– Нет, дорогие товарищи, – вслух сказал он, – так я не согласен. Что же это за манеру взяли: как оттепель, так сразу меня убивать? Я категорически с вами не согласен…

— Ничего, дон Мигель. Я желаю только, чтобы эта сеньора не сердилась на меня за то, что мы сделали, мы не знали, в чей дом входили.

Донье Эрмосе стоило большого труда слегка поклониться подполковнику, она была совершенно поражена не только внезапным приходом Китиньо, но и присутствием духа и спокойствием дона Мигеля.

Двести или триста метров, отделявшие его от машины, показались ему длинными, как расстояние до Луны, но и они в конце концов остались позади. Припорошенный снегом “мустанг” стоял там, где его оставил Глеб, и казался просто частью пейзажа: он был такой же черно-белый и неподвижный, как окружающие его деревья и кусты. На правой передней дверце Глеб без труда различил страшную вмятину, оставленную пнем, но это зрелище не вызвало у него никаких эмоций: ему самому досталось гораздо больше, чем “мустангу”. Он никак не мог понять, почему его не искромсало осколками, и в конце концов решил, что основную массу смертоносного железа принял на себя ствол поваленной березы, за которым он прятался.

— Итак, вы уходите, подполковник?

— Да, дон Мигель, и не сообщу ни о чем донье Марии-Хосефе, ручаюсь вам.

Порывшись в мокрых, забитых тающим снегом карманах, он отыскал ключ и несколько секунд разглядывал его с тупым любопытством, думая о том, насколько вещи, особенно вот такие мелкие стальные безделушки, долговечнее людей. Он едва не отдал богу душу, а ключ все это время как ни в чем не бывало лежал в кармане куртки и даже не запачкался. Потом он отпер дверцу и тяжело опустился на водительское место, не сумев сдержать стон, в котором боль смешалась с облегчением.

— Вы правы: все это женская болтовня и ничего больше.

Машина успела основательно остыть, но внутри нее было все-таки на пару градусов теплее и гораздо суше, чем на улице. Переведя дыхание, Глеб одну за другой втащил в салон непослушные ноги, захлопнул дверцу и запустил двигатель. Кондиционер заурчал и погнал в кабину сухое тепло. Слепой включил “дворники”, и они с шорохом, скрипом и негромким постукиванием принялись размеренно мотаться перед его лицом, расталкивая в стороны налипший на лобовое стекло мокрый снег. Боль и тошнота не проходили. Глеб наугад выбрал кассету и со щелчком загнал ее в приемную щель магнитолы. Это оказался Шопен. Глеб не имел ничего против.

Он рассказывал, как поставлена работа в институте, давал характеристику сослуживцам, мало отличную от характеристики, данной Ириной Погодиной, потом опять переживал по поводу безвременной кончины Запольского. В этом человеке был какой-то надрыв. Он пытался казаться спокойным и другого бы обманул. Возможно, раньше таким и был. Что же случилось? Не каждый день выпадает уникальная возможность пообщаться с сотрудником КГБ, который так и пытается заглянуть вам в душу?

— Сеньора, еще раз приношу вам свои извинения и желаю вам спокойной ночи, — сказал Китиньо, кланяясь молодой вдове.

\"Надо двигаться, – подумал он, – иначе я отключусь прямо здесь, и неизвестно, удастся ли мне потом снова включиться. Надо выбираться отсюда. Вон ползет ежик.., он меня съест”.

Михаил не стал мучить человека, задал еще несколько вопросов и ушел. День был не резиновый.

После этого он удалился со своими подчиненными, сопровождаемый доном Мигелем, который хотел посмотреть, как подполковник будет садиться на коня.

Он включил передачу и задним ходом вывел машину из просеки. Автомобиль двигался неуверенными рывками, и Глебу далеко не сразу удалось развернуть его, поставив носом к шоссе. После этого он немного посидел, отдыхая.

Дама из отдела автоматики оказалась особой непростой. Таким под руку лучше не попадаться. Она разносила в пух и перья подчиненного и не видела, как в помещение вошел посторонний. Подчиненный был в нескольких шагах от пенсии – морщинистый, седой, стоял, опустив голову, как провинившийся школьник, выслушивал в свой адрес нелестные характеристики. Дама средних лет, крепкая в кости, в просторном деловом костюме, скрывающем странности фигуры, кипела от бешенства.

Донья Эрмоса все еще неподвижно стояла около стола, когда дон Мигель, проводив подполковника, вернулся в гостиную, хохоча как сумасшедший, и обнял ее.

Взгляд его упал на початую пачку сигарет, лежавшую на приборном щитке. Теперь, когда задание было выполнено, ничто не мешало ему выкурить сигарету, но при одной мысли об этом он испытал новый приступ тошноты: похоже, организму хватало забот и без никотина. Глеб решил, что организму виднее, передвинул рычаг коробки передач и повел машину к шоссе.

— Прости мне, дорогая Эрмоса, ту политическую ересь, которую я вынужден произносить на каждом шагу в этой всеобщей комедии, где я играю одну из самых незаурядных ролей. Бедные люди, они владеют грубой силой, а я умом, которым и пользуюсь! Вот они и одурачены и находятся почти в состоянии анархии, так как Китиньо не будет больше придавать значения сообщениям доньи Марии-Хосефы, а старая злодейка, в свою очередь, будет злиться на него.

– Что, Владимир Романович, плохо быть бестолковым? Посмотрите, что вы натворили! – У нее был хорошо поставленный «ругательный» голос. – Или не сказано русским текстом в спецификации, какие приборы устанавливаются на этот узел?! Что вы сочиняете? А если бы я не проверила? Вы понимаете, что исправить эту ошибку уже невозможно, и с вашей легкой руки наше изделие полетит не в цель, а будет виться кругами, пока не свалится в море! Ну просто Новый год! Ваша ошибка уже перетекла на соседние узлы, заражает изделие, как раковая опухоль! Это немыслимо, Владимир Романович, что я буду докладывать руководству?! Это не просто вредительство, а вредительство высшей пробы! Браво, Владимир Романович!

— Где находится Луис?

На шоссе уже царило утреннее оживление, и Сиверову стоило немалых трудов без приключений вписаться в транспортный поток. Он вел машину по крайнему правому ряду, борясь с подступающей темнотой и твердя себе, что все нормально: раз он должен добраться до города, он доберется во что бы то ни стало.

Провинившийся работник пытался оправдываться – дескать, не все так плохо, нужно посидеть всего лишь несколько часов, и все прекрасным образом встанет на свои места.

— В безопасности.

— Но они пойдут к нему?

