– Думаю, потому, что я немец. Сейчас с такой национальностью непросто жить. И у Матрены имелись причины недолюбливать меня. Отец ее на войне погиб, мать, можно сказать, от горя померла. Сиротой осталась. Бедная девочка. Горькая у нее судьба… Но я ни на кого не обижаюсь. Время нынче такое. Не объяснять же всем, что мои предки проживают в России едва ли не с середины семнадцатого века. Я больше русский, нежели немец. Знаете, я в сентябре сорок первого года трое суток в изоляторе временного содержания просидел. Думали, если я немец, то, значит, шпион. Потом из военкомата позвонили, объяснили ситуацию, ну меня и отпустили. Разобрались, в общем… Я ведь немецким свободно владею, вот мои знания и пригодились. Сколько на фронт просился, все не отпускали. Бронь! Только в январе сорок четвертого сумел убедить, что я там нужнее, чем здесь.

– Имя тоже у вас непростое… Адольф, – улыбнулся майор. – Непросто, наверное, с ним.

– Сейчас уже не так, а вот в начале войны и вправду было очень непросто. Мои знакомые Адольфы свои имена сразу же поменяли – длинные очереди из Адольфов в первые дни войны у паспортных столов выстраивались, а я вот даже не думал менять. Ну как так можно изменить свое имя, если меня родители так нарекли? Получается, что я от их памяти отказываюсь? Не простят… Это не по мне. С этим именем родился, с ним и помирать буду! Да и имя само по себе неплохое. При чем здесь оно? До войны было очень популярным даже среди русского населения. Имя Адольф германского происхождения, состоит из двух древненемецких слов «адаль», что значит благородный, и «вольф» – переводится как волк. И означает – «благородный волк». Теперь из-за Гитлера это имя испорчено навсегда.

– Вы все время в этой квартире проживали?

– Нет. Сначала на Подлужной жил вместе с родителями и тремя сестрами, совсем рядом с Казанкой. Потом вот квартиру мне выделили. А на Подлужной целая колония немцев и сейчас проживает. Как переехали туда из немецких княжеств при Екатерине Великой, так и остались там!

Темирзяев захлопнул блокнот и положил его в полевую сумку.

– Записал все, что нужно. Если потребуетесь, я вас вызову.

– Если окажусь полезным, буду очень рад.

Следующей, кого следовало допросить, была Гульнура Имамова, проживавшая на улице Тельмана.

Майор быстро спустился по каменной лестнице. В лицо ударила россыпь колючего снега. Водитель курил, выдувая через приоткрытую форточку струйки дыма. Похоже, что ему совсем не было холодно.

Забравшись в автомобиль, майор Темирзяев проворчал:

– Надымил в салоне.

– Марат Абдуллович, так я же в форточку выдыхаю.

– А сюда заходит… Ладно, не оправдывайся. Поехали на Тельмана.

Через десять минут «Победа» подъехала к трехэтажному деревянному дому, расположенному в начале улицы Тельмана. Около пятисот лет назад по этой улице проходила стена столицы Казанского ханства. Позже, когда Казань стала застраиваться по определенному плану, улица получила название Попова Гора, потому что на ней проживали священники и дьяконы Богородицкого монастыря, что был поставлен неподалеку. После революции улица носила имя русского революционера, государственного деятеля и первого народного комиссара внутренних дел РСФСР Алексея Рыкова. А в конце тридцатых годов прошлого века, когда комиссар впал в немилость, улицу переименовали в честь председателя ЦК Коммунистической партии Германии, депутата рейхстага Эрнста Тельмана.

Улица Тельмана была богатой, со старинными особняками и теремами, с резными нарядными наличниками. Среди них преобладали дворянские и купеческие дома, построенные в стилях классицизм, модерн и ампир, непременно с антресолями и мезонинами, каждый дом имел парадное крыльцо.

До революции на улице Тельмана в основном проживала профессура Казанского императорского университета и зажиточные купцы. После революции, когда ученые с негоциантами разъехались по заграницам, а с деревень в город хлынули крестьяне, чтобы влиться в ряды рабочего класса, пустующие квартиры стали заселять, а потом еще и уплотнять. И там, где раньше проживала одна купеческая семья, теперь размещалось десять.

Именно в таком двухэтажном особняке, занимая комнатку в конце длинного коридора, проживала Гульнура Имамова с малолетней дочерью. Потянув на себя входную парадную дверь, усиленную упругой пружиной, Темирзяев вошел в дом, где под потолком в самом верху лестницы тускло светила лампа, бросая нечеткую расплывчатую тень на дощатые стены.

Коридор был не заперт. Марат Абдуллович прошел до конца – мимо велосипеда, подвешенного на стене, двух коричневых потертых чемоданов, кованого сундука, сложенных друг на друга многочисленных коробок; случайно зацепил ногой швабру, рухнувшую на пол с грохотом; обошел громоздкий шкаф, выпиравший на середину коридора; скользнул взглядом по полкам книг, где, запечатанные в коричневые переплеты, стояли труды классиков, и постучался в последнюю дверь.

На его стук вышла Гульнура Имамова, в простом ситцевом халатике, за ее спиной, держась за подол, стояла кареглазая трехлетняя девочка и с любопытством смотрела на вошедшего.

– Здравствуйте, – произнес Темирзяев как можно мягче.

– Ой, это вы? Здравствуйте, – ответила молодая женщина, обеспокоенно захлопав глазами. – Вы ко мне?

– К вам.

– Это папа? – заинтересованно осведомилась девочка.

– Нет, Рушана, это не папа, – терпеливо ответила Имамова. – Вы не обращайте на нее внимания, – взглянула на смутившегося майора хозяйка. – Дочка всем мужчинам так говорит. Своего папу она никогда видела. Ильдар пришел в сорок четвертом с фронта в отпуск, пробыл здесь неделю и опять ушел. В сорок пятом погиб в Австрии, в апреле похоронку на него получила… Его вот нет, а дочка на него похожа. Спасибо ему за это, хоть какая-то память, а так ничего бы от него не осталось. – За спокойными, почти равнодушными словами пряталось хорошо скрываемое и не до конца выплаканное горе. Сколько же сейчас таких женщин… И не сосчитать! – А вы проходите, чего же у порога выстаивать.

Поблагодарив, Марат Абдуллович прошел в комнату. Половицы под его осторожным шагом слегка заскрипели. В комнате было натоплено, слегка пахло смолой. В самом углу комнаты стояла каменная печь и прожорливо потрескивала полыхающими дровишками.

– У меня к вам пара вопросов. – Майор присел на стул, стоявший у круглого стола. – Где вы были четырнадцатого феврали с половины девятого до половины десятого?

Женщина без особой нужды стала поправлять на затылке волосы, уложенные в плотный клубок. Чего же она так напряглась?

– В это время я как раз к сестре направлялась.

– А вы никого из знакомых не видели?

Небольшая заминка, после которой она уверенно отвечала:

– Я видела Адольфа Карловича Рауде, мы даже с ним немного прошли до остановки на улице Кирова. Потом он сел на свой трамвай, а я уже направилась к сестре.

