое? — с любопытством спросила рыжая, повинуясь. — Стадион?
— Еще чего.
— Темно. Я ничего не вижу. Куда мы идем?
— Вперед.
— Ой. Тут песок И камни какие-то. И грязь.
— Не обращай внимания, — рекомендовал Знаев, споткнулся и сам едва не упал.
Сейчас я ее удивлю, — предвкушал он. — Сейчас она ахнет. Это будет эффект! И это будет совсем не дешевый эффект, господа. Очень даже дорогой. Эффект на четыре миллиона долларов. Всем эффектам эффект. Это вам будет не барбекю со звездами телеэкрана в садике у торговца электрическими лампочками. Это будет нечто донельзя грандиозное.
Шагали, разумеется, не в полном мраке и не в тишине. Ночь, пока робкая, варьировала оттенки от густого темно-фиолетового до насыщенного графитового. Справа, в километре, новогодней гирляндой поперек панорамы сияли фонари Кольцевой дороги, слева, в двух километрах, мерцали окна жилых домов, отовсюду слышались разнообразные городские звуки, какофония мегаполиса — но мерцали и доносились, сильно искаженные расстоянием, ненадежные, наполовину нереальные, как не вполне реально все то, что создано человеком, построено, освещено, украшено и налажено: вблизи огромно и крепко, а отойдешь на три тысячи шагов, взглянешь — смешно.
— Примерно здесь, — наконец заявил банкир, с удовольствием набрал полную грудь воздуха и запрокинул голову. Небо осторожно подмигивало сотнями звезд — намекало, что не следует переоценивать дружелюбие мироздания. С запада, по самому краю горизонта, переливалась и истончалась лиловая полоса заката.
— Что «здесь»? — тихо спросила Алиса, сжимая его локоть. — Я ничего не вижу.
— А не надо видеть. Попробуй почувствовать.
Рыжая подумала и произнесла:
— Тут пусто. Ничего нет. Совсем.
— Продолжай.
Она опять подумала и неуверенно предположила:
— Тут ничего нет, но… наверное… тут скоро что-то будет.
Знаев испытал прилив восторга и захохотал.
— Угадала! Угадала!
Он достал телефон и набрал номер.
— Петруха?! Как слышишь меня?!
— Хорошо слышу.
— Давай!
В черном небе, сразу с четырех сторон, сверкнуло, погасло, опять сверкнуло, медленно стало разгораться и обрушило наконец плотные, почти осязаемые потоки света вниз, на двух людей, стоявших посреди обширного, ровного, как стол, поля.
— Черт, — выдохнула Алиса. — С ума сойти.
Банкир прижал ее к себе и медленно стал поворачивать.
— Если ты хотел произвести на меня впечатление, — осторожно сказала рыжая, — считай, что ты его произвел.
— Ерунда, — ответил Знаев, наслаждаясь. — При чем тут впечатление? Я хотел, чтоб ты порадовалась вместе со мной. За меня. Смотри. Это все — мое.
Он сделал несколько шагов по сухой, отутюженной бульдозерами земле. Сунул руки в карманы. Повернулся к Алисе, обхватившей себя ладонями за голые локти. Хрипло повторил:
— Это все — мое.
И немузыкально захихикал, опьяненный. Не самим собой, нет. Точнее, не всем в себе опьяненный — но, безусловно, опьяненный собственным могуществом.
— Что здесь будет? — спросила рыжая, поеживаясь.