Шедшая впереди машина вдруг начала тормозить, светя рубиновыми огнями стоп-сигналов, и сквозь рваную кисею косо летящего снега Глеб разглядел впереди ритмичные красно-синие вспышки. Скорее всего, на шоссе просто произошла очередная авария, но это могли оказаться загонщики, которые охотились на неизвестного стрелка, устроившего пальбу на проселке. В этом предположении было маловато логики и здравого смысла, но Слепому сейчас было не до умозаключений. Он чувствовал, что вот-вот потеряет сознание. В свете приборного щитка было видно, что руки у него в крови, и правая щека была мокрой от сочившейся из глубокого пореза над виском крови. В глазах у него периодически темнело, и, когда справа показался поворот на какую-то второстепенную дорогу, Глеб автоматически крутанул руль. “Мустанг” косо и некрасиво свернул на проселок, далеко забравшись на полосу встречного движения, некоторое время катился по ней, пьяно виляя из стороны в сторону, затем вернулся на правую сторону дороги и скрылся в обступавшем узкую ленту асфальта еловом лесу, оставив позади милицейские мигалки.

— Вероятно, пойдут.

– Думаете, я спущу это на тормозах – в силу вашего преклонного возраста? – бушевала дама. – Черта лысого, Владимир Романович! Идите, исправляйте свои детские ошибки, видеть вас больше не хочу! И не думайте, что о ваших успехах не будет сообщено главному инженеру!

— У него есть необходимые бумаги?

Глеб вел машину, борясь с обмороком. Он плохо соображал, куда едет – ему казалось, что он направляется в Москву по широкому скоростному шоссе, привычно лавируя в густом потоке бешено мчащегося транспорта. Мельтешащий перед ветровым стеклом снег то и дело собирался в призрачные фигуры, которые принимались разговаривать с ним голосами людей, давно ушедших из его жизни, а то и из жизни вообще. Они спрашивали его о чем-то, давали советы и даже, черт возьми, пытались предъявлять претензии, что, по мнению Глеба, было ужасно смешно. Он начинал смеяться и тут же приходил в себя от боли, потому что концы сломанных ребер терлись друг о друга. Он выравнивал машину, вглядываясь в летящий снег, и снова впадал в полуобморочное состояние, загипнотизированный его стремительным полетом. На развилке он свернул с асфальта, даже не заметив этого, и повел машину по разбитой колесами тяжелых грузовиков грунтовке.

— Нет.

«Грозная, – подумал Михаил. – У такой за сапогами не сбегаешь».

Примерно в полукилометре от развилки дорогу ему преградил хлипкий шлагбаум, представлявший собой ошкуренную сосновую жердь с приколоченным к ней жестяным кругом запрещающего знака. Глеб не увидел шлагбаума – он был занят беседой с застреленным на Воробьевых горах генералом Потапчуком. “Мустанг” с грохотом протаранил шлагбаум, сосновая жердь, сухо треснув, разлетелась надвое, а грубо намалеванный на жести “кирпич” откатился на обочину и застрял в кустах.

— Ну, а мы с тобой в каком положении?

Красный, как рак, опозоренный при всем народе работник выскользнул из кабинета, бормоча под нос: «Да чтоб тебя рейсшиной по башке, дура…»

— В плохом.

Глеб пришел в себя от лязга, с которым капот “мустанга” въехал в шлагбаум, и проморгался, вглядываясь в дорогу. Дорога была пуста и бела, облепленный мокрым снегом еловый лес молча стоял по обе стороны. Слепой посмотрел в зеркало заднего вида, но сломанный шлагбаум уже скрылся за изгибом дороги, и он увидел только две извилистые черные колеи, оставленные на снежной целине колесами “мустанга”. “Куда это меня занесло?” – подумал Глеб, но тут же потерял всякий интерес к своему географическому положению: у них с генералом Потапчуком осталась масса нерешенных вопросов, которые требовали немедленного обсуждения…

— В плохом?

Дама уничижительно посмотрела ему вслед, сделала нормальное лицо и пожала плечами: мол, что это я? Видимо, просчет, допущенный сотрудником, не был таким уж фатальным. Она села за стол, к которому был приставлен другой, оснащенный доской и сложным чертежным приспособлением, и все это вкупе напоминало небольшую зенитную установку.

Уже совсем рассвело, и водитель первого самосвала со щебнем, свернувший на лесную дорогу, был слегка удивлен, увидев на заснеженном проселке две черные колеи. Его удивление усилилось еще больше, когда он добрался до обломков шлагбаума, преграждавшего посторонним въезд в зону строительства. Впрочем, водитель самосвала был человеком бывалым и немедленно нашел наиболее простое и вероятное объяснение этим странностям, решив, что незадолго до него по дороге проехал какой-то алкаш, который не то до сих пор не очухался с вечера, не то залил глаза с утра пораньше Водитель терпеть не мог этих типов, из-за которых езда по отечественным дорогам превратилась в сплошную нервотрепку. Если у человека хватает денег на автомобиль, который летает, как ракета, это еще не значит, что он способен справиться с управлением своей крутой тачкой. Да, автомобили теперь не те, что двадцать или даже десять лет назад, но водители остались прежними, да и дороги с тех пор изменились очень мало.

— В очень плохом с этого вечера. К несчастью, мы ничего не можем сделать. Надо выжидать событий и в них самих искать средств избежать угрожающих нам опасностей.

Водитель зло продул “беломорину” и, неудобно скрючившись над большим и неповоротливым рулевым колесом, принялся чиркать спичками о засаленный, истертый коробок.

Внешность дамы тоже была непростая. Резкое широкое лицо, тонкие губы, волосы она красила в пронзительный цвет воронова крыла. Возможно, в юности она была другой, но потом что-то изменилось, и теперь назвать эту женщину привлекательной решился бы далеко не каждый.

— Когда же, наконец, я увижу Луиса?

— Через несколько дней!

Тяжело груженый “МАЗ”, утробно рыча изношенным двигателем и выбрасывая из выхлопной трубы облака черного дыма, несся по дороге, то ныряя в выбоины, то подпрыгивая на ухабах. При каждом таком прыжке под сиденьем громыхали кое-как сваленные железки, пыльный резиновый чертик бешено плясал под лобовым стеклом, а за спинкой сиденья дружно звякали пустые бутылки. С крышки бардачка водителю ослепительно улыбалась обнаженная красотка с пышно взбитыми золотистыми волосами и кожей неестественного оранжевого оттенка. Блондинка была заснята по пояс и, поддерживая обеими руками, демонстрировала всем желающим голую и, судя по ненормальному размеру, откровенно силиконовую грудь. Вид у нее при этом был такой, словно она предлагала купить у нее парочку дынь.

Она вскинула голову, нахмурилась, реагируя на приближение незнакомца.

— Как через несколько дней! Ведь было условлено, что мы увидимся завтра утром.