Определенно Имамову и бухгалтера Рауде связывает что-то личное. Но это уже их дело. Главное, что бухгалтер не мог в девять часов вечера находиться в конторе промыслового кооператива «Путь Октября». Он действительно по выходе из конторы дошел до трамвайной остановки на улице Кирова, дождался первого номера трамвая, сел в первый вагон и поехал домой.

– Если я уж здесь, у меня еще к вам один вопрос будет. А как Волосюк относился к убитой Поздняковой?

Женщина повела неопределенно плечами и ответила:

– Хорошо к ней относился. Я бы даже сказала, что лучше, чем к другим. Например, к Новому году он подарил Моте позолоченные сережки «Калачи». Помнится, девочка очень обрадовалась этому подарку. Всем показывала… Мне тоже.

Записав показания Имамовой в блокнот, Марат Темирзяев ушел.

* * *

Едва Темирзяев вернулся в отдел, как в кабинет постучали.

– Входите.

Вошел дежурный и бойко доложил:

– Товарищ майор, с вами хочет встретиться одна женщина. Говорит, что видела Николая Волосюка вечером четырнадцатого февраля. Ее показания расходятся с тем, что Волосюк рассказывал о себе ранее.

– Пусть заходит, – разрешил Марат Абдуллович.

Через минуту порог кабинета перешагнула немолодая женщина с обильной сединой в черных густых волосах.

– Я о Волосюке вам хотела рассказать.

– Присаживайтесь, – указал майор на один из свободных стульев, стоявших подле стола. Когда женщина опустилась, аккуратно подобрав под стул ноги, Темирзяев произнес: – Как вас зовут? Представьтесь, пожалуйста.

– Я Марфа Лукоянова, два месяца работала у Николая Григорьевича Волосюка уборщицей. Две недели назад уволилась.

– А почему уволились?

– Помещение в кооперативе больно большое, а я его одна убирала. Никаких помощников у меня не было. Хоть бы обувь вытирали! Все в грязных сапожищах ходят, грязь разнесут по всему дому, а мне убирать как проклятой. Вот я и уволилась. Я сейчас в ателье по пошиву одежды работаю. Чистота кругом, грязи совсем нет, а платят куда больше!

– Понятно. Рассказывайте, что хотели нам сообщить.

– Ателье, где я сейчас работаю, недалеко отсюда… Так вот, когда я домой с работы возвращалась по улице Ухтомского и проходила мимо бывшего дома купцов Тихомирновых в половине девятого вечера… ну или около того, то видела, как Николай Григорьевич направился к входной двери в свою квартиру. А потом вдруг остановился, развернулся и пошел в обратную сторону. Поднялся по ступенькам на второй этаж и постучался в двери конторы. «Открывай, – говорит, – это я».

– А что же ему ответили?

– Не могла я слышать, – обескураженно произнесла женщина, – далеко от меня было.

– А дверь Волосюку открыли? Вы видели?

– Этого я не видела, врать не хочу, потому что дальше уже пошла. Домой торопилась, – пояснила она. – Пошто мне разглядывать, вошел кто или не вошел? Некогда мне было… Если бы знала, чем дело обернется, так непременно подождала бы да посмотрела. Вот это я хотела сказать.

Отпустив свидетельницу, майор Темирзяев призадумался.

Конечно, Матрена не могла не открыть дверь Николаю Григорьевичу. Одно дело бухгалтер или торговый агент, которым можно дать от ворот поворот. Рабочее время закончилось? Закончилось. Так вот: будьте добры, ступайте домой и в неурочное время не беспокойте… И совсем другое – сам председатель промыслового кооператива Волосюк. Это уже было бы нарушением трудовой дисциплины. А вот вошел или не вошел Волосюк в помещение, Марфа Лукоянова уже не видела. Надо полагать, что Волосюк все-таки вошел. Иначе зачем стучаться и требовать открыть дверь? С ним следует поговорить более обстоятельно.

Уже на следующий день Темирзяев вызвал его в свой кабинет на допрос.

– У меня к вам вот такой вопрос, – начал Марат Абдуллович, когда Волосюк разместился за столом напротив него. – Свидетель Марфа Лукоянова утверждает, что видела, как вы возвращались в контору артели. И было это как раз приблизительно около половины девятого вечера. Что вы на это можете ответить?

– Даже не знаю, как вам ответить на это заявление Лукояновой. У меня не было никакой надобности возвращаться в контору. Все, что было нужно, разные неотложные вопросы, я уже решил с бухгалтером. Остальные дела могли преспокойно дождаться следующей недели. И, выйдя с бухгалтером Рауде из конторы, я отправился прямиком домой. Относительно заявления Лукояновой о том, что она видела, как я вернулся в контору артели, могу сказать… – Николай Григорьевич говорил спокойно, даже где-то безучастно, – что этой Лукояновой померещилось… В феврале и в семь часов уже темно, а в половине девятого – и подавно темень беспросветная. У нас один фонарь на всю улицу. И тот едва светит… Чего она могла видеть-то? Бывает, идешь по улице и ни черта не видишь, куда ступаешь. Если дороги не знать, так все ноги переломать можно да лоб расшибить. Ошиблась она, не иначе. Да и соврет – недорого возьмет. Она ведь за воротник закладывать любит. Именно из-за этого я ее и уволил. Допускаю, что и в субботу перед выходным приняла, вот ей и почудилось невесть что… Мне нечего больше добавить.

– Можете идти, но что-то мне подсказывает, что этот наш разговор с вами не последний.

Через час Марат Абдуллович наведался в квартиру Волосюка, где застал его жену. Увидев в дверях сотрудника милиции, она растянула губы в пресной улыбке и предложила войти.

– Проходите, правда, у нас не прибрано.

Темирзяев неспешно вошел в квартиру, обратив внимание, что особой роскоши не обнаруживается. Хотя, судя по тому, как разворачивались дела в кооперативе, Волосюк мог позволить себе куда больше.

– Может, вы хотите чаю?

– Нет, спасибо, я хотел вам задать несколько вопросов.

Присели за длинный стол, укрытый клеенкой, на котором стоял большой начищенный самовар, явное украшение квартиры.

– Вы можете сказать, в котором часу ваш муж пришел домой четырнадцатого февраля? – поинтересовался Темирзяев.

– Было что-то около девяти… Или начало десятого, – перед тем как ответить, Алевтина Васильевна нахмурила широкие брови, что должно было означать, что она напряженно припоминала события вечера субботы, четырнадцатого февраля. – Мы выпили чаю с сушками и легли спать.

– А ваши слова может кто-нибудь подтвердить? – испытующе посмотрел на Волосюк майор Темирзяев.

– Думаю, что нет, – ответила, поразмыслив, Волосюк. – Никого поблизости не было. Да и гостей никаких в этот день не звали.

– Ясно… А в котором часу вы легли спать? – задал новый вопрос Темирзяев.

