— Почему вызвали врача? Это серьезно?

– Ну, допустим, союзники поставляли в Германию детскую обувь, – сказал Якобсен. – А какой это был год, если точно?

– Сорок восьмой.

— Не знаю.

– Ну слава богу, камень с сердца, – вздохнул Якоб-сен. – Такие поставки действительно были. Я это точно знаю.

Маленький носатый врач сердито говорит Жамэну:

– А почему камень? – не понял Дирк.

— Немедленно в больницу.

– Да потому что если бы это был сорок пятый или сорок шестой год, то пришлось бы предположить, что какой-то мерзкий англосакс специально вез в оккупированную Германию детские ботиночки. Уж сами думайте, из каких соображений.

— Что с ним?

– Ну нет, – замотал головой Дирк.

— Боюсь, что травма черепа. Нужен снимок.

– Вот и я говорю. Сорок восьмой год, все. Но разве, – продолжал Якобсен, – в сорок восьмом году Фрайбург все еще был в развалинах?

Папаша Жамэн — старый боксер, он знает, что такое травма черепа.

– Ого, – сказал Дирк, – страшное дело. В ноябре сорок четвертого его просто снесли. Под ноль.

— Делайте, как я приказал, речь идет о его жизни.

– Но я все-таки проверю, – вдруг ощерился Якоб-сен. – Потому что я люблю, чтобы кругом была полная правда.

И он закинул ногу на ногу и повертел носком ботинка.

— Эй, ребята, что с парнем?

Дирк уже не в первый раз заметил, что подошвы ботинок разной толщины.

— Не напирайте, черт побери!

– Кстати, господин Якобсен, – вкрадчиво начал Дирк, – позвольте мне бестактный, но для актера очень важный вопрос. Вы мне рассказывали в одну из наших первых встреч, еще когда я гостил в вашем поместье, на стадии сценарных разработок, что в пятнадцать лет сломали ногу и в результате одна нога стала короче другой, правая, как я вижу, почти на четверть дюйма, и вот вы все решали, как лучше, то ли с утолщенной подошвой, то ли, наоборот, элегантно прихрамывать.

– Да-да, прекрасно помню. Этот вопрос, мой друг, я решаю чуть ли не каждое утро. У меня все туфли в двух комплектах. Обыкновенные и с толстой подошвой на правой ноге. Сначала я решил экономить и заказывал одну левую туфлю и две правые, но потом оказалось, что левая снашивается быстрее правой. Смешно, правда? Но ладно. В общем, когда-то я хожу вот так, как надо. А когда-то вот эдак, с некоторой демонической хромотой!

— Господи! Какой бледный!..

– Я это заметил еще тогда, но вот сейчас скажите, пожалуйста, как мне вас играть? Вы ходите то нормально, а то прихрамывая; прихрамывая, правда, реже, чем нормально, но неважно. А я-то хожу нормально – в роли, я имею в виду. Как вам кажется, быть может, в каком-то эпизоде мне начать хромать?

– Поговорите с Россиньоли, – ответил Ханс Якоб-сен. – Хотя по-моему – нет, не надо. Не потому, что я скрываю свою хромоту, а потому, что это потребует нового эпизода в сценарии. Ханс Якобсен будет хромать, кто-то спросит его: «В чем дело?» – и он должен будет рассказать о причинах. Это утяжелит сюжет.

– Да здесь на самом деле нет никакого сюжета, – сказал Дирк. – Это ведь скорее монтаж драматических сцен, а не сюжет в классическом смысле.

— Что с ним? Ему плохо?

– Это не ко мне, – еще раз повторил Якобсен. – Это к маэстро Россиньоли.



— Он не загнется, а?

* * *

— Кто знает! Эй, не напирайте так!..

Сигрид возвращалась под сень родного дома раз пять. Эти истории были похожи одна на другую. Сначала она уезжала учиться в Париж, а вскоре присылала письмо, что не вернется, потому что уже купила билет из Франции в Соединенные Штаты. Но примерно через полгода большое, заляпанное грязью такси бибикало у ворот усадьбы. Выскакивала Сигрид, следом шофер нес чемодан. Она с размаху обнимала родителей – отец к тому времени уже состарился, начал помаленьку отдаляться от дел и часто жил в поместье. За поспешно накрытым обедом она рассказывала безумную историю о том, что в Париже встретила человека из Соединенных Штатов, про которого сразу поняла, что это мужчина ее судьбы. Он был красив, благороден, богат и образован, он сделал ей предложение и пригласил поехать в Нью-Йорк, где и должна была состояться свадьба.

Поль и Франсуа остановились у ринга. Перед носом у них — ноги старика Жамэна в потрепанных брюках. По обе стороны штанин безжизненно свисают мускулистые руки в коричневых перчатках: Жамэн так и не снял их.

– Свадьба? – перебивала мама. – А как же родители?

– Ну вот я и поехала познакомиться с его родителями!

Катано уже надел свой шикарный халат. Теребя кушак, он медленно идет к Марселю.

– А как же мы? – возмущалась мама.

— Серьезно?

– Хотела сначала познакомиться с его родителями, вдруг бы я им не понравилась, – на ходу врала Сигрид, – а потом уже приехать сюда с его родителями, чтобы всем нам познакомиться, а после сыграть свадьбу на нейтральной территории, например, в Париже или в Лондоне.

— Неизвестно. Пошли вызывать скорую.

– А отчего не в Нью-Йорке, в «Уолдорф-Астории»? – иронично спрашивал папа.

Катано смотрит на Марселя.

– Да, он хотел так, – со всей серьезностью отвечала Сигрид, – но я, как дочь своих родителей, как европейская женщина, все-таки предпочла Париж.

«Бедный парень!.. Чтобы заработать эти проклятые шесть тысяч, ему пришлось быть избитым. Шесть тысяч! Для его девчонки или для маленьких братьев. Всегда ради кого-то даешь себя уложить на пол… А все эти сволочи, все эти гады, все эти свиньи — они орут! Эти паразиты! Им не надо драться, они умеют только орать!.. Бедный парень». Если здесь есть кто-то, кому действительно жаль этого парня, так это он, Катано! Ах, как давно он понял, какая мерзость все это!

– А дальше? – спрашивала мама.

Марсель тяжело дышит, лицо у него белое, как мел. Жамэн поддерживает ему голову.

– О, путешествие было прекрасным, – говорила Сигрид. – Мы плыли в первом классе. Огромный корабль. Лайнер «Аквитания»! Наши каюты выходили на террасу первой палубы. Первый класс. Даже, наверное, лучше, чем первый класс. Обеды, балы. Мы плыли туда шесть дней. Разумеется, мы жили в разных каютах. Ведь я же была невестой!