Проклятый коробок совсем истерся, и спички ни в какую не желали загораться. Чиркать ими, держа коробок в той же руке, что и обод рулевого колеса, было неудобно, и от этого водитель злился еще больше. Он отлично знал, что нужно сделать для поднятия настроения, да и проверенное народное лекарство лежало наготове в бардачке, но было только восемь утра, а на шоссе он насчитал целых три аварии. Там было полно милиции, так что с опохмелкой, похоже, предстояло ждать до самого конца смены. Водитель снова посмотрел на две пьяно петлявшие по дороге колеи и тихо выматерился: везет же людям! Ни забот у них, ни хлопот. Нажрутся “абсолюта”, сядут в “мерседес”, и ну куролесить! Да еще и с бабами. Показать им зимний лес и пощупать за разные интересные места… И ведь что интересно: ничего их, гадов, не берет! Хоть бы один разбился, так нет же! Бьется кто угодно, только не эти кошельки с глазами…

— Это правда, но в условие не входило то, что Китиньо посетит нас сегодня ночью.

– Мышковец Галина Сергеевна? Комитет государственной безопасности, майор Кольцов. Мы можем поговорить?

— Ну, если он не приедет сюда, то я отправлюсь к нему!

Водитель потер черной от въевшегося масла ладонью небритую щеку и снова принялся чиркать спичкой о коробок. Спичка сломалась, он с проклятием отшвырнул ее в сторону и достал новую, с раздражением отметив, что спичек в коробке осталось всего штук пять, не больше.

Она не испугалась: давно перешла ту грань, когда пугаются. Но сделалась другой – смягчилась. Вокруг стола образовался вакуум – все живые существа незаметно испарились.

— Великолепно. Я не могу тебе ничего обещать и не могу отказать ни в чем. Все будет зависеть от дальнейших действий женщины-демона, навестившей тебя сегодня. Неужели ты полагаешь, что эта страшная сивилла будет довольна тем, что здесь случилось с Китиньо? Она будет разъярена и станет изыскивать всевозможные средства вредить нам. Впрочем, во всем этом есть одно обстоятельство, которое меня успокаивает.

\"Говно дело, – подумал он. – Все-таки надо было мне вчера того.., поаккуратнее. Так разве с ними поспоришь?

– Да, я вас жду, – кивнула женщина. У нее был ломкий, насыщенный голос – тоже на любителя. – Присаживайтесь, товарищ, слушаю вас. О чем вы хотели поговорить?

— Какое, Мигель?

Вот наградил господь родственничками! Если пить – так уж до упора, до поросячьего визга. Опять весь туалет заблевали, козлы. Это шурин, больше некому. У него такая манера. И зачем пить, если организм не принимает? Только продут переводит, недоносок мордатый… Да и тесть не лучше, но этот хоть не блюет. В него сколько ни залей, ему все едино: сидит, скалит свои вставные челюсти и пустой стакан тянет – наливай, мол. А доченька его, грымза толстозадая, знай туда-сюда топает и дверями стучит, вместо того, чтобы людям человеческую закуску приготовить. Была бы закуска путная, так, может, меня бы сегодня не так крутило. Да ведь ей все равно, в каком виде муж утром на работу поплетется, ей лишь бы зарплату отобрать… Одно слово, Петлюра”.

– Я на минутку, – уверил Михаил.

— То, что в этот момент у Росаса и его друзей много дел.

Вычислив, наконец, главного виновника всех своих бед, водитель немного успокоился, и даже спичка, словно почуяв перемену в его настроении, зажглась с первого раза. Он поднес дрожащий оранжево-голубой огонек к кончику папиросы и усердно заработал щеками, раскуривая волглый табак. Дорога круто свернула вправо, он крутанул одной рукой неподатливый руль и вдруг увидел стоявшую сразу за поворотом шикарную иномарку.

— Что такое? Договаривай, ради Бога!

Большего и не требовалось. Вся экстравагантность прошла, остался обыкновенный человек. Ей было досадно, что «товарищ» застал ее не такой – это читалось невооруженным глазом. Но как себя вести с таким контингентом? В глубине карих глаз затаилась грусть. И это было странно. Ответы на вопросы не отличались от того, что Кольцов уже слышал. Смерть Запольского – невосполнимая утрата. Убийство – еще хуже. Но это же не связано с его работой, верно? Наша милиция – лучшая в мире, преступник получит по заслугам. Завтра проводы в последний путь, она обязательно пойдет отдать дань хорошему человеку.

— Ничего, ерунда, дорогая Эрмоса, — отвечал он, улыбаясь.

Широкий приземистый автомобиль косо торчал посреди дороги, совершенно загородив проезд. Водитель самосвала успел разглядеть свежую вмятину на правой передней дверце и широкий смазанный след бокового заноса на белом полотне дороги. Выронив спички, он изо всех сил вывернул руль влево, ударив по тормозам. Тяжелый “МАЗ” занесло, немного проволокло боком, и он с грохотом ударился в стоявшую на дороге иномарку. Послышался отвратительный скрежет сминаемого металла, со звоном посыпалось стекло, бутылки за спинкой сиденья самосвала опять дружно задребезжали, и “МАЗ” наконец замер, в последний раз вздохнув пневматическими тормозами.

— Да говори же, ты, право, невыносим.

Характеристики сотрудникам отдавали дежавю – все это уже было. Плюс характеристика Ирины Погодиной: работница отличная, умница, проектировщик от бога, но начальственный пост – не ее. Работников следует держать в ежовых рукавицах. Важность выполняемого проекта Галина Сергеевна также отметила. Для производства работ отобраны лучшие кадры. А что же Владимир Романович? А Владимир Романович – недоразумение. На самом деле он хороший работник, имеет богатый опыт. Но ближе к пенсии стал терять хватку, рассеянным делается. А она сорвалась, о чем уже жалеет. Встала не с той ноги. А еще известие о кончине Запольского повергло ее в уныние. В общем, погорячилась. Не настолько уж смертельна ошибка, допущенная без пяти минут пенсионером.

Несколько секунд водитель самосвала сидел неподвижно, глядя прямо перед собой потухшим взглядом. Забытая папироса лениво тлела, прилипнув к нижней губе. В тишине громко тикал, остывая, заглохший двигатель. Этот звук напоминал удары капающей из протекающего крана воды.

— Спасибо!

Водитель почему-то вспомнил детство. У них на кухне стояла жестяная раковина, и кран все время тек, потому что некому было заменить прокладку. Звук, помнится, был точно такой же, а в том месте, куда падали капли, всегда было невыводимое ржавое пятно…

— Ты заслуживаешь этого своей вечной улыбкой.