– Я не смотрела на часы, – ответила женщина. – Наверное, что-то около десяти.

– Так рано? – изобразил на лице и в голосе удивление Марат Абдуллович.

– Так на улице уж в это время давно темно, настоящая ночь. Что же прикажете делать в такую темень? – в свою очередь удивилась Алевтина Васильевна. – Не по улице же разгуливать?

А и правда, что делать поздним вечером, как не спать?

После допроса супругов Волосюк Марат Темирзяев крепко задумался. Что же получается? Свидетельница Марфа Лукоянова показывает, что видела, как после ухода Волосюка с бухгалтером Рауде из конторы промыслового кооператива «Путь Октября» Николай Григорьевич вернулся обратно, постучался в конторскую дверь, и ему открыли. После чего он с большой вероятностью в помещение конторы вошел. Однако сам Волосюк показания свидетельницы начисто отрицает. И что мы в результате имеем? Слово Марфы Лукояновой против слова Николая Волосюка. Каких-либо иных доказательств, увы, не имеется.

Жена Волосюка утверждает, что муж пришел домой либо без нескольких минут девять, либо несколько минут десятого. Предположим, он пришел без пяти девять. А вышел из конторы, по его собственным заверениям, в половине девятого. Где он был двадцать пять минут? Что делал? Да пусть даже двадцать минут, если дать время на спуск со второго этажа, прохождение пути до входной двери в квартиру и открытие ее ключами.

Пришлось еще раз допросить Николая Волосюка. И одним из двух главных вопросов был следующий: возвращался ли он в контору после того, как вышел из нее вместе с бухгалтером Рауде?

– Я к вам хожу в кабинет как на работу, – прежде чем ответить на заданный вопрос, выразил неудовольствие Николай Григорьевич. – Еще раз говорю: не возвращался, – прозвучал убежденный ответ. – Потому что для этого просто не было причины. И знаете, очень жалею, что не возвращался, тогда, возможно, девочка была бы жива.

– Вы вышли из конторы в половине девятого вечера, а домой пришли около девяти. Если не позже. Это показала ваша жена, – выделил интонацией последнюю фразу Темирзяев. – Что вы делали и где вы были как минимум двадцать минут, когда вся дорога, чтобы спуститься со второго этажа на первый, занимает не более двух-трех минут?

– Я стоял на ступенях и думал, – после небольшой паузы прозвучал лаконичный ответ.

– Целых двадцать минут? – не стал скрывать иронии в голосе Темирзяев.

– Ну, может, немного меньше… Вы думаете, я засекал время, сколько буду думать?

– Предположим, пусть будет так. И о чем вы таком размышляли, не припомните? – поинтересовался Марат Абдуллович так, для проформы.

– Вы женаты? – неожиданно спросил Волосюк.

– А какое это имеет отношение к делу?

– Прямое.

– Нет, не женат.

– Тогда вы меня не поймете. Я просто стоял и размышлял о разном, – в упор посмотрел на майора Николай Григорьевич. – Но когда я стоял на ступеньках между первым и вторым этажом, меня мог видеть Петр Наумович Герцингер. Он пенсионер, проживает в соседнем доме. Когда я стоял на ступенях, он проходил мимо. Только вот я не уверен, заметил он меня или нет. Хотя в мою сторону все-таки посмотрел.

– Хорошо, мы проверим ваши показания, – заверил Николая Волосюка майор милиции Темирзяев. – А теперь можете идти.

Волосюк вышел из отделения милиции с явным облегчением.

* * *

Петр Наумович Герцингер обитал в соседнем доме, точнее сказать, домике, по самые окна вросшем в землю, над которым торжествующе торчал громоотвод, царапая кривым черным ногтем выцветшее, словно голубой холст, небо. Таких строений в Ямской слободе (да и не только в ней), возведенных еще в достопамятные времена, имелось в Казани во множестве. Вход в дом был со двора, огороженного деревянным, потемневшим от времени и дождей забором. Темирзяев, протопав мимо палисадника до входных дверей, долго стучался в них, однако никто не отзывался. Но внутри дома кто-то определенно находился, поскольку из помещения исходил густой запах жарящейся селедки. Возможно, что кто другой обозвал бы столь резкий едкий запах невыносимой вонью, но майор, стоявший на страже правопорядка, обязан был свои оценочные суждения держать при себе.

Наконец двери приоткрылись, и в проеме показалась растрепанная седая голова древней старухи.

– Вам кого? – старческим фальцетом полюбопытствовала сморщенная голова и неловко склонилась набок, словно у старушки уже не оставалось сил, чтобы держать ее прямо.

– Герцингеры здесь проживают? – с почтением поинтересовался Марат Абдуллович и доброжелательно улыбнулся, рассчитывая на располагающий разговор. Старые люди невероятно доверчивы и словоохотливы, может, получится что-то узнать применительно к делу.

– А почем у вас картошка? – поправляя на плечах наброшенный плед, старушка вскинула на майора мутные глаза. Они были неопределенного оттенка, хотя лет сорок назад вполне могли иметь карий цвет.

Марат Темирзяев понял, что старушка крепко глуха, и уже намного громче, с явным разочарованием, понимая, что ожидаемой беседы не произойдет, повторил свой вопрос:

– Герцингеры здесь проживают?

– Здесь, – подумав, ответила старушка и на этот раз уже внимательно посмотрела на Марата Абдулловича, безошибочно признав в нем человека из органов, и бесхитростно полюбопытствовала: – Вы пришли забирать моего мужа в тюрьму?

– Никто его забирать в тюрьму не собирается. Я пришел задать ему несколько вопросов, – поддерживая манеру разговора старушки, громко ответил майор.

– Сагочка, кто там? – раздался дребезжащий старческий мужской голос из недр вросшего в землю дома.

– Проходите, – пропустила Марата Абдулловича в дом старушка и, повернувшись, громко ответила на голос: – К тебе пришли из органов.

– Ково? – вышел навстречу жене и майору милиции дремучий сухой старикан с редким седым пушком на голове.

– Это к тебе! – приставив ладони рупором к уху Петра Наумовича, прокричала старушка. – Из органов пришли!

– Вижу, что из огганов, – грустно посмотрел на Темирзяева глазами навыкате старик Герцингер. Почему старик определил, что Марат Абдуллович из органов, было непонятно, поскольку майор был в штатской одежде. – Дождался… Что ж, Сага. Собигай мою котомочку. Я готов!

– Не надо котомочку, – проорал настолько громко, насколько это было возможно, Темирзяев. – У меня к вам всего пара вопросов. Я их задам, а потом уйду.

Марату Абдулловичу очень хотелось еще добавить: «Ко всем чертям от этого дома!» Но сумел сдержался.

Старик посмотрел сначала на гостя, потом на жену и, указав сухонькой рукой на древний стул (наверняка ровесник самого хозяина), проговорил, как показалось Темирзяеву, с легким разочарованием:

– Пгисаживайтесь.