«Какая же все это мерзость!.. Зачем он так больно меня ударил? Дурень — он тоже ловил свою удачу… И эта шлюха в первом ряду, она меня отвлекла — она во всем виновата!.. Кстати, она уже смылась».

– А потом? – устало спрашивал папа.

Два санитара в белых халатах идут к рингу. Марселя кладут на носилки. Поль и Франсуа смотрят вслед санитарам и толпе, идущей за ними. Потом тоже идут с толпой, молча, как за гробом.

– А потом мы приехали в Нью-Йорк. Поразительный город. Мне казалось, что я рождена для того, чтобы прожить жизнь в Америке. Да, конечно, я дочь своих родителей, я – европейская женщина, – тут же вспоминала она, – но Америка – это нечто! Небоскребы, уличное движение, во всем кипение жизни, Брод-вей, выход к заливу, ах, этот закат над заливом, когда солнце на несколько минут показывается в узкой расщелине Бродвея, как в диком горном ущелье! Ах, папа, мама, ради этого стоит жить! Жить в Америке, я имею в виду.

Руки Марселя свесились с носилок, и перчатки собирают пыль с пола, который вряд ли когда-нибудь подметался.

– Ну и чем дело закончилось? Что там дальше?

– Это было ужасно, – начинала плакать Сигрид. – Это было просто ужасно. Я могла предположить все что угодно, но только не это!

Папа и мама переглядывались и внимательно слушали дочь. А Сигрид расхаживала по комнате, куря длинную сигарету, на что она благовоспитанно испрашивала разрешения, и продолжала повествовать:

– Знакомство с родителями было назначено на следующее утро. Я, как уже говорила, жила в гостинице в отдельном номере. Между нами ничего, ничего, ничего не было. Да, я должна вам признаться, мне неловко, но откровенность лучше скрытности, я сознаюсь перед вами – я не девушка! Да, я не девушка, но все равно я добропорядочная невеста. Я не могла и помыслить о том, чтобы лечь с ним в постель до свадьбы. И вот он зашел ко мне вечером, перед утренним визитом к родителям, когда была назначена торжественная помолвка и уже были приглашены гости, полтора десятка самых аристократичных семей Нью-Йорка.

Мама с папой продолжали переглядываться, но слушали ее все так же серьезно.

– Пришел, чтобы показать то кольцо, которое завтра наденет мне на палец в торжественной обстановке. Обручальное кольцо с большим бриллиантом, в отличие от венчального, которое мы с ним тоже уже приобрели. Это было прекрасное кольцо, полтора карата, от Тиффани. Я его примерила. Ах, как оно мне шло! Он поцеловал мне руку, потом локоть, потом плечо, он страстно обнял меня, впился поцелуем в мои губы и понес к постели. Я поняла, что он хочет овладеть мною, и к ужасу своему почувствовала, что не могу сопротивляться, что честь невесты превратилась в ничто по сравнению с тем вихрем желания, который закрутил меня. Я закрыла глаза и сказала: «Бери меня, я твоя!» – Сигрид прошлась по комнате, два раза затянулась сигаретой, бросила ее в камин и драматически закончила: – Он оказался полный импотент. Нечего и говорить, что я повела себя очень тактично и ласково. Как могла, я утешила его и приободрила. Даже помогла ему изобразить нечто похожее на секс и притворилась, что мне очень приятно, но ночью собрала чемоданы и утром уже была в порту, а кольцо с мальчиком-посыльным отправила по его адресу. И вот я снова с вами! – заключала Сигрид, обнимая поочередно то маму, то папу.

– Надолго ли? – спрашивала мама, кусая губы, чтобы не расхохотаться, и держа себя за локти, чтобы не надавать ей пощечин.

Ричард Коннэль

– Навсегда! – патетически восклицала Сигрид. – Навсегда, навсегда! Лучше я останусь старой девой. То есть никогда не выйду замуж. Мужчины – это так ужасно, это ложь, это пустые обещания, это страсть, которая оборачивается пшиком. Я буду жить с вами, я буду утешать и лелеять вас. Где моя комнатка, я надеюсь, что в ней никто не живет? Надеюсь, вы не превратили ее в склад ненужных вещей? Пойдемте туда скорее!

Самая азартная охота

– Может быть, сначала пообедаем? – говорила мама. – А я пока велю разобрать твой чемодан.

— Посмотрите туда, — сказал Уитней, — видите остров? Это очень загадочный остров.

– Не надо! – испуганно вскрикивала Сигрид. – Я сама разберу, я уже не девочка, я – самостоятельный человек. Я сама разберу и разложу свои вещи. И вообще, горничные и камеристки – это так немодно.

— В чем же загадка? — спросил Ренсдорф.

Сигрид явно не хотела, чтобы кто-то заглянул в ее чемодан. Наверное, дело было в том, что она совсем изодрала, а возможно, даже распродала свою дорогую одежду, и у нее там было только скромное заношенное бельишко. Она запирала дверь в свою комнату и никого туда не пускала.

— На старых картах он называется «Ловушка для кораблей». Красочное имя?.. У моряков суеверный страх…



* * *

— Не могу разглядеть как следует, — сказал Ренсдорф. Разглядеть что-либо было действительно трудно — душные, почти осязаемые тропические сумерки быстро окутали яхту.

Однажды в поместье приехал Ханс, это было примерно через полгода после самоубийства его жены Кир-стен, и между ним и Сигрид состоялся неприятный, для Ханса во всяком случае, разговор.

— А ведь у вас зоркие глаза, — усмехнулся Уитней. — Я помню, как вы за триста метров целились в зарослях. Нет, и ваши глаза не могут увидеть за шесть километров, да еще в безлунную ночь на Карибском море.

Ханс уже готовился лечь спать. Он сидел на кровати в пижаме и надевал махровые ночные носки – была у него такая старая, еще детская привычка. Он натягивал носки и думал, что дядя-полковник был прав насчет армейской дисциплины. Попробовал бы он в казарме надевать тепленькие носочки перед сном! И вот тут в дверь постучали. Ханс запрыгнул под одеяло и сказал:

— Даже за шесть метров, — уточнил Ренсдорф. — Тьма такая, словно вас завернули в мокрый бархатный занавес.

– Кто там? Войдите.

— В Рио будет светлее, — пообещал Уитней. — Мы придем туда через несколько дней. Пойдем вверх по Амазонке. Будет отличная охота. Не знаю лучшего спорта, чем охота…

Вошла Сигрид. Она была в коротком халате, из-под которого выглядывала тоже не слишком длинная ночная рубашка. Ноги были голые, она была босиком.

— Отличнейший спорт, — согласился Ренсдорф.

– Можно к тебе? – спросила она.

— Ягуар не согласился бы с вами.