В какой-то момент она даже кокетливо завела за ухо прядь волос, что смотрелось несколько дико. Но в целом говорила спокойно и по делу, как и следует в присутствии представителя «железного Феликса». Отдел автоматики полностью интегрирован в работу над проектом. Изделия сложные, изобилуют датчиками, реле, электронными схемами. И далеко не все поставляется из Москвы, многое приходится разрабатывать самим. Например, стартовые двигатели – их производят в Н-ске, и это, возможно, самый важный элемент изделия…

Словно во сне, он распахнул дверцу и спрыгнул на дорогу. Припорошенная снегом грязь неприятно подалась под ногами, его кирзовые сапоги разъехались в стороны, и он обязательно шлепнулся бы во все это дерьмо, если бы не схватился рукой за край открытой дверцы. Папироса потухла, и он выплюнул ее в снег.

— Это потому, что я доволен.

— Доволен?

Удар получился сильным. Чертову иномарку отшвырнуло на обочину, развернув носом против движения. Правое заднее крыло выглядело так, словно побывало под кузнечным прессом, толстый обтекаемый бампер оторвался и косо торчал в сторону. Повсюду валялись куски цветного пластика и битое стекло, в воздухе пронзительно воняло пролитым бензином. Смятая крышка багажника стояла дыбом, левая передняя дверца распахнулась от удара, и в шаге от нее на дороге ничком лежал человек в короткой кожаной куртке. Его руки и лицо были в крови. Он не подавал признаков жизни, и водителю самосвала очень некстати вспомнилось, почему кран у них на кухне некому было починить. Его отец тоже был шофером, и однажды утром, мучаясь похмельем, сбил на скользкой дороге пешехода.

Затем ее голос стал ломаться, она продолжала говорить, но уже не по существу. Словно зубы заговаривала, уводила в дебри. Свое семейное положение описала скупо: разведена, есть взрослая дочь. Потом стала выказывать признаки нетерпения: вроде на минутку заглянули…

— Да.

От беседы остался неприятный привкус. Знакомство с фигурантами подходило к концу. Оставался последний мазок.

Пешеход умер на месте, а отец отправился в тюрьму. Теперь вся история, похоже, повторялась сначала, и водитель “МАЗа” испытал почти непреодолимое желание завести машину и пару раз проехаться по тупой башке лежавшего на дороге “нового русского”. Чертов ублюдок устроил-таки ему неприятности.

— У тебя хватает смелости говорить мне это?

В конструкторском отделе работали несколько человек. Окно было раскрыто настежь. В комнату проникал приятный ветерок и гул транспорта на проспекте. Это устраивало, шум с улицы способствовал конфиденциальности беседы.

Злость схлынула, уступив место тоскливому недоумению: за что? Ехал себе человек, никого не трогал..

— Конечно.

Он встряхнулся и взял себя в руки. О чем это он тут думает? Какая разница – новый русский или старый узбек? Он водитель, а водитель водителя в беде не оставит, иначе ему самому несдобровать. Если даже водители перестанут помогать друг другу, то этот мир окончательно сойдет с ума. Только вот можно ли еще чем-то помочь этому парню?

— Но чем же ты доволен? Тем, что мы находимся на краю вулкана?

Женщина сидела отдельно от коллег, что-то увлеченно вырисовывала на листе ватмана, прикрепленном к кульману. Сделала замер линейкой, взяла циркуль, вывела окружность. Она была невысокая, за сорок, с мягким приятным лицом, обрамленным волнистыми волосами. Краску для волос сотрудница не использовала – в локонах поблескивала седина. Макияж тоже отсутствовал, он ей и не требовался.

— Нет, я доволен… слушай хорошенько, что я тебе скажу.

Он поспешно подошел к раненому и с облегчением убедился в том, что тот жив. Собственно, это было в порядке вещей: удар пришелся по багажнику легковушки, водителя сразу выбросило на дорогу, так что сильно пострадать он вроде бы не мог. Тогда откуда столько крови и почему он без сознания? Неужели и вправду пьян?

— Я тебя слушаю.

– Голубева Лилия Михайловна? – вкрадчиво поинтересовался Кольцов.

— Хорошо! Но прежде, Лиза, доставь мне удовольствие и скажи слуге дона Луиса, что так как его господина нет, то я вместо него выпью чашку чаю.

Водитель самосвала повел носом, но бензиновая вонь начисто забивала все остальные запахи. “Не шарахнуло бы”, – с опаской подумал он и, подхватив раненого под мышки, торопливо поволок его к самосвалу.

– Подождите. – Тень недовольства пробежала по лицу. Она даже не покосилась. Аккуратно завершила окружность, стала проводить осевые линии.

— Повторяю тебе, что ты невыносим, — вскричала донья Эрмоса, когда Лиза вышла из гостиной.

* * *

— Я это знаю. Итак, я тебе сказал, что я доволен и хотел объяснить причину этого, когда остановился, не правда ли?

В то утро похмелье мучило не только водителя самосвала. Майор ФСБ Алексей Губанов проснулся с тяжелой головой и не сразу понял, где находится.

– Конечно, не горит. – Михаил придвинул стул, сел и стал ждать.

— Не знаю! — отвечала молодая вдова с прелестной гримасой.

Вокруг были голые кремовые стены, слегка шероховатые на ощупь. Фактура материала была такой, что сразу и не поймешь, что это, штукатурка, обои или вообще какой-нибудь пластик. С высокого белоснежного потолка на майора бессмысленно пялились стеклянные линзы точечных светильников, сквозь широкое, без переплета окно в пластиковой раме в комнату сочился грязноватый пасмурный свет. Лежать было жестко, майор весь затек и отлежал себе все на свете. Пощупав рукой, он обнаружил, что лежит, оказывается, на покрытом импортной каменной плиткой полу.

Ожидание не затянулось. Женщина положила циркуль в готовальню, отложила цанговый карандаш и повернулась.

— Очень хорошо. Я доволен прежде всего тем, что Луис скрыт в надежном убежище, еще тем, что Лаваль, как известно всем и каждому, находится теперь в прелестном городке Сан-Педро.

Пол был холодный, и Губанов решил, что надо вставать, пока не заработал себе радикулит, а то и что-нибудь похуже.

– Да, здравствуйте, извините. Что вы хотели? – У нее был мягкий спокойный голос.

— Уже! — вскричала донья Эрмоса, сжимая в своих руках руки кузена, и глаза ее засветились радостью.

Кольцов показал удостоверение. Бурной реакции не последовало. Но в глазах промелькнула озабоченность.

— Да, уже! Освободительная армия наконец вступила в провинцию Буэнос-Айрес. Она находится теперь не более чем в тридцати лье от тирана, и мне кажется, что это событие довольно важно для того, чтобы привлечь внимание нашего Ресторадора.

Вспомнив о болезнях, он немедленно сообразил, где находится. Это же его детище, его, трах-тарарах, медицинский центр… Помнится, вчера они с Кацнельсоном и Масловым обмывали завершение отделочных работ в западном крыле, где планировалось разместить собственно клинику.

– Слушаю вас, Михаил Андреевич. Вы из столицы, как интересно. В Москве уже тепло?

— Ах! Так мы будем свободны?