– Скажите, Петр Наумович, вы в субботу в районе половины девятого вечера или около того проходили по улице Ухтомского мимо дома, где размещается промысловый кооператив «Путь Октября»? – сев на стул, громко (но не на всю мощь) задал первый вопрос Марат Абдуллович.

Старик перевел беспомощный взор на жену. Он явно не расслышал произнесенных слов майора и просил помощи у супруги, пребывавшей при нем в настоящее время в качестве переводчицы.

– Товарищ из органов спрашивает тебя, проходил ли ты в прошедшую субботу в половине девятого вечера или около того мимо артели Волосюка? – продублировала вопрос майора Темирзяева супруга старика, снова сложив ладони рупором и приставив их к уху мужа.

– А это запгещено?

– Не запрещено, я просто поинтересовался.

– Пгоходил, – уверенно ответил старик Герцингер.

– А вы видели председателя кооператива Волосюка? – задал второй вопрос Марат Абдуллович. – Ну, как он выходил из конторы артели, что на втором этаже, или находился, о чем-то размышляя, на ступенях, ведущих на второй этаж?

– Кажется, видел, – ответил старик Герцингер после того, как его жена продублировала вопрос майора Темирзяева уже известным способом.

– Кажется или видели? – переспросил старика Марат Абдуллович. – Вспомните, это очень важно.

– А как надо сказать? – вопросительно посмотрел на «человека из органов» Петр Наумович.

– Как было в действительности, так и говорите, – серьезно ответил Темирзяев. – Мне правда нужна.

– Видел, – все же не очень твердо подтвердил старик Герцингер.

– Что вы видели? – задал уточняющий вопрос Марат Абдуллович.

– Видел, как он стоит на ступеньках и думает о чем-то, облокачиваясь на перила…

– И сколько это продолжалось? – поинтересовался Темирзяев, кажется слегка расстроенный ответом старика.

– Пока я шел, он все там стоял. И никуда не торопился, – такой прозвучал ответ.

Словом, вроде бы эти выпавшие двадцать или около того минут отыскались. Волосюк действительно какое-то время стоял на ступеньках, ведущих со второго этажа на первый, и о чем-то размышлял. Как он сам и сказал во время второго допроса. А с другой стороны… уж очень слабопамятный этот крепко глухой старик Герцингер, чтобы к его словам относиться с полным доверием. И еще этот невыносимый запах жарящейся селедки. Он никак не может выветриться…

Предубеждение против руководителя ювелирно-художественной артели «Путь Октября» Николая Волосюка, сложившееся у майора Темирзяева после показаний Марфы Лукояновой, видевшей, по ее словам, как Волосюк вернулся в контору артели, что сам Николай Григорьевич категорически отрицал, неожиданно получило свое подтверждение. Недоверие Марата Абдулловича к Волосюку и его показаниям не поколебало даже утверждение старика Герцингера о том, что в вечер убийства Матрены Поздняковой он видел Волосюка, стоящего на ступенях лестницы, ведущей на второй этаж. То есть вроде бы Николай Григорьевич в контору не возвращался: постоял на ступенях, подумал о чем-то и потопал домой. И не потому, что старик Герцингер был слишком стар, чтобы безусловно доверять его показаниям. Просто часто так бывает, когда о человеке создается определенное впечатление и от этого впечатления уже никак не отделаться. Оно довлеет и навязывает какие-то свои условия. Даже если об этом человеке узнаются какие-то дополнительные факты, способные как-то поколебать сложившееся о нем представление.

А новые подтверждения против Николая Григорьевича Волосюка (что не просто усилили недоверие к нему Темирзяева, но и породили подозрение в его причастности к убийству Матрены Поздняковой) нашлись при допросах еще не опрошенных Маратом Абдулловичем свидетелей. Это были те самые пятеро граждан – двое мужчин, что вошли первыми в помещение конторы артели и обнаружили труп Моти, и две женщины и старик, которые поднялись на второй этаж бывшего дома купцов Тихомирновых следом за двумя мужчинами. Одну из женщин – Гульнуру Имамову – майор Темирзяев уже допросил. И в ее показаниях прозвучала фраза о том, что Волосюк к Новому году подарил Моте позолоченные сережки «Калачи». Поначалу этому факту Марат Абдуллович значения никакого не придал. Ну сделал хозяин своей работнице на Новый год подарок – и что с того? Он, может, своему бухгалтеру и торговому агенту тоже что-нибудь подарил. К примеру, премию хорошую выписал. Или всучил по серебряному портсигару, что тоже весьма неплохо. Но в свете того, что услышал майор Темирзяев от второй женщины, что была вместе с Имамовой в то воскресное утро пятнадцатого февраля, подарок Моте, сделанный председателем ювелирно-художественной артели Волосюком на Новый год, приобрел сомнительное значение.

А услышал Марат Абдуллович от той второй женщины по имени Клавдия Амвросиевна Бочкарева следующее…

– Как-то в начале февраля уже вечером к нам пришла Мотя Позднякова, – охотно поведала Клавдия Амвросиевна. – Она частенько у нас бывала, поскольку с моей дочерью Ниной они учились в одном классе и дружили, – добавила Бочкарева. – Я спросила ее, что она так поздно в гости-то пришла, когда уже скоро спать нужно ложиться. А она ответила, что-де Волосюк к ней вяжется и не дает проходу, хватает ее за бока и другие разные места, а на ее просьбы не привязываться к ней только скалится и гогочет. А дед Моти ушел и обещался только к десяти домой прийти. Так что, покуда дед ее домой не вернется, можно, мол, ей у нас побыть? Ну, я, конечно, разрешила…

Работник артели Семен Голубцов показал, что, придя однажды в контору к бухгалтеру Рауде, видел, как Мотя, исполнив какое-то поручение Волосюка, пришла к нему и стала что-то говорить. Вроде как докладывать ему о чем-то. А он, слушая, обнимал ее, гладил по голове, плечам и спине. Не так, как просто детей гладят.

– Я его еще спросил: пошто он так чужую девочку ласкает? – добавил к своему рассказу Семен Голубцов. – И Николай Григорьевич мне ответил: дескать, позже пригодится. Я тогда не понял, как это может ему пригодиться. А теперь понимаю: любовницу он из Матрены хотел сделать. Когда малость подрастет, конечно… Надеялся, что она к ласкам его привыкнет и, когда ей побольше годков станет, он со всеми этими своими ласками и обхаживанием дальше пойдет. И отпору от нее ему уже не будет…

– Подарки ей всякие делал, – в унисон Бочкаревой и Голубцову вторил старик Карташев, что исполнял время от времени мелкие поручения Волосюка, имея за это от него небольшую прибавку к пенсии. Именно Карташев был в той пятерке людей, которые первыми обнаружили труп Моти в жилой комнате помещения конторы артели. И ему не раз приходилось бывать в артели, в том числе и на втором этаже. – То кулечек конфет ей принесет, то мелкою монетой одарит. А где-то за неделю до смерти девочки браслет ей обещался подарить. Своими ушами слышал…

Словом, картинка относительно Волосюка вырисовывалась самая неприглядная. Председатель промыслового кооператива «Путь Октября» Николай Григорьевич Волосюк оказывал расположение Матрене Поздняковой, чужой по отношению к нему девочке. Хотя никакого повода к такому с ней обращению она не подавала. Матрена Позднякова – и это признается всеми свидетелями, которые более или менее ее знали, – несмотря на ладность ее фигуры (без обычной подростковой угловатости), была еще совсем девочкой. Интереса к мужчинам никакого не проявляла, была рассудительной и скромной, несмотря на заметную бойкость характера.