– Пожалуйста. Садись. – Ханс показал на кресло, которое стояло в углу комнаты. – Что тебе? Я тебя слушаю.

— Что за вздор! Кто охотится на крупного зверя, тот не философствует. Какое нам дело до ощущений ягуара.

— Ягуар опять же не согласился бы с вами.

– Ну почему прямо обязательно туда? – И Сигрид своенравно уселась на его кровать, ему в ноги, больно придавив правую лодыжку, ту самую, где был старый перелом.

— Ба! Согласился, не согласился. У него вообще отсутствует способность рассуждать.

Ханс зашипел, прикусив губу:

— Возможно. Но вы не откажете зверю по крайней мере в одном, в возможности испытывать страх. Страх боли, страх смерти…

– Привстань, привстань, там больно, ты что, не помнишь?

— Да нет же, — засмеялся Ренсдорф, — все это чистейший вздор. Тропическая жара размягчила вас, Уитней. Взгляните реально. В мире существуют две категории живых существ: охотники и добыча. К счастью, мы с вами — охотники… А что, мы уже оставили позади этот загадочный остров?

– Помню, миленький. – Сигрид погладила его ногу поверх одеяла. – Бедненький, тебе больно?

— Не могу ничего сказать, ужасная темнота! Думаю все же, что мы его уже прошли.

– Ничего, ничего, – сказал Ханс. – Уже прошло.

— Вы говорите с облегчением, в чем причина?

— Знаете, у этих мест дурная слава, очень дурная слава…

– Хочешь, я тебе подую или поцелую? – И, по-детски сложив губки в трубочку, она сделала вид, что хочет стащить одеяло с его ног.

— Людоедство? — предположил Ренсдорф.

– Прекрати, с ума сошла! – недовольно сказал Ханс.

— Не совсем так. Я думаю, даже людоеды не согласились бы обитать в этих забытых богом краях. Вы заметили, что наши матросы очень нервничали сегодня, когда мы шли вблизи острова? Не знаю почему, но морякам что-то известно об этом острове.

Сигрид забралась на его постель довольно глубоко, потому что кровать была широкая. Это была двуспальная кровать, которую он поставил здесь, в семейном загородном доме, после женитьбы на Кирстен. Они с Кирстен спали в этой постели только несколько раз, потому что бывали в поместье довольно редко; всю свою короткую семейную жизнь – всего лишь в десять месяцев длиной! – они прожили в основном в городе. Не считая поездки в Париж в свадебное путешествие.

— Да, теперь, когда вы сказали, мне тоже кажется… Да и сам капитан Нильсон тоже…

— Конечно. Этот старый швед не побоялся бы самого черта. Тем не менее в его холодных глазах я разглядел какую-то тревогу. Такого выражения я не замечал прежде. На мои расспросы он ответил только, что моряки не любят эту местность. Он спустя какое-то время сам меня спросил, не ощущаю ли я какой-то тягостный дух, веющий со стороны острова?.. Да нет, вы не смейтесь, это серьезно. Как только он так сказал, на меня тут же повеяло чем-то леденящим душу. Мы как раз проходили вблизи острова. Море было спокойно, дул лишь легкий бриз, а на меня дохнуло таким холодом. Этот холод просто возник внутри меня, как внезапное ощущение ужаса.

Сигрид уселась у него в ногах, опершись спиной о стену, обняла колени руками и замолчала. Хансу было неприятно, что сестра сидит на постели, в которой он спал с Кирстен, – и уж неважно, как он к ней относился. Сидит почти, можно сказать, голая – халатик внакидку и батистовая рубашка. Сидит и шевелит пальцами босых ног. Ханс испытывал смутное чувство протеста и недовольства. Так они молчали долго. Наверное, минуты полторы. То есть ужасно долго. Наконец Сигрид спросила:

— Игра воображения! — сказал Ренсдорф. — Суеверие, присущее матросам, легко передается пассажирам.

— Может быть и так. Но временами я думаю, что матросы обладают особенным чутьем, предупреждающим об опасности. Как бы то ни было, я рад, что мы удаляемся от этого зловещего острова. Я, пожалуй, спущусь в каюту, а вы?

– Ты ни о чем не хочешь со мной поговорить?

— Мне не хочется спать. Выкурю еще трубочку на палубе.

— Тогда, доброй ночи, Ренсдорф. Увидимся за завтраком.

– Представь себе, хочу, – отозвался Ханс довольно строго. – Очень хочу, давно хочу. И очень рад, что ты сама начала этот разговор.

— Доброй ночи, Уитней.

– О чем же? – спросила Сигрид, подняв брови, изобразив очаровательную наивность.

Ренсдорф, оставшись в одиночестве, прошел на корму и уселся там, достав трубку. Ничто не нарушало безмолвия ночи, если не считать равномерного шума двигателя из машинного отделения и плеска воды за бортом.

«Мрак такой, — вяло подумал Ренсдорф, покуривая трубку, — что можно, пожалуй, спать не закрывая глаз»…

– Вот о чем. Скажи, сестричка, вот мы все, чего мы тебе плохого сделали? Чем виноваты папа и мама да уж и я заодно? За что ты нас так мучаешь?

Внезапный звук заставил его очнуться. Звук долетел издали с правой стороны. Он повторился дважды. Где-то вдалеке во тьме ночи прозвучали подряд три выстрела. Три выстрела из ружья, тренированный слух Ренсдорфа различил это четко.

Ренсдорф быстро поднялся и подошел к борту. Непроизвольно, чтобы увеличить обзор, Ренсдорф поднялся на борт, держась за канат. Трубка его, наткнувшись в темноте на какую-то снасть, выпала изо рта Ренсдорфа. Он сделал резкое инстинктивное движение, чтобы поймать ее, потерял равновесие и упал за борт. Теплые воды Карибского моря сомкнулись над его головой.



Ренсдорф с усилием вынырнул, крикнул, напрягая силы, но течение, идущее от винта яхты, хлестало его по лицу, а соленая вода хлынула в его разинутый рот, забивая глотку.





Ренсдорф принялся изо всех сил плыть в сторону удаляющихся огней яхты. Сильно загребая руками, он проплыл около ста метров, после чего попытался несколько овладеть собой, ему не впервой было попадать в сложную ситуацию. Шанс быть услышанным был минимален и исчезал окончательно по мере удаления яхты. С большим трудом Ренсдорфу удалось избавиться от намокшей одежды, причем его усилия сопровождались непроизвольным завыванием, звериным воплем. Огни яхты были едва заметны и вскоре исчезли, настала полная тьма.





Ренсдорф подумал о ружейных выстрелах. Они прозвучали в правой стороне. Он поплыл в этом направлении, стараясь делать экономные, равномерные движения. Началась упорная борьба с морем, казавшаяся нескончаемой. Почти теряя надежду на спасение, Ренсдорф машинально считал гребки своих рук. Ну еще сотня, другая взмахов, а что дальше?