Сначала пили водку, потом шампанское, а потом, когда горючее кончилось, Маслов, кажется, достал спирт. Или нет? Откуда, собственно, у Маслова мог взяться спирт, клиника-то еще не действует? Не мог же он его с собой из Москвы притащить? Губанов тщательно проанализировал свои ощущения и пришел к выводу, что Маслов притащить с собой спирт не можно каким-то образом все-таки притащил.

– Да, вполне. Вы, видимо, дачница?

— Кто знает, дорогое дитя? Это будет зависеть от хода дел.

\"Чему удивляться-то? – угрюмо подумал майор, садясь на полу и немедленно хватаясь обеими руками за голову, которая, казалось, готова была взорваться, как осколочная граната. – Конечно, притащил. Кацнельсон вон еврей, и то пьет, как лошадь, а это же все-таки русский человек, нашенский. Ох, сволочи, отравили они меня… Это же надо, какой из них распрекрасный дуэт получился. Но работают как звери. Такими темпами к весне, глядишь, и закончим”.

— О Боже мой! Когда я подумаю о том, что через несколько дней Луису уже нечего будет опасаться!.. Лаваль может быть в Буэнос-Айресе дня через три, не так ли Мигель?

– Заядлая, – женщина сдержанно улыбнулась.

Кряхтя, он подтянул под себя ноги, усевшись по-турецки, и, забравшись во внутренний карман мятого пиджака, вынул скомканную пачку сигарет. Сигарет в пачке осталось всего две штуки, причем одна из них лопнула вдоль почти по всей длине. Губанов выбросил ее в угол и вынул из пачки вторую. Сигарета была кривая, но целая, и он закурил, кривясь от отвращения и все усиливавшейся головной боли.

— Не будем спешить, Эрмоса, он может прибыть через восемь дней, даже через шесть, но он может также и никогда не прибыть.

— О! Это невозможно!

За широким окном неподвижно стоял заснеженный еловый лес. С неба опять падал мокрый снег, еловые лапы совсем обвисли под его тяжестью, и, пока Губанов, дымя сигаретой, бездумно смотрел в окно, с них несколько раз сорвались и бесшумно обрушились вниз тяжелые сырые пласты. Губанов посмотрел на часы. Было восемь утра, впереди его ждала масса дел. День был расписан буквально по минутам, и благодаря вчерашней безобразной пьянке расписание уже пошло ломаться, как лед на реке во время весеннего ледохода.

Последовали дежурные вопросы – на них прозвучали дежурные ответы. Товарища Запольского искренне жаль. Человек был заметный в институтской среде, от него зависело многое. Жалко жену, детей, старенькую мать: нет ничего хуже, чем пережить своего ребенка. Убийство, говорите? Простите, но это отдает какой-то низкопробной литературой… У Голубевой была неторопливая грамотная речь. Ответы она обдумывала, лишнего не говорила. Отличие проектного отдела Погодиной от ее конструкторской группы очевидное – в квалификации и подготовленности персонала. И задачи несколько разные. На конструкторах держится все. Специальности смежные, никто не спорит. Проектировщики отвечают за подготовку проекта конечного продукта (в данном случае, крылатой ракеты стратегического назначения). Конструкторы отвечают за его разработку и создание, доведение проекта до логического конца и, желательно, совершенства. То есть выдают на-гора ворох технической документации: сборочные чертежи, деталировка, спецификации. В данный момент группа занимается несущими плоскостями изделия, для непонятливых – крыльями и оперением. А здесь необходимо иметь не только навыки чертежника, но и знания по авионике, физике, свойствам материи в различных средах.

— Возможно, Эрмоса, возможно. Он прибудет, если воспользуется моментом, чтобы овладеть городом, не дав Росасу времени войти и стать во главе сил, которые еще остались у него, или если город будет атакован и Росас покинет его, обратившись в бегство. Но если генерал Лаваль будет упорно заниматься маневрами в окрестностях, то удача может оказаться не на его стороне. Хочешь я тебе прочитаю некоторые отрывки из его дневного приказа по армии?

– Ну и хрен с ним, – громко сказал Губанов, потушил окурок о каменные плиты пола и с кряхтением принял вертикальное положение.

– Кстати, про совершенство, Лилия Михайловна. Многие жалуются, что у вас завышенные требования. Любую конструкцию вы стремитесь довести до идеала, и по этой причине возникают трения с коллегами.

— Да, да! — воскликнула с восторгом донья Эрмоса. Дон Мигель достал из портфеля одну из бумаг, развернул и прочел следующее:

Маслова он отыскал в кабинете главврача. Это было, пожалуй, единственное помещение во всем здании, имевшее законченный, вполне обжитой вид. На окнах, как полагается, висели жалюзи” стол вызывал уважение своими внушительными габаритами и строгим, лишенным ненужных излишеств дизайном, матово поблескивала светлая кожаная обивка мягких кресел для посетителей, на приставном столике справа от рабочего места Маслова слепо таращился темным бельмом выключенного монитора современный компьютер.

– Не знала, что это недостаток, – пожала плечами работница. – Совершенство, Михаил Андреевич, понятие относительное. Сомневаюсь, что оно существует. Просто не умею делать плохо, бросать начатое, а тем более перекладывать свою работу на кого-то еще. Возможно, я строга в требованиях, ну и что? Кстати, с товарищем Запольским мы никогда не спорили по поводу работы. Это, знаете ли, разные плоскости.

Главная квартира в Сан-Педро.

Сам Маслов восседал за столом во вращающемся кресле и, согнувшись в три погибели, сосредоточенно стриг ногти на ногах хирургическими ножницами. Ногти у него были мощные, кривые и желтые. Губанов подумал, что здесь больше подошли бы не ножницы, а молоток и зубило, и поспешно отвел глаза: от вида желтоватых докторских ступней с кривыми ногтями и ороговевшими растоптанными пятками его вдруг замутило.

– Но вот с Лазаренко, главным инженером…

Черезнесколько дней армия решит участь всех жителей республики, она разрешит великую задачу свободы двадцати народов, беспокойные взгляды которых устремлены на пики ее храбрых солдат.

Услышав шаги Губанова, Маслов поднял на него глаза. Даже сквозь стекла очков было видно, что белки у него розоватые с перепоя, но в остальном чертов Айболит выглядел как огурчик.

Выдержка ей изменила, впрочем, ненадолго. Лилия Михайловна потемнела, мина раздражения мелькнула на лице. Она не сдержалась, пробормотала несколько нелестных слов: что-то вроде «главная бестолковая голова», «не умеешь – не берись», но быстро взяла себя в руки.

Главнокомандующий просит всех офицеров, унтер-офицеров и солдат армии глубоко проникнуться этой важной и славной миссией, которую они призваны исполнить в своем отечестве…

– Да, с Игорем Дмитриевичем мы иногда спорим. Но это нормальный рабочий процесс.