Еще одним значимым свидетелем, усилившим подозрения в отношении Николая Григорьевича Волосюка, являлся бывший его сослуживец Зиновий Матусевич. Он показал, что Волосюк и в молодости был шибко охоч до женского полу и не однажды пользовался служебным положением, чтобы добиться от женщин известного расположения. Когда же вошел в возраст, стал больше предпочитать молоденьких женщин, даже юных особ, и ни одной юбки не пропускал мимо себя.

Еще выяснилось, что у Волосюка, который был женат, всегда были любовницы, причем не одна и не две. Вначале они были примерно одного с ним возраста. Потом, по мере вхождения Николая Григорьевича в лета, любовницы становились моложе и моложе. Последнее время он был замечен в любовной связи с девятнадцатилетней продавщицей бакалейного магазина Ириной Моргуновой, проживавшей в доме ее покойных родителей в той же Ямской слободе.

Супруга Волосюка Алевтина Васильевна не могла не знать о его любовных связях. Ведь городская слобода – та же деревня, где стоит на одном конце чихнуть, как на другом тут же пожелают тебе здоровья, и это в лучшем случае. В худшем же – возжелают, чтобы земля покойному была бы пухом. И если работник артели Семен Голубцов явно имел зуб на Волосюка, и это Марату Абдулловичу было хорошо известно, то ни Клавдия Бочкарева, ни старик Карташев, которому время от времени подбрасывал деньжат Николай Григорьевич, ни его бывший сослуживец Зиновий Матусевич ничего против Волосюка не имели.

Выходит, Матрену убил Волосюк? Такая вот основная и она же единственная версия. Ну а что: если предположить, что Волосюк, до того обхаживающий Матрену и «привязавшийся» к ней, воспользовавшись отсутствием ее деда, решил попросту овладеть ею. В субботу в половине девятого он вышел из конторы вместе с бухгалтером Рауде и якобы пошел домой. Когда бухгалтер скрылся из виду, Волосюк вернулся. Поднялся на второй этаж и постучал. Когда Мотя спросила из-за двери: «Кто там», он ответил:

– Открывай, это я.

Матрена дверь открыла…

Это все видела Марфа Лукоянова, возвращавшаяся с работы домой, и не имелось никаких оснований, чтобы не доверять ее показаниям.

Николай Волосюк входит в бывшую квартиру Поздняковых и начинает приставать к Моте. Та сопротивляется, и озлобленный Волосюк наносит Моте удар кулаком по лицу – отсюда у нее ссадина под левым глазом и гематома на левом виске и веке, – после чего девочка на какое-то время теряет сознание. Он подхватывает ее бесчувственную, уносит в жилую комнату и кладет на диван, чтобы совершить изнасилование. Но девочка со страха или от полученного удара, вызвавшего сотрясение мозга, непроизвольно испражнилась, и когда Волосюк предпринял попытку стянуть с нее рейтузы (отсюда кровавое пятнышко на них, поскольку от удара глава ювелирно-художественной артели разбил себе палец), он это обнаруживает. Факт этот сводит на нет его желание надругаться над несовершеннолетней, и Волосюк, разозлившись и выйдя из себя, наносит девочке два смертельных удара по голове. Первый – по лбу, второй – в районе затылка. Оба удара нанесены девочке сверху, что подтверждает нахождение ее в лежачем положении. Удары наносились тяжелым предметом овальной формы с ограниченной поверхностью, например камнем, обрезком трубы, гирькой или гантелей. Если предположить, что убийца бил камнем или трубой, то он заранее готовился к преступлению, поскольку в жилом помещении вряд ли хранились таковые предметы. А это уже умышленное убийство, совершенное из низменных побуждений, влекущее наказание до десяти лет тюрьмы…

Но весьма похоже, что преступление совершалось спонтанно, преступник к нему не готовился и орудие совершения преступления просто попало ему под руку, потому что лежало в комнате Поздняковых. Улику эту Волосюк, конечно же, унес с собой. Надо будет спросить старика Позднякова, не пропало ли что из комнаты… Совершив убийство, Волосюк пришел в себя, ужаснулся содеянному и предпринял попытку замести следы. Для этого он сымитировал ограбление в помещении конторы. Взял из своего стола деньги и золотые часы; разбросал папки и деловые бумаги по полу, будто бы преступник шарил в ящиках столов Волосюка и бухгалтера Рауде. И еще один момент… О том, что из ящика стола председателя промыслового кооператива пропали деньги и часы, известно лишь со слов самого Волосюка. Может, и не было там никаких денег и часов. И убийца просто наводит тень на плетень.

Конечно, все это лишь предположение, однако версия была весьма крепкой и явно выигрышной. Следуя принципам законности, Марат Темирзяев посчитал, что арест Волосюка и содержание его под стражей будут не только справедливыми, но также весьма разумными при сложившихся обстоятельствах. Если он действительно виновен, то выбранная мера социалистической защиты может предотвратить возможный побег, а также не даст ему возможности уничтожить доказательства его вины или повторить аналогичное преступление.

Вечером в Министерстве внутренних дел ТАССР Марат Темирзяев получил ордер на арест Николая Григорьевича Волосюка, и следующим утром семнадцатого февраля одна тысяча девятьсот сорок восьмого года он был арестован. Правда, обыск, проведенный в его квартире, ничего не принес. Не дал никаких результатов и осмотр его личных вещей, включая нижнее белье. На одежде не было ничего такого, из чего можно было бы предположить, что он совершил преступление. На теле Николая Волосюка также не было обнаружено никаких следов насилия или борьбы. Пальцы рук не имели ссадин, царапин или содранной от удара кожи, что исключало первоначальное предположение, будто председатель промыслового кооператива Николай Волосюк оставил отпечаток своей крови на рейтузах Матрены Поздняковой, когда полез их стягивать. Но все это было не столь существенно, как считал майор Темирзяев, по сравнению с полученными свидетельскими показаниями, изобличающими Волосюка в свершении преступления, предусмотренного статьей 137 Уголовного кодекса РСФСР.

Глава 4

Чего не могут допустить советские прокуроры

После ареста мужа Алевтина Васильевна Волосюк проплакала весь день. За что бы она ни бралась, все валилось из рук. Решила пожарить картошку – задумалась, как ей показалось, на минутку, а вышло – на целый час. Сгорела картошка, одни крохотные угольки остались. Чайник поставила кипятить, забыла про него в думах тягостных, вода вся выкипела, и дно у чайника отвалилось.