Внезапно послышался воющий звук из темноты. Этот вой на высокой ноте, очевидно, испускался каким-то зверем, объятым смертельной тоской.

Какому зверю принадлежал этот тоскливый вой? Ренсдорфу было не до разгадок. С пробудившейся надеждой на спасение он поплыл в сторону этого звука. Вой повторился снова и снова и вдруг резко прекратился, оборванный другим коротким и сухим звуком.

«Пистолет» — отметил мысленно Ренсдорф, не останавливая своего движения.

Глава 7. Пять часов ровно. Сигрид, Ханс и мама с папой


Еще десять минут напряженной работы всего тела. Новый звук долетает до слуха Ренсдорфа, звук, радостнее которого ему не приходилось еще слышать, — звук волн, бьющих в прибрежные скалы.

– Ну, завел шарманку! – капризно проговорила Сигрид. – Опять двадцать пять, не надоело?

Провидение, судьба, высшая сила — назовите как угодно словом, то, что вмешивается временами в течение человеческой жизни и направляет ее по своему усмотрению, соблаговолило оставить в живых Ренсдорфа. Волны вынесли его на берег. Ему оставалось только, собрав остатки сил, отползти как можно дальше от воды, прежде чем погрузиться в сон. Когда он очнулся, солнце уже было высоко в небе. Главными ощущениями его были зверский голод и радость спасения от гибели.

– Ты сама хотела поговорить. То есть чтобы я с тобой поговорил. Ты ведь за этим пришла? Вот и давай, отвечай.

Первые рассуждения Ренсдорфа были предельно просты: «Там где стреляют из пистолета, есть люди. Там, где есть люди, есть пища». Последующие мысли были менее очевидными: «А какие это люди? Тем более в местах, пользующихся дурной славой».

Вдоль побережья тянулись джунгли. Сплошное сплетение ветвей и стеблей высокой травы без намека на тропу. Проще было идти вдоль берега, не вступая в заросли. Ренсдорф отправился в путь, временами ступая по воде. Вскоре он остановился. По изломанным окровавленным ветвям можно было догадаться, что какое-то крупное раненое животное вломилось в заросли.

– Если о том, о чем ты спрашиваешь, то ты сам можешь за меня ответить. Ты все прекрасно понимаешь. Сколько тебе лет?

Ренсдорф заметил в траве пустую гильзу. Он взял ее в руку. Его удивило, что гильза была для ружья малого калибра. Нужно быть смелым и уверенным в себе охотником, чтобы атаковать с таким оружием крупного зверя, без сомнения, способного защищать свою жизнь.

– Ничего я не понимаю, – сказал Ханс. – При чем тут сколько лет?

– Нет, ну сколько лет? Двадцать девять исполнилось. Правильно? Я не ошибаюсь? Самостоятельный мужчина, успешный предприниматель, наследник Якобсенов. Уже даже успел овдоветь, – зло сказала она. – Мои глубокие соболезнования. Мне так жалко бедняжку Кирстен.

Ренсдорф внимательно осмотрел землю и нашел то, что искал, — следы охотничьих сапог. Он пошел по этим следам по краю зарослей вдоль берега, азарт преследования разгорался постепенно и ускорял шаги. Иногда под ноги попадал камень, иногда они скользили по гниющим листьям.

– Благодарю, – сухо отозвался Ханс.

На остров вновь надвигались сумерки.

Уже темнота объяла море и джунгли, когда Ренсдорф увидел огни. Они открылись ему, за поворотом прибрежных скал. Сначала он подумал, что это деревья, потому что огней было много. Однако, продвигаясь в их сторону, Ренсдорф, к своему удивлению, обнаружил, что все эти огни собраны в пределах большой постройки. Это было очень высокое здание с заостренными башнями, которые исчезали высоко во тьме. Насколько мог разглядеть Ренсдорф, это было нечто вроде старинного замка, возвышавшегося на скале. С трех сторон замка эта скала отвесными стенами погружалась в море.

– Ха! – вскрикнула Сигрид. – Он благодарит! Иногда мне кажется, что я ее жалею гораздо сильнее, чем ты. Я страшно переживала, места себе не находила.

«Мираж», — подумал Ренсдорф. Однако, приближаясь к замку, он уже мог разглядеть огромные ворота из кованого железа, каменные ступени лестницы — нет, все это было реально. Реальной была и массивная дверь с молотком, висевшим в качестве звонка. Все это было реально, но как-то фантастически реально.

– То-то же ты на похоронах не была!

Ренсдорф оттянул тяжелый молоток, поддавшийся со скрипом, как будто им уже давно не пользовались, и выпустил его, вздрогнув от неожиданно громкого удара. Ренсдорф вновь отвел молоток и повторил удар. Дверь внезапно отворилась как бы сама собой, словно под действием сильной пружины. Яркий свет хлынул в лицо замершему от неожиданности Ренсдорфу.

– Во-первых, я была очень далеко, мне никто не телеграфировал. – Она надула губы и красиво произнесла: – Известие об этом несчастье настигло меня через две недели после похорон.

Когда он пришел в себя, то первое, что увидел, был огромного роста человек. Сказочная черная борода достигала у него до пояса. Великан держал в руке револьвер с длинным стволом, нацеленный в грудь Ренсдорфу. Из зарослей черных волос на лице бородача глядели на Ренсдорфа маленькие глаза.

– Откуда нам было знать твой адрес? Ты ведь, когда шляешься по свету, нам не сообщаешь о всех своих гостиницах или где ты там… временно гнездишься.

— Ради бога не бойтесь, — поспешно сказал Ренсдорф, пытаясь улыбнуться. — Я не грабитель, я упал за борт яхты. Меня зовут Сенджером Ренсдорф, я из Нью-Йорка.

Взгляд бородача оставался настороженным. Револьвер оставался в том же положении, словно бы его держала рука статуи. Нельзя было определить, понял ли он сказанное Ренсдорфом.

– Ты мелкий скандалист и спорщик, – заявила Сигрид. – Придираешься к мелочам. Но, честно тебе скажу, даже если бы я знала о похоронах, не уверена, что пришла бы. У меня могло бы сердце не выдержать! – Слезы сразу показались у нее на глазах. – Юная женщина, хрупкая, нежная, почти что невинная девушка, совсем не приспособленная к ужасам нашей жизни – и вдруг такое. Нет, это непостижимо. Когда я узнала об этом, у меня заболело сердце, я ночью вызывала врача.

— Я — Сенджер Ренсдорф из Нью-Йорка, — повторил Ренсдорф. — Я упал за борт яхты. Я голоден.