— Магазин, — с апломбом ответил банкир. — Гипермаркет. Огромный. Поражающий воображение. Сотни метров прилавков и стеллажей. А там — самый ликвидный товар. Простой, вечный, всем понятный и всем известный. Валенки с галошами. Кирзовые сапоги. Ватники и телогрейки. Свечи. Керосин. Мыло. Спички. Нитки и иголки. Разумеется — водка… И спирт… Но — никакого пива! Абсолютно никакого пива. Воины пьют водку, а пиво мы оставим для жирных бездельников. Далее — медикаменты. Простейшие. Бинт, йод, стрептоцид, антибиотики. Элементарная посуда. Небьющаяся. Ложки — но не вилки. Ножи, но не столовые — охотничьи… Топоры — обязательно! В ассортименте! Топоры — это важно, без топоров никак… А надо всем, — Знаев указал перстом вверх, — очень высоко, выше всего и вся, практически в небе, будут полыхать красным цветом огромные буквы. «Готовься к войне». Таково название. Я сам его придумал. Я все это придумал сам, лично. — Он облизал губы и еще раз выкрикнул в пространство: — Готовься к войне! Нельзя проехать мимо магазина с таким названием. Нельзя, узнав о нем, хоть раз не побывать. Тут будут стоять очереди. Толпы. Готовься к войне! — Он перевел дыхание. — Разумеется, это призыв. Более того, это почти приказ. И даже не приказ — заповедь! Моя, Сережи Знаева… Но это — не призыв вооружаться и прятаться по домам. Это не призыв бояться и копить злобу. Это не призыв упражняться в ненависти к чужакам. Это призыв к мобилизации духа. Потому что, если тело может пребывать в покое, разрушаться и истлевать, дух пусть вечно бодрствует и сражается. Никакая другая идея, кроме идеи войны, не тронет русскую душу. Отсюда все и начнется. С красных букв в черном небе. Готовься к войне. Какой, к черту, бренд, какая торговля — здесь будет нечто большее, чем источник прибыли. Здесь будет храм надежды и доблести! Мудрости и упорства. В моей стране имеет надежду всякий, кто имеет свечу и топор.
— Мне холодно, — сказала Алиса.
— Что?
— Мне холодно. Давай ты закончишь свой рассказ в машине?
Она не выглядела восторженной. И даже заинтересованной. Она была задумчива и почти испугана. Некрасиво щурилась, и в потоках мертвенно-белого света ее лицо казалось старым. С расстояния в пять метров Знаев хорошо различал маленький прыщик на ее скуле.
Он опомнился. Ну да, конечно. Всего два дня, как ты с ней знаком. Ты притащил ее на продуваемый ночным ветром пустырь, который, если быть до конца честным, еще тебе не принадлежит; возбужденным орангутангом стал ты прыгать и ударять себя в грудь — смотри, каков я! слушай, что я изобрел!
Почему ты решил, что ей все это нужно?
— Извини меня, — попросил он, подходя ближе.
— Я замерзла.
— Сейчас бы пригодился мой пиджак, — пошутил Знаев. — Тот самый.
— Я хочу уйти отсюда. Побыстрее.
В машине он сразу включил обогрев. Приблизился мосластый Петруха. Спешил, видать, за похвалой, а то и за чаевыми, вон как ловко исполнил волю начальства, все рубильники правильно нажал, вовремя — но банкир только махнул рукой и тронулся.
— Отогрелась?
— Еще нет. Там так неуютно, на этом твоем поле… И еще… Только ты не обижайся…
— Я? На тебя? Никогда.
— Смотреть на тебя было… неловко. Я тебя таким еще не видела. Ты скакал, как дикарь…
— Может, я и есть дикарь. Иногда побыть дикарем — полезно.
Рыжая дрожала, сжимая ладонями плечи.
— Зачем тебе магазин? Тебе мало собственного банка?
— Банк — это одно. А магазин — это совсем другое.
— Ты обиделся.
— Нет, что ты… Совсем нет.
Он опять ей соврал, во второй раз за последние два часа. Он обиделся. Он ощущал разочарование, и оно было тем горше, чем сильнее его тянуло к этой женщине, а его тянуло все сильнее с каждой минутой. Если понимать любовь как взаимопроникновение душ, то люди, проживая свой век бок о бок, обязаны стать единомышленниками. Сплошь и рядом бывает иначе: он и она десятилетиями наслаждаются миром и согласием, не имея никакого родства помыслов.