Двадцать два года прожила Алевтина Васильевна с мужем. А это очень немалый срок. Изучили друг друга вдоль и поперек. Все было: и плохое, и хорошее. Знала, что муж на сторону ходит, однако в том корила себя: дескать, не смогла привязать к себе и ласкою щедрой одарить, чтобы у мужа даже в помыслах не было на сторону посмотреть. Увы, на всякие женские уловки и штучки в постели Алевтина Васильевна была не горазда. Не то чтобы стеснялась, просто не умела. И никто не научил. А потом столько вокруг одиноких и молодых женщин, не дождавшихся с фронта своих женихов и мужей. Ну как тут устоять здоровому мужику перед таким соблазном! Любая из них готова выйти замуж хоть за самого завалящего, за калеку, а у нее муж целехонький. Конечно же, бабы ей завидуют.

Вот так, не позавтракав и не пообедав, Алевтина Васильевна собралась кое-как с мыслями, приняла для себя верное, как ей казалось, решение, приоделась во все лучшее, что у нее имелось, и поехала в прокуратуру республики, то есть в самый центр города. Проехала на трамвае пару остановок, потом поднялась в горку до центральной в городе улицы Чернышевского и, свернув на нее, прошла немного до здания республиканской прокуратуры. С трудом открыв тяжелые двери, вошла в холл и обратилась к дежурившей на входе женщине с фуражкой на голове:

– Мне надо к самому главному прокурору.

– Ибрагима Сайфутдиновича на месте нет, – прозвучал ответ. – Может, вы обратитесь к его заместителю?

– Хорошо, – без особой охоты согласилась Алевтина Васильевна.

– Тогда пройдите по коридору, поднимитесь по лестнице на второй этаж и поверните направо. Найдете дверь с табличкой «Заместитель прокурора Балабанов Геннадий Викторович». Вам – к нему…

Алевтина Васильевна прошла, как было указано, поднялась по мраморным ступенькам на второй этаж и, дойдя до двери с указанной надписью, трижды постучала.

– Войдите, – громко отозвались из-за двери.

Алевтина Волосюк вошла.

За столом у дальней стены сидел средних лет человек с большими залысинами на выпуклом лбу, в военном кителе без погон, с колодками наград в два ряда на левой стороне груди и нашивкой с золотистым галуном на правой. Нашивка означала, что ее обладатель был однажды тяжело ранен.

– Проходите, садитесь, – привстал из-за стола заместитель прокурора Балабанов. И, дождавшись, покуда Алевтина Васильевна усядется, добавил: – Слушаю вас.

Человек этот Алевтине Волосюк, можно сказать, понравился. Вежливый такой. Внимательный. При ее появлении в кабинете галантно привстал, предложил присесть. И вообще, человеком был, похоже, честным и справедливым. Поэтому, не подбирая особо правильных слов, безо всяких обиняков она рассказала все, о чем исстрадалась душа за последние два дня. Мол, арестовали ни за что ни про что мужа: приписывают ему преступление, которого он не совершал. А майор милиции Темирзяев, что ведет это уголовное дело, относится к ее мужу предвзято. Безо всяких на то оснований решил, что муж ее виновен в злодеянии. А настоящих виновных в преступлении разыскивать даже не собирается. Вот она и пришла в прокуратуру, чтобы ей помогли докопаться до правды и восстановить утраченную справедливость.

– Ведь засудят же невиновного человека! – горестно закончила Алевтина Васильевна свое эмоциональное повествование, едва не плача. – А настоящий убийца будет ходить по улицам и насмехаться, что так ловко облапошил уголовный розыск. Как это вообще возможно в нашей социалистической стране? – добавила посетительница, рассчитывая задеть самолюбие человека, сидевшего напротив. – Неужели вы допустите такое беззаконие, товарищ прокурор?

Товарищ прокурор слегка нахмурился. В стране, победившей фашизм, беззакония не могло быть по определению.

– За что все-таки арестовали вашего мужа? – задал вопрос заместитель прокурора Балабанов эмоциональной посетительнице. – Вы ведь так и не сказали.

– За убийство одной девочки… но он ее не убивал, – прозвучал в ту же секунду ответ.

– Это весьма серьезно… А кто дело ведет, вы говорите?

– Майор Темирзяев, – с готовностью ответила Алевтина Васильевна. – Зовут Марат. Отчества не знаю.

Задав еще несколько вопросов, Геннадий Викторович сделал какие-то записи у себя в блокноте и пообещал разобраться. И Алевтина Васильевна немедленно ушла, окрыленная надеждой.

Глава 5

Майор Щелкунов знакомится с новым делом

Вызов с утра пораньше в кабинет начальника уголовного розыска был для Виталия Викторовича Щелкунова полнейшей неожиданностью. Начальник УГРО города майор Абрам Борисович Фризин прекрасно знал, что майор Щелкунов вместе с младшим лейтенантом Зинаидой Кац плотно погружены в дело Ядвиги Полуэктовой, подозреваемой в отравлении двух знакомых женщин своего любовника и попытке отравления малолетней дочери одной из этих женщин. Щелкунов и Кац в это самое время проверяли версию, а не отравила ли Ядвига и своего первого мужа Кирилла Полуэктова, скоропостижная смерть которого два года назад вызвала у его родни сильные сомнения в своей естественности. Поэтому Виталий Викторович должен был с утра выехать к патологоанатому, делавшему два года назад вскрытие почившего Кирилла Владимировича, а младший лейтенант Зинаида Кац получила задание опросить ближайших родственников Кирилла Полуэктова. И уже вечером, после выполнения следственных действий, майор Щелкунов, как это было заведено уже два с лишним года, должен был отправиться к своему непосредственному начальнику Фризину докладывать о всей проделанной за прошедший день работе. А тут вдруг такой неурочный вызов…

Визит к патологоанатому предстояло отменить, а вместе него идти к начальнику уголовного розыска города.

– Я чего тебя вызвал-то, – с ходу произнес Абрам Борисович, как только Виталий Викторович переступил порог его кабинета. – Поезжай в отделение милиции Ямской слободы и прими дела у тамошнего начальника майора Темирзяева. На улице Ухтомского вечером четырнадцатого февраля девочку убили четырнадцати лет. Возможно, была попытка изнасилования. Есть подозреваемый, это некто гражданин Волосюк. Он арестован. Так вот, его жена ходила с жалобой в прокуратуру, что, дескать, майор Темирзяев относится предвзято к ее мужу и обвиняет его в убийстве, которого, конечно же, муж не совершал, – уже с нотками иронии в голосе добавил Абрам Борисович. – Заместитель прокурора Балабанов, во исполнение жалобы супруги арестованного Волосюка, решил изъять его дело у Темирзяева и передать нам, в городское управление, чтобы мы разобрались с этим по совести. А я решил, – посмотрел майор Фризин на Виталия Викторовича, – передать это дело тебе в производство.

– А как же дело Ядвиги Полуэктовой? – попытался возразить майор Щелкунов, на что услышал следующее:

– Младший лейтенант Кац с делом справляется?