– Ты все врешь! Ты притворяешься, ты опять издеваешься, только я никак не пойму зачем.

Вместо ответа гигант снял палец со спускового крючка и свободной рукой взял под козырек по-военному. Ренсдорф отметил, что одет он был в черную униформу с серой каракулевой оторочкой. Отдавая честь, бородатый щелкнул каблуками и остался в стойке «смирно».

– Я? – вскрикнула Сигрид. – Я притворяюсь? У меня в сумочке до сих пор лежит медальончик, который подарила твоя несчастная Кирстен. Я целую его перед сном.

По мраморным ступеням лестницы спускался еще один человек. Этот был худощав, держался прямо и был одет в одежду для вечерних визитов. Он приблизился к Ренсдорфу и протянул ему руку. Подчеркнуто четко и медленно с легким акцентом, усиливающим четкость, он сказал:

– Заткнись! – закричал Ханс. – Заткнись, ты врешь!

— Это огромное удовольствие и большая честь для меня принять господина Сенджера Ренсдорфа, знаменитого охотника.

– Клянусь! – Сигрид сидела, все так же опираясь о стену и продолжая зачем-то шевелить пальцами босых ног.

Ренсдорф машинально пожал протянутую руку.

— Я читал вашу книгу об охоте на леопардов в снегах Тибета. Я — генерал Заров.

– Покажи мне этот медальончик. – Ханс приподнялся на локтях. – Ну давай, сбегай в свою комнату. Где твоя сумочка? Принеси и покажи. Вместе поцелуем и поплачем, – злобно прибавил он.

Что особенно бросилось в глаза Ренсдорфу, так это своеобразная красота этого человека, оригинальность и даже странность его лица. Назвавший себя генералом Заровым, мужчина был высокого роста, его волосы были абсолютно седыми. Однако его густые брови и заостренные усы могли бы соперничать с чернотой ночи, из которой явился Ренсдорф. Глаза генерала тоже были черными, скулы его выступали, нос имел породистую форму. Можно прибавить сухощавость черт лица, матовость кожи — словом, это было лицо аристократа, привыкшего, видимо, повелевать.

– Я оставила эту сумочку в Париже, – сказала Сигрид. – Я ведь, кажется, рассказывала вечером. То есть нет, не в Париже, а в Нью-Йорке, когда убегала от этого ужасного человека. Но я напишу в гостиницу. Уверена, что забытые вещи таких важных клиентов, – она пощекотала себе шею под подбородком, – непременно складывают в специальной комнате и хранят не менее пяти лет. Я об этом где-то читала. Так что у нас еще есть время. – И она довольно-таки развязно погладила Ханса по животу поверх одеяла.

Он повернулся к гиганту в черной униформе и сделал ему какой-то знак. Гигант убрал пистолет, снова отдал честь и удалился.

– Смотрю на тебя и пытаюсь понять, кто ты на самом деле?

— Иван — человек колоссальной силы, — заметил генерал, — беда в том, что он глухонемой. Простодушное существо и вместе с тем со вспышками жестокости, как свойственно его соплеменникам.

Ханс замолчал, серьезно вглядываясь в ее лицо. Она была довольно красива. Мягкие скулы, чуть вдавленные виски, высокий лоб, большие глаза, аккуратный курносый носик. Не юная, конечно, вон уже морщинки видны вокруг губ. Двадцать восемь, никуда не денешься.

— Он — русский?

– Кто ты? – спросил он еще раз.

— Он — казак. Впрочем, и я тоже. — Генерал улыбнулся, показав заостренные зубы. — Однако здесь не место для беседы, мы займемся ею несколько позже. Прежде всего, вас нужно одеть, накормить и дать возможность вам восстановить силы. Все это вам будет предоставлено. Вы попали именно туда, где можно прекрасно отдохнуть.

Иван появился снова. Генерал отдал ему какие-то приказания, беззвучно шевеля губами.

Она резко повернулась, уперла руки по обе стороны подушки, как будто бы нависая аркой над братом, и пропищала детским голоском:

— Прошу вас следовать за Иваном, господин Ренсдорф, — обратился он затем к гостю. — Я как раз собирался ужинать, когда вы пришли. Теперь я подожду вас. Я полагаю, что мои одежды подойдут вам по росту.

– Меня зовут Сигрид Якобсен, я твоя сестричка, дорогой Ханс!

Молчаливый Иван провел Ренсдорфа в огромную спальню, особенность архитектуры которой состояла в показе всех деревянных элементов стройки. Кровать под балдахином могла бы поместить шестерых. Иван подал ему вечерний костюм. Надевая костюм, Ренсдорф заметил марку знаменитого лондонского модельера, обслуживающего знать не ниже герцогского звания.

– Тьфу ты, сядь нормально! – Ханс вздохнул и повторил: – Кто ты? Циничная фокусница? Или просто дурочка? Вариант со злодейкой я сразу выношу за скобки, надеюсь, что ты кто угодно, но не мерзавка. Так кто же ты? Фокусница, фантазерка, фиглярка? Или просто идиотка? Полоумная сестра нормального брата, неудачная дочь превосходного отца? Ну?

Столовая, в которую его привел Иван, была интересна с нескольких точек зрения: в ней царила средневековая пышность, она напоминала своим резным дубом покои феодала-барона, она вообще поражала размахом — за огромный стол можно было усадить сорок человек.

– Я женщина двадцати восьми лет, – отозвалась Сигрид.

Все стены столовой были украшены головами львов, тигров, слонов, лосей, медведей, причем это все были такие великолепные экземпляры, каких даже Ренсдорфу не приходилось видеть. За огромным столом сидел в одиночестве генерал.

— Вы желаете коктейль, господин Ренсдорф? — спросил он.

– Маловато как-то для личности.

Коктейль оказался превосходным. Ренсдорф отметил, что и все здесь было самого высшего качества — скатерть, хрусталь, серебро и фарфор. Они отпробовали «боршч» — суп, столь милый русскому сердцу, красный густой суп, обильно сдобренный сметаной.

– Самый раз. Я уже давно самостоятельный человек. Имею полное право строить свою жизнь так, как мне хочется, а не так, как требует мама, папа и умный братик.

Как бы слегка извиняясь, генерал Заров сказал:

– Да господи же ты боже мой! – воскликнул Ханс. – Да никто от тебя ничего не требует. Никто не хочет, чтоб ты непременно вышла замуж за графа или наследника миллионного состояния. Никто не хочет, чтобы ты окончила университет и сделала какую-нибудь современную женскую карьеру. Да бог с тобой, сестричка моя любимая. От тебя не требуют, а просят, умоляют только об одном: не мучай свою семью.

— Мы стараемся, по возможности, сохранять здесь обычаи цивилизованного общества. Прошу вас извинить отдельные погрешности, мы находимся в отдалении от морских путей. Не находите ли вы, что шампанскому повредила длительная транспортировка?