Знаев хотел полного родства помыслов. Он мечтал, чтобы его подруга разделила с ним все его переживания, устремления и планы…
— Не обижайся, — примирительно сказала Алиса и осторожно положила руку ему на локоть. — Ты говорил мне про войну как идею… Объединить народ… Ты — серьезно?
— Нет, конечно, — соврал банкир, в третий раз. — К слову пришлось, вот и сказал. Я хочу сделать свои деньги, только и всего…
— Хочешь испугать людей войной и заработать на этом?
— Не испугать. Мобилизовать.
— А разве это не одно и то же?
Он хотел что-то возразить. Он всегда возражал, из упрямства, даже если собеседник был на тысячу процентов прав, но сейчас осекся. Вдруг выплыла изнутри и поработила разум крамольная догадка, приговор самому себе: все не так, Сережа, уважаемый толстосум, совсем не так; зря давеча бесновался ты посреди своей стройплощадки, ты вел себя не как рачительный хозяин этой земли, а как маньяк, лелеющий навязчивую идею, как особо опасный авантюрист, влюбленный в себя, и только в себя.
4. Суббота, 23.45–00.00
Парень с гитарой — особенный статус.
Ему повезло и со школой, и с одноклассниками. Все пацаны что-то собой представляли. В старших классах все как один усиленно занимались спортом: кто практиковал хоккей, а кто даже и прыжки в воду. Все были на свой лад остроумны. Почти все умели бренчать на шестиструнных (переделанных из семиструнных, однако семиструнная гитара, считающаяся исконно русской, стремительно в те годы сдавала позиции в пользу своей более демократичной испанской подруги; Высоцкий играл на семи струнах, Окуджава — на шести), почти все могли кое-как сбацать «Заходите к нам на огонек» — но Серега Знаев был серьезный чувак, и когда в компании кто-то протягивал ему инструмент, он тратил десять минут только на настройку, — однако после мог, взяв несколько замысловатых аккордов, вернуть гитару владельцу с извинениями: не могу на этом играть, совсем.
Зато забавно было, например, посетить школьный медпункт, чтобы сдать кровь на анализ, и в решающий момент вежливо выдернуть палец левой руки из ладони фельдшера. Доктор, тут мозоль, вы не проткнете. Гитара? — уважительно уточняла рыхлая женщина в белом халате. Да, гитара. Хорошо играете? Смотря с кем сравнивать…
А девочки с любопытством посматривали. Издалека. Правда, редко.
К сожалению, он плохо пел. И стеснялся. В том числе стеснялся красиво себя подать. Презирал это. В музыкальной школе многие отращивали длинные волосы (какой музыкант без длинных волос? — вдобавок еще живы были, давно умершие в Америке, докатившиеся до Советского Союза с опозданием на годы, традиции хиппи) и учились закатывать глаза во время исполнения, демонстрируя божественную отрешенность — либо, наоборот, обезьяний рок-н-ролльный драйв, подергивания, вибрации и гримасы; Знаев только усмехался. Всякая показуха, рисовка была ему противна. Если девочек возбуждает показуха — тем хуже для девочек. Играешь музыку — упражняйся в игре. А патлы, цепочки, браслетики, джинсы в обтяжку с туго набитыми карманами, портвейн после репетиций — все это шелуха, скорлупа, обертка.
В общем, парень с гитарой закончил среднюю школу девственником.
Вечерами сидел дома, в своей комнатке с окнами во двор, со стенами, сплошь оклеенными иллюстрациями из журнала «Ровесник», и часами напролет играл. Мрачноватый, очень тощий, очень гордый. Отсутствие внимания со стороны девочек его не тревожило. Его вообще не тревожило отсутствие внимания со стороны людей. Они придут. Потом. Девочки, мальчики — все. Они придут, тысячами, они встанут внизу, в темноте, в зале, плечом к плечу, а он — будет наверху, на сцене, освещенный разноцветными лучами, сосредоточенно извлекать звуки, приводящие мир в неистовство.