Сеньоры генералы, офицеры и солдаты освободительной армии! Вскоре участь республики будет решена, вскоре нам предстоит или быть покрытыми славой и благословениями шестисот тысяч аргентинцев, или умереть в тюрьмах тирана и влачить жалкую жизнь в иностранных государствах, между тем как ярость тирана обрушится на наших отцов, жен и детей. Выбирайте, мои храбрые товарищи, полчаса храбрости достаточны для славы и счастья республики!

– Считаете его некомпетентным?

Враг в будущем сражении, вероятно противопоставит нам, многочисленную армию. Но ничто не должно нас смущать. Если главнокомандующий отдаст приказ к атаке, победа будет за нами. Все будет зависеть от храбрости освободителей. Пусть кавалерия стремительно бросится на центр неприятельской армии — она не выдержит. Важно, чтобы одни легионы, назначенные главнокомандующим, соединили свои усилия для того, чтобы обратить неприятеля в бегство, а другие должны преследовать его.

– Считаю его малокомпетентным. Но это мое личное мнение. Руководство так не считает. Но я не склонна устраивать разбирательства и доводить дело до скандала… В этом нет ничего страшного. – Голубева вяло улыбнулась. – Работа движется, план выполняется, и за наши разработки лично мне не стыдно.

Главнокомандующий верит в свою армию!

– О, – сказал он, – некротическое явление. В морге, небось, переполох: куда этот, из восьмого контейнера, подевался? Неужто сторожа его на котлеты пустили? А он – вот он!

– Лилия Михайловна, вас просили зайти в кассу взаимопомощи, – заглянула в комнату полноватая женщина, – вы оставляли им заявку.

Хуан Лаваль

– Болван, – проворчал Губанов и тяжело рухнул в одно их кресел. – Черт, – сказал он, – мягко, – Спрашивается, почему я спал на голом каменном полу, как бродячий пес?

– Да, спасибо, Нина Борисовна. Позднее зайду.

— О, как это возвышенно! — восторженно вскричала молодая женщина, когда Мигель закончил свое чтение.

Дверь закрылась.

– А это ты у себя спроси, – посоветовал Маслов, натягивая на ногу драный хлопчатобумажный носок. Он критически осмотрел высунувшийся из дыры большой палец, пожал костлявыми плечами и сунул ногу в ботинок. – Я тебе предлагал нормальное спальное место, а тебе, видите ли, захотелось романтики. Насилу тебя уговорили костер в палате не разводить.

— Да, дорогая Эрмоса, я всегда находил, что все прокламации и дневные приказы армиям очень похожи друг на друга и что все они возвышенны, но хотелось бы увидеть возвышенность в действиях. Предприятие генерала Лаваля

– Еще вопрос, Лилия Михайловна. Говорят, вы выражали недовольство работой первого отдела?

– Да? – удивился Губанов. – Черт, ничего не помню. А все ты со своим спиртом. Самого, я вижу, как огурчик.

будет великолепно, если он бросит свои эскадроны на улицы Буэнос-Айреса.

– Понятно, – сотрудница обреченно вздохнула. – Ох, уж эти доброжелатели… Ну, если это так называется…

– Точно, – сказал Маслов, – как огурчик. Хоть сейчас под крышку и в погреб. Хорошее слово – погреб. Напоминает погребение.

— Он придет.

– Тьфу на тебя, – сказал Губанов. – Бездельник ты, а не главврач.

— Дай Бог!

– Объясните. И не пугайтесь. Мы не собираемся никого привлекать.

– Не спорю, – согласился Маслов и, запустив руку в недра своей растрепанной бороды, энергично поскреб шею. – А кого прикажешь лечить?

— Но скажи мне, почему ты так неосмотрительно носишь при себе такую важную бумагу?

– Меня, например, – проворчал майор. – Помираю ведь прямо на твоих глазах.

— Я ее получил в том доме, куда отвел Луиса.

– Хорошо. Не собираюсь оспаривать необходимость существования данного отдела. Режим секретности надо обеспечивать. Но неужели нельзя перестроить работу? Это элементарно. Закончили проект, сдали в первый отдел. Следующий узел стыкуется с предыдущим, но я не помню посадочный размер. Без него все встанет. Иду к товарищу Урсуловичу, оставляю заявку. Мне нужно просто посмотреть размер. Это мой проект, я знаю в нем каждую черточку, только не помню этот окаянный размер. И вот теперь это все засекречено, в том числе и от меня. Я ждала день, пока они рассмотрели заявку и выдали проект. Естественно, не сдержалась… Потерянный день, и никому нет до этого дела. Освежила в памяти размер и через минуту вернула проект обратно. В чем я не права?

– А, – сказал Маслов, – понятно.

— Какой же этот дом?

— Просто дом одного служащего.

– Вы правы. Но улучшать работу структурных подразделений – не наша компетенция. Позвольте личный вопрос? Вы замужем?

Он сунулся в тумбу письменного стола, некоторое время звякал там стеклом, пыхтел и чем-то аппетитно булькал, после чего вновь вынырнул на поверхность и поставил перед Губановым мензурку, до краев наполненную прозрачной жидкостью. Губанов поспешно протянул дрожащую руку и залпом выплеснул содержимое мензурки в рот. Он покраснел, глаза его угрожающе выпучились, и Маслов торопливо подвинул к нему графин с водой. Губанов схватил графин и припал к нему, как путник, трое суток блуждавший в сердце Сахары. Он булькал и захлебывался, вода, пузырясь, стекала по его подбородку за ворот несвежей рубашки.

— Боже мой! Ты спрятал Луиса в доме служащего Росаса?

— Нет, сеньора, в доме моего служащего.

– Да. – Женщина как-то застенчиво улыбнулась. – Есть муж, есть сын. Ему недавно исполнилось 17, он оканчивает школу. 25 мая – последний звонок.

Наконец он со стуком поставил наполовину опустошенный графин на место, утерся рукавом и шумно перевел дыхание.

— Твоего?

– Отравитель, – просипел он неожиданно севшим голосом. – Неужели нельзя было предупредить, что неразведенный?

— Да, но тише!.. У ворот на улице остановилась лошадь.

– Рад за вас и ваших близких. Благодарю за познавательную беседу. Возможно, мы с вами еще увидимся. Или нет.

– Вчера ты хлестал его, как воду, – напомнил Маслов.

— Хосе! — крикнул он, выходя во двор.

– Так то вчера, – возразил Губанов.

— Сеньор? — отвечал ветеран.

Женщина задумчиво смотрела ему в спину – ее лицо отражалось в зеркале рядом с дверью. Странно, зачем приходил-то?

– Смотри, – предупредил его приятель, – как бы мне не пришлось выделять вам палату на двоих.

— Кто-то находится за воротами?