– Опять двадцать пять, – вздохнула Сигрид. – Чем же я вас мучаю?

— Нисколько! — с жаром заверил Ренсдорф. Генерал уже представлялся ему, как приветливый хозяин, полный внимания к гостям, настоящий космополит. Правда, одно обстоятельство несколько нарушало это приятное впечатление: всякий раз, когда он поднимал глаза от тарелки, он встречался с внимательным взглядом генерала, как бы оценивающего какие-то его качества.

— Вас, может быть, удивило, что я знаю ваше имя? — спросил генерал. — Но дело в том, что я читаю все книги об охоте, написанные по-английски, по-французски или по-русски. У меня в жизни одна-единственная страсть — охота!

– Нет, это я должен сказать «опять двадцать пять»! А то ты сама не понимаешь. Есть огромное поле, огромный, я бы сказал, лес нормальной жизни. Можно быть березой или ольхой, можно дубом или ясенем. Можно быть ромашкой, мятликом, клевером. Все люди разные, дорогая Сигрид, но при этом все они как-то умудряются быть нормальными. Понимаешь, Сигрид, существует одна ужасная человеческая ошибка. Боюсь, что и ты ее сделала. Есть такие несчастные люди, то ли у них что-то не задалось в жизни, то ли их в детстве кто-то обидел, чего-то недодал, оскорбил, унизил, не знаю, это тебе мама лучше расскажет. Она у нас крупнейший психолог.

— У вас здесь великолепные экземпляры. Вот, например, голова этого буйвола. Такую огромную я вижу впервые в жизни.

– Современности? – насмешливо пискнула Сигрид.

— О! Вы правы, господин Ренсдорф, этот буйвол — это было чудище!

– Нашей семьи, – спокойно ответил Ханс, дав себе слово все же довести разговор до конца и не злиться на шпильки и занозы. – Крупнейший психолог нашей маленькой команды в составе четырех человек. Так вот, сестричка, эти несчастные люди почему-то считают, что жить нормально – это скучно и неинтересно. А вот нюхать кокаин, шляться по студиям разных непризнанных гениев, путешествовать в Америку в третьем классе, для того чтобы там быстренько переспать с каким-то идиотом и снова третьим классом бежать в Европу… Они думают, что вот это, мол, самое оно. На самом деле все совершенно не так. Дай мне руку.

— Я всегда считал, — продолжал Ренсдорф, — что именно такая порода буйволов — самые опасные звери.

Она протянула руку, положила ему на живот. Он стал поглаживать ее пальцы.

Генерал не сразу ответил на это замечание. Он задумчиво усмехнулся.

– Деточка, милая, сестричка моя дорогая, я очень тебя люблю. Сними с носа эти кривые очки, посмотри на мир во все глаза.

— Нет, вы ошибаетесь, господин Ренсдорф. Охота на буйволов не самая опасная охота. — Генерал отпил несколько глотков из бокала вина.

Ренсдорф с интересом взглянул на генерала, ожидая продолжения.

Сигрид подвинулась чуть ближе. Он чувствовал ее горячее тело ногами сквозь тонкое одеяло.

— Здесь, на моем острове, в моих заповедных краях, у меня есть охота и поопаснее охоты на буйволов.

— На этом острове водятся крупные звери? — полюбопытствовал Ренсдорф.

— Не только крупные, но самые крупные.

– Поверь мне, мир нормальных людей бесконечно разнообразен и интересен. Это захватывающий, это поразительный мир. Я мог бы полночи рассказывать о людях, с которыми встречаюсь каждый день по делам своего предприятия, по отцовским делам. О людях, которых я вижу в клубах и ресторанах, это друзья моих друзей или просто незнакомцы. Какое разнообразие умов, характеров, судеб, наконец! Есть авантюристы и есть домоседы, есть люди удачливые и не очень. Есть осторожные философы, а есть простаки, которые рубят с плеча. Миллионы разных людей! – говорил Ханс, крепко сжимая и поглаживая руку Сигрид. – Разных, понимаешь, непохожих друг на друга, сколько раз повторять! А эти твои морфинисты, поэты, музыканты и пропойцы, они все одинаковые, как оловянные солдатики. Когда я гляжу на такую плохо побритую, пахнущую вчерашним перегаром рожу, я могу позвать стенографистку и продиктовать его биографию. Строгий отец, клуша-мещанка мать, злой старший брат, сволочь учитель, мерзавец начальник на службе и в результате убеждение, что все кругом дураки, а один я умный. Поэзия, живопись, борьба за права негров в Африке, много водки и три-четыре глупые девчонки вокруг. И странное дело, – продолжил Ханс, – почему-то я не хочу, чтобы ты была среди этих девчонок.

— Неужели?

– Ура, ура! – захохотала Сигрид. – Вот ты сам все сказал!

— Разумеется, сами собой они не появились бы здесь. Я развожу их.

– Что я сказал?

— Кого же вы сюда завозите, генерал? Тигров?

Генерал улыбнулся снисходительно.

– Ну как что? – Сигрид смеялась негромко, боясь разбудить родителей, которые хоть и спали в другом конце дома, но все-таки могли услышать и проснуться. – Строгий отец, мещанка и клуша мамаша, злой старший брат, сволочь учитель – разве это не про мою судьбу?

— Нет, охота на тигров надоела мне уже давно. Все возможности этой охоты я исчерпал. Эта охота не вызывает у меня азарта и страха. Мне нужен риск, настоящая опасность. Я живу ради опасности, господин Ренсдорф.

— Но что же это за звери? — начал свой вопрос Ренсдорф.

– С ума сошла! – Ханс разгневался и покраснел. – Это что, про нас?! Про нашу семью? Ты в своем уме?

— Я объясню вам, — живо сказал генерал. — Вас это сильно позабавит, надеюсь. Я кое-что придумал, это сенсационно… Позвольте, я вам налью еще стопочку портвейна, господин Ренсдорф.

– Значит, – сказала Сигрид, – ты не хочешь, чтобы я была среди этих дур-девчонок, которые ошиваются с морфинистами и борцами за права негров в Африке? Ты правда этого не хочешь? Ты правда хочешь спасти меня от такой дурной компании?

— Благодарю вас, генерал.

Генерал наполнил стаканчик гостя и свой собственный. Затем он начал несколько патетический рассказ:

– Конечно, правда. Конечно, правда, моя милая, сестричка моя любимая. – Ханс взял ее руку, притянул к губам и поцеловал. – Конечно. Я все для тебя сделаю. Скажи только.