Такова была его матрица, так он хотел жить: хладнокровно и сурово играть музыку, полную безумного небесного огня.
Оба армейских года он тщательно обдумывал идею создания собственной команды и приступил, едва вернувшись на гражданку, энергично и последовательно. Для того чтобы исполнять аскетический гитарный рок, наподобие того, что делали, например, «Клэш» или ранние «Роллинги», нужны были всего-то двое: ударник и бас-гитарист, он же — вокал. Сам Знаев петь не собирался, роль фронтмэна заранее предполагал отдать другому талантливому мужику. Талантливых вокруг было предостаточно, но все как один кошмарно бедны. Пришлось искать деньги. Развив бурную деятельность, с миру по нитке в течение года он собрал аппарат, плохонький, но зато свой, собственный. Без особых усилий целеустремленный парень Сергей овладел навыками электрика, звукорежиссера и администратора. Барабанщик и бас-гитарист нашлись быстро, на качество их игры жаловаться не приходилось — со временем он предполагал сменить компаньонов на других, более способных.
Он насадил в коллективе железную дисциплину. Учредил репетиционную базу в собственной комнате. Мама не возражала.
Играли по ресторанам. Вообще-то был хороший год, тысяча девятьсот девяностый. В частности, именно в этом году гитарист потерял невинность с помощью официантки одного из кабаков. Чувиха, на десять лет старше Знаева, обнаружила многие удобные качества, была безотказна, покладиста, снимала комнату с цветным телевизором и взамен любви ничего не требовала; Сергею подчас становилось неловко, выходило, что он банально использует хорошую женщину.
Кстати, она отличалась практичностью, не нуждалась в деньгах и подробно рассказывала, как можно заработать на манипуляциях со сливочным маслом, коньяком и прочими продуктами, постепенно исчезающими из свободной продажи.
Гитарист стал задумываться. В его мире ничего не менялось. Из месяца в месяц те же струны, медиаторы, микрофоны, еженедельно перегорающие усилители и проблемы с сильно пьющим вокалистом — за краем же сцены, среди зрителей, среди жующей и нетрезвой публики происходило нечто любопытное. Более того — чрезвычайно важное.
Этика профессионального музыканта разрешает ему считать себя полубогом: он на сцене, он под взглядами людей, он родит гармонию, он очищает своим искусством души. Знаев с удовольствием считал себя полубогом. Пока однажды его не переубедили.
Отыграв, как надо, программу, поздним вечером, под закрытие, вспотевший и измученный гитарист зашел в туалет умыться и вдруг его оттолкнул от зеркала широкоплечий молодой человек Небритый, в черной коже.
— Двинься, децил, — велел небритый.
Самолюбивый Знаев не все понял, но что-то возразил.
Небритый замер, изумленный не содержанием ответа, а самим фактом, и осведомился:
— Ты кто?
— Музыкант, — с достоинством ответил музыкант.
Небритый выдал враждебную ухмылку.
— Клоун ты, вот кто. Веди себя смирно.
— Не понял.
— Все ты понял. Иди давай. Играй. Развлекай людей.
— Опять не понял, — с нажимом произнес Знаев; он еще не умел правильно конфликтовать с людьми в кожаных куртках.
Небритый усмехнулся — грустно и почти обаятельно.
— Братан, — сказал он. — Тебе повезло, что я сегодня пьяный и веселый. И день у меня был удачный. Ты музыкант?
— Музыкант.
— То есть исполняешь? — Да.
— На сцене?
— На сцене.
— За лавэ?
— Что?
— За деньги?
— Да. За деньги.
Кожаный малый развел руками.
— Вот ты и определился. Сам. Ты клоун, ясно?