– Справляется, – не стал лукавить Виталий Викторович, уже понимая, куда клонит его начальник.

– Вот пусть и дальше справляется. Одна, – заключил Абрам Борисович. – Доверять нужно больше молодежи!

– Но здесь еще…

– Никаких «но и еще», – не дал договорить подчиненному и другу начальник уголовного розыска города. – Тебе разве неизвестно, что приказы начальства не обсуждаются?

* * *

Майор Темирзяев встретил Виталия Викторовича сдержанно, без дружеских объятий. Не выдавил из себя даже улыбки. Хорошо хоть, не наговорил разных колкостей, хотя и мог, поскольку человеком был прямым и не терпящим лицемерия (собственно, как и майор Щелкунов). Не любили начальники городских отделений милиции, когда дела у них забирали в управление города, не спрашивая согласия и лишь ставя их перед свершившимся фактом.

– Расскажите вкратце, в чем суть дела, – попросил Щелкунов.

– Там, в общем, все ясно, – передавая папку с делом, произнес Марат Абдуллович. – Виновность председателя промыслового кооператива Николая Волосюка практически доказана. Осталось только дожать его – и можно закрывать дело и передавать его в суд. Да, собственно, и без его показаний все уже вполне понятно. Убийца воспользовался тем, что дед четырнадцатилетней девочки уехал из города к сестре в Куйбышев и должен был вернуться лишь в воскресенье вечером, пятнадцатого февраля. В районе около девяти вечера в субботу, четырнадцатого февраля, этот самый Волосюк, выйдя из конторы своей промысловой артели вместе с бухгалтером, вернулся через несколько минут обратно в контору с целью овладеть девочкой. То есть совершить насильственный половой акт над несовершеннолетней. Волосюк и раньше оказывал девочке недвусмысленные знаки внимания, как бы приучая ее к тому, что в скором времени она будет принуждена уступить его ласкам и жить с ним как женщина с мужчиной. По каким-то причинам – вы сами будете уже решать по каким, – искоса глянул на Виталия Викторовича Темирзяев, – этого у Волосюка не получилось, и он, расстроившись и озлившись, в запале убил девочку двумя ударами по голове тяжелым округлым предметом, который нам не удалось отыскать. Вероятно, он унес орудие убийства с собой и где-то по дороге его выкинул. А чтобы скрыть причину убийства, в конторе артели вытащил из столов пару ящиков, будто произошло банальное ограбление, а девочка была убита грабителем как свидетель. Вот вкратце и все дело, – завершил свой недолгий рассказ Марат Абдуллович.

– Благодарю вас, – принял папку из рук начальника городского отделения милиции начальник отдела по борьбе с бандитизмом майор Щелкунов. – Может, вы хотите что-то добавить?

– Я все сказал, – отозвался Марат Абдуллович.

На том два майора и распрощались.

* * *

Вернувшись в управление, Виталий Викторович сразу же ознакомился с делом. И не единожды мысленно похвалил майора Темирзяева за грамотность: Марат Абдуллович оказался весьма ответственным и дотошным; не пропускал мелочей, при выявлении новых деталей вновь опрашивал свидетелей, добиваясь более точного ответа. Знакомясь с делом, майор Щелкунов видел, что каждый эпизод был тщательно расписан, лишен двусмысленности и какой-либо неопределенности. Все бумаги были аккуратно подшиты, страницы пронумерованы, доказательная база разложена по полочкам, так что дело представлялось предельно понятным. Не часто, следует признать, в делах, что вели городские отделения милиции, встречался столь безукоризненный порядок.

Медицинское заключение о вскрытии Матрены Поздняковой Виталий Викторович читал особенно тщательно. Вскрытие зачастую имеет решающее значение в вопросах установления причины смерти, времени ее наступления, характера полученных ран, а иногда и личности человека. Много чего можно узнать о человеке после его вскрытия. Даже то, чего он сам о себе не ведал. Например, когда в Протоке год назад нашли труп неустановленного мужчины, вскрытие показало, что в его легких вода не обнаружена. Это значило, что его бросили в воду, когда он был уже мертв. Что исключало несчастный случай вроде того, что шел гражданин себе по бережку, скажем изрядно приняв на грудь, неожиданно оступился, скатился в воду и невзначай захлебнулся. А еще вскрытие показало, что гражданин, утопший в Протоке, был абсолютно трезв. Помимо прочего, убитый (в чем практически можно уже было не сомневаться) был болен туберкулезом и ему систематически кололи стрептомицин. Из этого следовало, что потерпевший состоял на учете в противотуберкулезном диспансере, где принимал постоянное амбулаторное лечение. По внешним данным и возрасту удалось идентифицировать личность убитого человека. Им оказался инженер валено-фетровой фабрики Вагизов Рустам Сабирович. Что облегчило поиск преступника, и в конечном результате убийство инженера было раскрыто. Во многом благодаря именно медицинскому заключению о вскрытии трупа.

Медицинское заключение о вскрытии Матрены Поздняковой гласило следующее…

«…При взрезе кожи черепа обнаружено обильное кровоизлияние в его правой части, а именно в слоях кожи и подкожной клетчатки, соединяющей кожу с костями черепа. Черепные кости разбиты; твердая и мягкая оболочки мозга наполнены кровью. На правой теменной кости имеется большая трещина. Начинается она от среднего правого крыла основной кости, идет к правому теменному бугру и заканчивается у середины затылка. Кроме трещины, в правой теменной кости имеется углубление с трещиной в кости длиною два с половиной сантиметра, идущей параллельно большой трещине. Эти повреждения черепных костей, сопровождаемые сотрясением мозга и потерей сознания, явились, безусловно, смертельными.

При изъятии из трупа внутренних половых органов выявлено следующее. Матка небольшая, с бледной и гладкой слизистой оболочкой. Складки влагалища резко выражены и увлажнены. Стенки влагалища бледные, без следов повреждений и кровоподтеков. На спине, ягодицах и задней поверхности бедер никаких повреждений не обнаружено. Поскольку никаких повреждений в половых частях, как наружных, так и внутренних, а равно на промежностях ягодиц, вокруг заднего прохода и нарушений целостности девственной плевы не обнаружено, следует считать, что лишения девственности не произошло. Что же касается вопроса, было ли покушение на изнасилование убитой, то какого-либо определенного ответа результаты медицинского осмотра дать не могут. Отсутствие видимых знаков и следов повреждения как наружных, так и внутренних половых органов исключает предположение о попытке реального изнасилования, которое всегда оставляет какие-либо следы и повреждения на теле.

Какие-либо попытки сопротивления со стороны жертвы отсутствуют. Вероятно, после нанесения удара по лицу жертва лишилась чувств, после чего ей и было нанесено два смертельных удара тяжелым предметом округлой формы с ограниченной поверхностью. По всей вероятности, убийство совершено одним человеком…»

Майор Щелкунов закрыл папку. Весьма неожиданное заключение, есть над чем подумать.