— Нужно открыть, сеньор?

– Ого, – Губанов перестал пыхтеть и утираться и с интересом уставился на собеседника. – А ты, я вижу, уже освоился с ролью хозяина.

— Да, открой, уже стучат.

– Михаил Андреевич, пройдите со мной, – шепнул на ухо Москвин, когда он вышел в коридор.

Борода доктора ехидно шевельнулась. Рта его было не разглядеть под нависающими усами, но майор готов был поклясться, что Маслов саркастически улыбается.

Дон Мигель вернулся в гостиную и сел рядом с кузиной. Донья Эрмоса побледнела, а молодой человек был так же спокоен и уверен в себе, как и всегда: он ожидал нового события, которое, без сомнения, должно было усложнить положение как его собственное, так и его друзей. Уже минула полночь. Кто мог прийти в такой поздний час, как не посланный тех, против кого была начата борьба?

– А у тебя есть на примете другая кандидатура? – спросил доктор и ткнул указательным пальцем в переносицу, поправляя очки. – Меня в последнее время почему-то все время мучают сомнения. Я хотел обсудить это вчера, но ты как-то очень быстро окосел…

– Это приказ? – пошутил Кольцов. Но двинулся за сотрудником. Пару раз пришлось свернуть, пока не оказались рядом с дверью в закутке этажа.

В этот момент вошел Хосе с письмом в руке.

— Какой-то солдат принес это письмо сеньоре! — проговорил он.

– Я устал, – перебил его Губанов – Тебя бы на недельку в мою шкуру.

– Зайдите, Михаил Андреевич. – Москвин украдкой посмотрел по сторонам. – А я здесь подежурю, чтобы посторонние не лезли.

— Он один? — спросил дон Мигель.

– ..и потом, здесь все время крутился этот твой Кацнельсон, – невозмутимо закончил Маслов с таким видом, словно Губанов вообще ничего не говорил. – Ну как, голове полегчало или ты хочешь еще добавить?

— Один.

– Хочу, – честно признался Губанов, – но не буду. Знаешь народную мудрость? Она гласит, что неосторожный опохмел приводит к длительному запою.

– Молодец, Вадим, – похвалил Кольцов, – ты прирожденный чекист: излучаешь такую ауру таинственности…

— Ты осмотрел дорогу?

– Это не народная мудрость, а медицинский факт, – поправил Маслов. – Ты уверен, что больше не хочешь? В конце концов, я не прочь присоединиться.

В пустом кабинете сидел на стуле помятый молодой человек и не знал, куда деть руки. При виде майора вскочил, стал подобострастно улыбаться. Хорошо, хоть руку не протянул.

— Там нет никого.

– Уволь, – после короткого раздумья отказался Губанов. – Дел действительно невпроворот. Кручусь, как белка в колесе, вот и вырубился вчера. \" – Да, ты похудел, – согласился Маслов.

– Садитесь, – сказал Кольцов. – Хотели что-то сообщить?

— Хорошо, иди и смотри в оба.

– На себя посмотри. Так о чем ты хотел со мной поговорить?

– Да, но не хочу, чтобы знали другие… – Молодой человек волновался, и мимика его предательски подводила. – Если это, конечно, можно… Я поговорил с вашими коллегами, они сказали, что сейчас придет их начальник. Наверное, это вы…

— Вскрой это письмо! — сказала донья Эрмоса, протягивая письмо своему кузену.

– Это не к спеху. По крайней мере до вечера подождет. Ты освободишься к вечеру?

– Повторите еще раз, что вы сказали моим людям. Майор Кольцов, Комитет государственной безопасности. И перестаньте так волноваться, юноша, иначе у нас не получится предметного разговора.

— Ага! — вскричал дон Мигель, быстро пробежав глазами письмо. — Взгляни на подпись: она принадлежит важной особе, которую ты знаешь.

– Постараюсь, – сказал Губанов, – но не обещаю. Ты имеешь в виду что-нибудь серьезное?

– Да, простите, я долго не мог решиться прийти к вам, но сегодня решился, когда узнал, что вы сами здесь. Ведь все равно рано или поздно это всплывет, тайное всегда становится явным…

— Мариньо! — пробормотала она, краснея.

– Мне кажется, что да, – ответил Маслов, осторожно просовывая в узкую щель между усами и бородой фильтр сигареты. – А на самом деле может оказаться, что нет. Я плоховато разбираюсь в вопросах строительства, потому и решил посоветоваться с тобой.

– Имеете информацию по поводу гибели Запольского?

— Да, Мариньо! Что же, прочтем его вместе?

– А я что, архитектор? Вон Кацнельсон целый день на площадке, посоветовался бы с ним.

– О господи, при чем здесь Запольский… – молодой человек говорил как-то вычурно, срывался на фальцет. – Я не знаю ничего о Запольском…

— Да, прочтем, прочтем!

– Нет, – твердо и многозначительно сказал Маслов, – с Кацнельсоном я об этом разговаривать не стану.., по крайней мере, не в первую очередь.

– Хорошо, говорите, что знаете.

Дон Мигель прочел следующее:

– Меня зовут Вениамин… Вениамин Староселов… Мне 28 лет, работаю в отделе Погодиной Ирины Владимировны, технолог по образованию… Я хороший специалист, уверяю вас, имею поощрения, мою статью по переменной стреловидности летательных аппаратов даже напечатали в научном журнале… Год назад меня пыталась завербовать американская разведка.

Сеньора!

– Как интере-е-есно, – пропел Губанов, которому на самом деле вовсе не было интересно. Доктор Маслов был его старинным приятелем, но теперь вдруг выяснилось, что клоунская внешность доктора обманула и его. Айболит на поверку оказался гораздо умнее, чем можно было предположить, и обладал недюжинной практической сметкой, в чем его вообще нельзя было заподозрить по внешнему виду. – Как интересно, – повторил майор и хотел добавить что-то еще, но тут внизу, за железными воротами в ограждавшем строящийся объект дощатом заборе пронзительно заныл автомобильный сигнал. Кто-то бешено давил на клаксон, посылая серии гудков, состоявшие из одного длинного и трех коротких сигналов. Губанов вспомнил, что в правилах дорожного движения такая серия служит сигналом общей тревоги, а в азбуке Морзе соответствует букве “Б”.

– Вот как? – удивился Кольцов. – Удивили, Вениамин. Вам доступны страшные секреты?

Я сейчас узнал, что Вы замешаны в одно очень неприятное и даже до известной степени опасное для Вашего спокойствия дело. Власти получили из надежного источника сведение, что Вы в течение довольно продолжительного времени скрывали у себя врага правительства, преследуемого правосудием. Известно, что в настоящее время это лицо не находится более у Вас, но так как, вероятно, вам известно место, где скрылся беглец, то я имею основание предполагать, что Вы будете предметом самых серьезных выслеживаний со стороны полиции.