— Господь бог создал людей различными. Он создал поэтов. Он создал королей и нищих. Меня он создал охотником. Моя рука предназначена для нажатия на спусковой крючок оружия — так мне, по крайней мере, сказал мой отец. Кстати, он был очень богат, у него было полмиллиона гектаров в Крыму. Это был настоящий охотник. Мне исполнилось только пять лет, а я получил от него в подарок охотничье ружье, маленькое охотничье ружье, изготовленное в Москве по его заказу. Это было ружьецо для стрельбы по воробьям. Я застрелил из этого ружья несколько породистых индюков. Отец не сказал мне ни единого слова упрека, напротив, он похвалил меня за меткость.

– Тогда пусти меня к себе, – совершенно спокойно сказала Сигрид и дернула одеяло, показывая, что хочет лечь с ним рядом.

Первого моего медведя я убил на Кавказе, мне было десять лет. Вся моя жизнь — это затянувшаяся охота. Я вступил в армию, это было обычно для дворянских детей. Я командовал казачьим эскадроном. Но моей истинной любовью оставалась одна лишь охота. Я охотился на всех существующих зверей и в самых разных странах. Я не мог бы даже приблизительно назвать вам количество убитых мною зверей.

Ханс резко сел в кровати, чтобы отодвинуться от нее подальше, поджал колени, обнял их руками и оказался в той же позе, в которой несколько минут назад сидела Сигрид.

Генерал сделал долгую затяжку сигаретой.

— После разгрома России я покинул родину. Царскому офицеру слишком рискованно было оставаться. К счастью, я успел сохранить значительную часть моих богатств, распродав их вовремя и переведя деньги в Америку. Слава господу! Я избежал участи многих русских эмигрантов. Мне не придется открывать чайную в Монте-Карло или работать шофером в Париже.

– Ты неизлечима, – бросил он. – Ты точно сумасшедшая. Но, сестричка, если ты не жалеешь себя и меня, то пожалей хотя бы маму с папой, наших родителей. Отец работал всю жизнь отнюдь не потому, что был опьянен деньгами и коммерческим успехом. Он работал для нас с тобой. Он много раз мне это говорил, и я слышал, как они об этом говорили с мамой. Мама уговаривала его: «Хенрик, пожалей себя, не надо так надрываться. Мне ничего не нужно. У меня есть скромное наследство. Ты уже достаточно заработал. Отдохни, брось, продай свое дело. Я вижу, как у тебя краснеют глаза по вечерам, вижу, что у тебя начали дрожать руки, а ты еще не стар. Отдохни, – говорила мама, – прекрати, нам ведь с тобой нужно немного. Мы бы прекрасно дожили жизнь в маленькой квартирке где-нибудь в провинциальном городке». А папа отвечал ей: «Но у меня есть дети. Мы должны обеспечить им такую же жизнь, которую нам обеспечили наши родители». «Они справятся сами», – возражала мама. «Нет, это нечестно», – отвечал папа… Вот видишь!

И, конечно, я продолжаю охотиться: гризли — в ваших американских скалистых горах, крокодилы Ганга, носороги восточной Африки. Этот огромный буйвол, который привлек ваше внимание, именно в Африке я сразил его, что, впрочем, стоило мне шестимесячного пребывания на больничной койке. Едва я поднялся на ноги, сразу же отправился охотиться на ягуаров в лесах Амазонки. Мне сказали, что это очень коварные звери. Я не могу с этим целиком согласиться. Казачий генерал глубоко вздохнул, как бы снимая груз нахлынувших воспоминаний.

Нет, скажу вам, ягуар не дотягивает до уровня хладнокровного охотника, вооруженного крупным калибром. Да, это было разочарование. И пожалуй, не столько охота на ягуаров была причиной горького разочарования… Я лежал в походной палатке, я не мог уснуть, меня мучила страшная головная боль. И вдруг меня словно осенило, я понял, что мне вообще стала приедаться охота. Охота, которая была всей сутью моей жизни! А заметьте, я слыхивал, что в Америке бизнесмены погибают, если отказываются от главного дела своей жизни.

– Во-первых, она лжет, – отрезала Сигрид. – Ах, маленькая квартирка в провинциальном городке! Она привыкла к роскоши. Я это прекрасно знаю. Нет ничего хуже, чем ханжество богачей. Когда у человека денег куры не клюют, когда кругом сто кухарок, горничных, экономок и посудомоек, очень легко заявлять: «Ах, ах, мне ничего не нужно». Буржуазная ложь.

— Да, да, это совершенно верно, — подтвердил Ренсдорф.

– Ага, ты революционерка, коммунистка? – засмеялся Ханс.

Генерал усмехнулся.

– Не знаю, коммунистка ли я, но не в том дело.

— Я-то совсем не собирался погибать. Нужно было что-то предпринять. Надо вам сказать, господин Ренсдорф, что я обладаю логическим мышлением. Да и как иначе, на охоте столько проблем всегда!

— Совершенно согласен с вами.

– А в чем же?

— Тогда я задал себе такой вопрос, — продолжал генерал, — почему охота утратила для меня свои чары? Вы гораздо моложе меня, господин Ренсдорф, вам еще не пришлось столько поохотиться, как мне, но все же, может быть, вы тоже ответите на вопрос, который я задал себе?

– А дело в том, что, допустим даже, ты прав. Допустим, мама и папа обеспечили мне счастливое детство и беззаботную юность. Но это всего лишь треть жизни. Я не думаю, что проживу больше чем шестьдесят шесть лет.

— Нет, нет, я не смогу. А что же ответили вы?

– Откуда ты это взяла? – с неприязненным испугом спросил Ханс.



* * *

Смешно сказать, но Ханс Якобсен уже целый год думал о смерти. Даже не о смерти как таковой, а о сроке своей жизни.

Это началось раньше, чем Кирстен покончила с собой. Это началось, пожалуй, с их свадьбы. Он планировал свои деловые предприятия на год, на три, на пять, он как будто бы боялся заглядывать сильно вперед и уж совсем не мог себе представить, как он будет жить в шестьдесят, семьдесят, а тем более в восемьдесят лет. Хотелось дожить до восьмидесяти, до девяноста, до глубокой-преглубокой старости, пускай даже старческий маразм, пускай коляска, но все равно ежеутренняя радость посмотреть на небо и выпить чашку теплого чая. Жизнь! А иногда ему казалось, что все наоборот, что это самая страшная казнь и лучше при самых первых признаках физической, а особенно умственной немощи спокойно и сознательно расстаться с жизнью, приведя в порядок все дела, написав завещания, сделав крупные благотворительные взносы и подарки близким друзьям. Чтоб на поминальном обеде все было весело и благодарно. Особенно же эти мысли усилились в нем после самоубийства Кир-стен. Когда ее хоронили, он, разумеется, не снимал с лица маски невероятной, нечеловеческой скорби и потрясения. К сожалению или к счастью, он умел это делать очень хорошо. Но промежуток между маской и лицом, эти буквально полмиллиметра прохладного воздуха, сохранялись всегда. И, глядя на фарфоровую Кирстен в изящном розовом гробу, он думал только одно: ей, вот этой вот мертвой куколке, всего двадцать лет и восемь месяцев. Странная привычка у него была: рассуждая о возрасте, он всегда считал месяцы. Наверное, из-за Сигрид, из-за того, что они одного года рождения, но он январский, а она декабрьская, Ханс Якобсен уточнял: «Мне четырнадцать лет и пять месяцев, а моей сестре – тринадцать лет и полгода».