— Я не клоун.
— А кто же ты тогда?
— Музыкант.
Ответом был хохот.
— Я же тебе только что объяснил — на пальцах! — что это одно и то же! Кто на сцене за лавэ людей развлекает — тот клоун. Не забывай об этом. Никогда. И веди себя соответственно. Клоун есть клоун. У него своя жизнь. Клоунская.
Небритый приосанился. Чувствовалось, что он уже неоднократно расставлял самых разных людей в соответствии со своим простым ранжиром.
— А ты кто? — отважился спросить Знаев, сильно задетый за живое. Его собеседник посуровел и с нехорошим лукавством предложил:
— Иди в зал. Там братва сидит. В углу. Спроси у них, кто я такой. Если духа хватит. Они тебе про меня расскажут. Может быть. Если захотят. Но могут и голову оторвать. За твои вопросы…
Пригладив короткие волосы, небритый вразвалку вышел — крепкий, как носорог, в новеньких джинсах, туго обтягивающих толстые бедра, — оставив гитариста посреди не очень чистого кабацкого сортира в глубокой задумчивости.
Выдержав паузу, он тогда вышел в зал, осторожно скосил глаза и высмотрел: действительно, братва, иного слова не подобрать, морды просят кирпича — а с ними их девушки, одновременно шикарные и вульгарные, однако в любом случае гораздо более молодые и яркие, нежели официантка Люся, подруга гитариста, у которой пахло кухней из ложбинки меж грудей.
Мысль о том, что некая часть бурно меняющегося российского общества — наиболее сильная, агрессивная, жестокая и, прямо сказать, богатая часть — считает его, талантливого музыканта, умного и энергичного парня Сергея Знаева клоуном, была отвратительна.
Пять лет он шел к своей цели, никуда не сворачивая, упорно и последовательно, он создал группу, он играл музыку, он зарабатывал этим на хлеб. И вдруг выясняется, что он — не более чем клоун.
Клоун, клоун, клоун. Не полубог, которого рвут на части почитатели его таланта, не производитель экстаза — всего лишь обезьяна, на чьи движения по вечерам приходит поглазеть публика.
Он продержался месяц, потом сорвался, устроил скандал. Получил по голове собственным инструментом. Распустил команду. Две недели пил. Продал весь аппарат. За доллары. Выручил огромную сумму, почти полторы тысячи. Потом очень выгодно, по частям, по десять, двадцать баксов, обменял валюту на отечественные фантики и при посредстве старой подруги купил тонну сахара. Осторожно реализовал. Кое-что заработал. И больше уже не пил никогда.
С тех пор почти десять лет он не брал в руки гитару. Даже не прикасался. Музыку практически не слушал. И разговоров о ней не терпел. Молодость окончилась, не начавшись. Довольно времени было потрачено на овладение мастерством клоунских ужимок, говорил он себе, покупая на вещевом рынке «Коньково» статусную шмотку, малиновый пиджак с позолоченными пуговицами; настала пора наверстать упущенное. Я вам не клоун. Я Сережа Знаев, я серьезный человек.
Появились деньги. А вслед, соответственно, и женщины. Разные, всякие, в любом количестве. Романтический отрок с шестиструнной им не понравился — зато молодой коммерсант пришелся по вкусу.
В начале девяностых годов московские девочки были необычайно доступны. Но не для всех.
Конечно, они не отдавались даром, как, например, отдавались американским солдатам-победителям — в сорок пятом году побежденные француженки и итальянки — за шоколад и капроновые чулки. В России девяностых победителей не было, только побежденные, проигравшие. Целую страну проиграли тогда.
Однако развалины не дымились, хлеб и молоко не исчезли из свободной продажи. Московские девочки отдавались не от отчаяния или голода, а в пылу жестокой конкурентной борьбы за лучших мужчин, то есть мужчин с деньгами, — их популяция была очень малочисленна.