– Ну, не страшные, – молодой человек смутился. – Это случилось год назад, я тогда занимался другим проектом – улучшением характеристик боеприпасов для тяжелых огнеметных систем… Поверьте, я разбираюсь в этих вопросах, хотя многие считают, что я нахожусь не на своем месте…

Находясь в таком затруднительном положении, Вы нуждаетесь в немедленной помощи друга, и так как, вследствие занимаемого мною положения, я имею постоянные сношения со многими весьма влиятельными лицами, то я и решаюсь предложить Вам свои услуги, будучи убежден, что с того дня, как Вы примете их, Вы будете находиться вне всякой опасности.

Маслов, забыв о незакуренной сигарете, лихо крутнулся вместе с креслом и сунулся к оконному стеклу.

Что-то настораживало в этом молодом человеке, но Михаил пока не заострял. В обычных условиях это не бросалось бы в глаза, но сейчас, в момент крайнего волнения… Какие мы ранимые, черт возьми.

Для этого достаточно будет, если Вы, доверившись мне, соблаговолите сказать мне, в котором часу завтра Вы сделаете честь принять меня, чтобы вместе обсудить те меры, которых надо придерживаться при настоящих обстоятельствах, я обещаю Вам, что Ваше письмо, мой визит и те визиты, которые в будущем я буду иметь честь Вам делать, будут покрыты самой глубокой тайной…

– Я сидел в парке на скамейке, ко мне подошел мужчина…

Губанов, морщась от слишком резких звуков, обошел стол и присоединился к приятелю.

— Довольно! Довольно! — вскричала донья Эрмоса, пытаясь овладеть письмом.

– Опишите его.

— Нет, подожди, там еще что-то написано. И он продолжал:

– Полноватый, за пятьдесят, такой барсук неприятный… Неплохо говорил по-русски, но это не родной его язык…

Выскочившие на шум работяги в щегольских красно-синих утепленных куртках с иностранными надписями на плечах уже откатывали в стороны створки ворот. Ворота еще не успели открыться до конца, а в них уже просунулось тупое рыло потрепанного “МАЗа”. Взревев двигателем так, что в расположенном на втором этаже кабинете Маслова мелко задрожали оконные стекла, под завязку нагруженный щебенкой самосвал влетел во двор, описал по нему широкий полукруг и как вкопанный замер перед крыльцом. Из кабины кулем вывалился замасленный небритый мужик в телогрейке и рыжих кирзачах и принялся, размахивая кепкой, что-то орать. Сквозь тройной стеклопакет до Маслова и Губанова доносились только какие-то невнятные вскрики, из которых совершенно невозможно было разобрать, что понадобилось крикуну, но рабочие во дворе, хоть и были, судя по одежде, иностранцами, казалось, поняли его вполне. Несколько человек подскочили к кабине самосвала и осторожно извлекли из нее бесчувственное тело, издали более всего похожее на обыкновенный труп.

«Не Штейнберг, – машинально отметил Михаил, – год назад Штейнберга в городе не было. Стоит проверить, кто работал в представительстве с такими приметами».

Давно уже Ваш утонченный ум понял без сомнения, что по причинам высшей важности, я тщетно искал случая, представившегося мне сегодня, предложить Вам свои услуги с величайшим почтением, преданностью и дружбой, с которыми кланяется преданный Вам

– Ну вот, – сказал Губанов, – а ты расстраивался, что тебе некого лечить. Можешь приступать.

– Он назвал меня по имени, сказал, что ему все про меня известно… Я испугался, хотел встать и уйти, но он предложил присесть и выслушать. Мне же не нужны неприятности? Я присел. Он сказал, что работает на ЦРУ – вот прямо так, открытым текстом. Предложил передавать ему секретную информацию, связанную с моей работой. Перечислил названия нескольких проектов, в которых я принимал участие. Он оказался хорошо осведомлен. Сказал, что мне в месяц будут выплачивать по триста рублей независимо от того, что я сделаю…

S.Q.B.S.P4 Николас Мариньо

– Даже не подумаю, – буркнул Маслов, торопливо шаря в столе в поисках перевязочного материала. – Первую помощь, конечно, окажу, но потом просто необходимо вызвать “скорую”. Я не хирург, да и здесь, строго говоря, далеко не больница “скорой помощи”.

«Не густо, – подумал Михаил, – хотя и неплохой приработок для молодого специалиста. Про зарплату можно забыть».

— Вот и все! — сказал дон Мигель, смотря на свою кузину с самым комичным видом, какой только может принимать человеческая физиономия.

– Ну, хоть первую помощь, – добродушно согласился Губанов, вслед за приятелем выходя из кабинета.

За дверью раздался шум, кто-то прошел мимо. Староселов скосил глаза, поежился.

— Да, достаточно для того, чтобы назвать того человека несносным! — вскричала она.

Пострадавший уже лежал на мраморном полу вестибюля.

– Я отказался. Хотите – верьте, хотите – нет, товарищ… Он намекал, будто что-то знает про меня, обеспечит неприятностями до конца жизни, но это ерунда. Я обычный человек, у меня нет никаких грехов… В общем, я вежливо поблагодарил, сказал, чтобы больше не обращались, поднялся и ушел. Он так смотрел мне вслед, даже спина чесалась… Очень странно, но продолжения не было. Больше никто не подходил, не пугал, не сулил большие деньги. С того дня прошел почти год…

— Пусть так, но так как каждое письмо требует ответа, то интересно знать, что ты ему ответишь?

Под головой у него была замасленная телогрейка водителя, а вокруг толпились одичавшие от лесной жизни и сенсорного голодания красно-синие работяги. Водитель самосвала стоял рядом с раненым, комкая в руках кепку, и вид имел самый что ни на есть встрепанный и виноватый. Одного взгляда на его растерянную и вместе с тем агрессивную физиономию было достаточно, чтобы понять, откуда взялся пострадавший и кто конкретно его переехал.

– Почему вы отказались сотрудничать с американской разведкой?

— Что я ему отвечу? Дай мне письмо!

Маслов протолкался через красно-синюю толпу и присел над раненым. Шофер сунулся было к нему, что-то бубня и объясняя, но Маслов молча отпихнул его локтем и зубами надорвал вощеную бумагу, в которую был упакован бинт.

— Нет!

Вопрос поставил инженера в тупик. Он сглотнул, стал перебирать в голове варианты ответов. Кольцов терпеливо ждал.

Откуда-то коршуном налетел Кацнельсон, с ходу раскричался и погнал работяг на улицу. Губанов крепко взял за локоть подавшегося было за ними шофера и потащил его в другую сторону.

— Дай, я тебя прошу!

– Я советский человек, товарищ офицер, не предатель…

— Зачем?

– Пойдем, голубь, – сказал он, – потолкуем. Расскажешь, что да как.