Поэтому он со страхом посмотрел на Сигрид именно тогда, когда она сказала про шестьдесят шесть лет. Он вдруг представил себе ее мертвой, в таком же красивом розовом гробу, как Кирстен. Только не такую куколку, а уже вполне пожившую и пожухшую даму. С ужасом и с каким-то странным отвращением он представил себе, как ее чудесно отрисованные, чуть припухшие губы уплощатся и расплывутся на мертвом лице. Как ему придется, склонившись, отдавать ей последнее целование. Его чуть не стошнило, буквально. Он кашлянул и едва сдержал самый настоящий позыв рвоты. Ему вдруг стало жалко Сигрид – и себя тоже. Даже захотелось затащить ее к себе под одеяло, нет, без всяких непристойностей, разумеется. Никакой любовной близости, просто обнять ее горячее, теплое, усталое от всех этих приключений тело и сказать: «Не плачь, сестричка, все будет хорошо. Я с тобой».

Однако он тут же прогнал это желание – как злобно гудящего, опасного шершня, внезапно заглянувшего, но не успевшего влететь в окно. Махнул салфеткой и захлопнул форточку.



* * *

– Одна треть жизни! – меж тем продолжала она. – Одну треть жизни родители посвятили тебе и мне. Хотя, дорогой Ханс, не только мне и тебе. Мой папа не был моим батраком, а мама не была моей кормилицей. Они делали еще тысячу веселых и интересных дел. Ходили в гости, в театры, путешествовали, читали книги, да мало ли. Но предположим. Не будем считаться днями и часами, предположим, что эту первую треть я прожила за их счет. Ну, так оно и есть. Ладно. Но, – сказала она, снова резко повернувшись к Хансу и приблизив к нему лицо, – но значит ли это, что я должна посвятить им остальные две трети своей жизни? Значит ли это, что в благодарность за их заботу, а в нашем конкретном якобсеновском случае – в благодарность за папины деньги… Да, именно за деньги! Ведь мы же не бедная крестьянская семья, где отец и мать реально, что называется, вручную растят ребенка… Значит, в благодарность за папины деньги я должна остальные две трети, проще говоря, всю свою взрослую жизнь, ходить по нитке, жить по их указке?

– Да никто не говорит об указке, – возразил Ханс.

– Хорошо, – согласилась Сигрид, – не по указке. Жить так, как им приятно, жить так, как они считают нужным. Разве это справедливо? Разве справедливо заплатить сто крон и требовать, чтобы тебе отдали двести? Разве это справедливо – работать на человека неделю, а требовать, чтобы он за нее отрабатывал две? Это совсем несправедливо. Никакой самый хищный капиталист не эксплуатирует своих трудящихся так, как родители эксплуатируют своих детей. Тут какая-то несусветная получается прибавочная стоимость! – Она засмеялась.

– Ты что, действительно ходишь в эти левацкие кружки? – спросил Ханс, нарочито презрительно поморщившись.

Одним особенно долгим вечером Хулио решил начать работу над двумя рисунками. Первый изображает женщину, Марию, которая является также Эмилией. У нее темные, почти черные, глаза Эмилии и белые волосы Марии, задница Марии, бедра Эмилии, ноги Марии, спина дочери интеллектуала правых взглядов, щеки Эмилии, нос Марии, губы Марии, торс и маленькие груди Эмилии и ее лобок.

Теоретически второй рисунок проще, но дается ему с огромным трудом, Хулио проводит несколько недель за набросками, пока не находит подходящее изображение:



Деревце на краю обрыва.



Хулио наклеивает оба рисунка на зеркало в ванной, и теперь они напоминают сохнущие, только что проявленные фотографии. Они остаются там, полностью покрывая поверхность зеркала. Хулио не решается дать имя женщине, которую изобразил. Называет ее просто «Она». Подразумевается – это его Она. И он сочиняет для нее историю, которую не записывает, потому что не удосуживается изложить ее на бумаге.



Поскольку его родители отказываются давать ему деньги, Хулио решает подработать уличным торговцем на площади Италии. Бизнес приносит ему доход: всего за неделю он сбыл чуть ли не половину своих книг. Особенно хорошо заплатили за поэтический сборник Октавио Паса («Избранное» Октавио Паса) и за Унгаретти («Жизнь человека»), а также за старое издание полного собрания сочинений Неруды. Хулио избавился от словаря цитат испанского издательства «Эспаса-Кальпе», от эссе Клаудио Джакони о Гоголе, от пары непрочитанных романов Кристины Пери Росси и, наконец, от «Альуэ́» Гонсалеса Веры и «Фермины Маркес» Валери́ Ларбо́ – двух романов, которые он прочел, и не раз, но больше к ним возвращаться не станет. Часть вырученных денег он отложил на покупку специализированных пособий и журналов о бонсае, которые принялся методично изучать. Одно из руководств, видимо, наименее полезное, но самое подходящее для любителя, начинается так:



«Бонсай – это художественная копия дерева в миниатюре. Она состоит из двух элементов: живого деревца и контейнера. Оба должны находиться в гармонии, и выбор подходящего горшочка для ростка сам по себе – почти искусство. Растение может быть лианой, кустарником или деревцем, но обычно оно упоминается как дерево. Контейнер представляет собой, как правило, необычный горшок или интересный каменный блок. Бонсай никогда не называют «деревом бонсай», поскольку это слово уже включает в себя живой элемент. Если деревце высадить из горшка, оно перестает быть бонсаем».



Хулио запоминает это определение, потому что ему нравится, что какой-то камень можно считать «интересным», и самые разные уточнения здесь кажутся уместными. «Выбор подходящего горшочка для деревца сам по себе – почти искусство», – повторяет он, пока не убедится в пользе информации. И ему становится стыдно за свой импровизированный и никчемный роман «Бонсай», главному герою которого неведомо, что выбор горшочка сам по себе является видом искусства и что бонсай – это вовсе не «деревце бонсай», ибо само обозначение уже содержит в себе живой элемент.

«Уход за бонсаем подобен творчеству писателя, – делает вывод Хулио. – Писать книги все равно, что пестовать бонсай».