Глава 6

Держись, старик

О случившейся трагедии старик Поздняков узнал пятнадцатого февраля, в воскресенье вечером, буквально через три минуты после возвращения в Казань. Ведь на землях бывшей Ямской слободы располагалась привокзальная площадь и само здание вокзала, а улица Ухтомского правой своей стороной примыкала к привокзальному скверу. Поэтому первая же попавшаяся ему навстречу женщина и сообщила старику о гибели внучки.

– Степан Кириллович, ты еще ничего не знаешь, – подскочила к Позднякову, сошедшему на перрон, знакомая.

– А что такое? – взволнованно спросил старик.

– Убили вчера Мотю! Прямо в конторе убили, злыдни.

– Как убили?! – выдохнул старик, прижав руки к груди.

– А вот этого пока не знают. Но говорят, чем-то тяжелым. Убивец-то сначала снасильничал, а потом и убил, – уже в спину крикнула женщина старику, заторопившемуся скорым шагом. – Всю голову ей размозжил, душегуб проклятый.

Несмотря на глубокий вечер, у дома, где размещалась ювелирно-художественная артель «Путь Октября», толпился народ. Бабы судачили о происшедшем в конторе артели, причем случившееся с Матреной Поздняковой обрастало все новыми и новыми подробностями. Немногочисленные мужики покуривали в кулак по армейской привычке, чтобы немецкий стрелок, заприметив огонек самокрутки или папиросы, не нажал бы на спусковой крючок своей снайперской винтовки.

Степан Кириллович пробрался сквозь толпу и поднялся на второй этаж. В первой комнате находились несколько работников артели вместе с торговым агентом. Когда старик Поздняков тяжело переступил порог, все разговоры как-то разом смолкли и взоры обратились на вошедшего.

– Где ее… – попытался было произнести Степан Кириллович, но голос его сорвался и перешел на едва слышимый шепот. – Где это случилось? – наконец удалось промолвить Позднякову, и торговый агент указал в сторону жилой комнаты:

– Вон там, Степан Кириллович.

Поздняков прошел к своей комнате, двери которой были настежь распахнуты, два человека в форме сотрудников милиции сидели на стульях возле дивана, дожидаясь распоряжения, когда им следует наконец удалиться.

– Вам чего? – недружелюбно осведомился один из них с лычками младшего сержанта.

– Я здесь живу, – собравшись с силами, сдавленно прохрипел Степан Кириллович, не сводя взора с кровавых пятен на диване. – Это внучку мою… убили.

Милиционер замолчал и участливо посмотрел на старика. Поздняков еще какое-то время потоптался в своей комнате, не ведая, чего ему здесь делать, потом спросил:

– А куда ее отвезли?

– В морг, наверное, – участливо ответил младший сержант.

– А это где?

Милиционер назвал адрес. Степан Кириллович кивнул и вышел из комнаты. Теперь его ни с этой комнатой, ни с вещами, в ней находящимися, ничего не связывало. Его окружала глухая щемящая пустота.

Когда Поздняков спустился со второго этажа, то у крыльца столкнулся с Волосюком.

– Держись, старик, – произнес Николай Григорьевич, однако участия в его голосе Степан Кириллович не услышал. А может, показалось?

Поздняков едва кивнул и потопал по направлению к Протоке, тупо глядя на дорогу впереди себя и ничего не замечая вокруг. Какая-то женщина из толпы возле его дома что-то крикнула ему вслед, но он не услышал. Уши были словно заложены ватой, пробиться к нему было невозможно – Степан Кириллович ушел в собственные мысли. Впрочем, мыслей было немного, главная из которых – Моти больше нет… Уже более никогда она не обрадуется его приходу, не улыбнется ему, не подбодрит, не посочувствует, не обогреет своей улыбкой. Все в прошлом.

Морг располагался на противоположном берегу Протоки, немного не доходя до старинной шатровой церкви во имя Петра и Павла, сооруженной в честь приезда в город государя императора Петра Великого. Это было круглое, отдельно стоящее каменное темно-серое строение, похожее на здания туалетов в Черноозерском саду и напоминающее татарскую тюбетейку. Выглядело оно мрачным во многом из-за таблички, висящей над обитой жестью дверью:



«ПАТОЛОГО-АНАТОМИЧЕСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ МОРГА»



Степан Кириллович никогда не думал, что ему придется сюда заходить. А вот довелось… Два раза стукнул кулаком по жестяной обшивке двери. Потом еще два раза. Никто не отозвался. А затем застучал беспрерывно, что было силы, после чего дверь приоткрылась и наружу просунулась старикова голова с редкими седыми волосами на висках.

– Ты чего стучишь как сумасшедший? Знаешь, что здесь находится?

– Знаю. Поэтому стучу. Открой!

– Не положено, не время, – ответил старик сторож и предпринял попытку закрыть дверь.

– Открой, мне надо, – взмолился Степан Кириллович с горечью. – Понимаешь… внучка моя тут…

Старик сторож какое-то время раздумывал, поглядывая на внеурочного посетителя. Потом, очевидно что-то решив для себя, открыл дверь и впустил Позднякова.

– Ступай за мной, – буркнул старик сторож и стал спускаться по ступенькам. Степан Кириллович послушно последовал за ним.

Спустившись по ступеням, они вошли в коридор, в котором воздух был спертым, а еще было холодно и промозгло, как в погребе. Старик сторож шел впереди, Степан Кириллович уныло двигался следом. Коридор скоро закончился, и они оказались в круглой комнате со столами на колесиках.

– Как внучку-то зовут? – спросил сторож.

Голос сторожа вернул задумавшегося Позднякова в действительность.

– Мотя… Матрена Позднякова, – вымолвил Степан Кириллович, оглядывая жестяные столы с покойниками, покрытыми простынями.

Старик сторож прошелся меж столами и остановился у одного, что был у стены.

– Вот здесь она лежит, бедняжка, – произнес сторож, стараясь не смотреть на Позднякова, ибо от вида чужого горя ныло сердце.

Степан Кириллович медленно и неуверенно подошел к столу. Старик сторож бережно приподнял простыню, и у Позднякова перехватило дыхание. Мотя лежала спокойная, не похожая на себя. Морщинки у глаз и складки возле губ делали ее много старше возрастом. На мгновение Степану Кирилловичу показалось, что перед ним лежит тело женщины, которой уже за тридцать. Посмотрев на внучку еще немного, старик отвернулся и смахнул набежавшие слезы.

– Говорят, ее снасильничали?

– Нет, – ответил охранник морга. – Доктора ее осмотрели: никто не насильничал. Девственницей она была.

Поздняков судорожно вздохнул:

– Откуда знаешь?

– Так я санитаром тут лет сорок уже, – вздохнув, ответил служитель морга. – А сторожем – это я подрабатываю…

Степан Кириллович еще раз посмотрел на внучку.

– Спасибо, что пустил, – промолвил он.

– Не часто к нам такие молоденькие поступают. Ты это, уж как-нибудь, того, держись… – сердечно произнес служитель морга, аккуратно закрывая простыней застывшее лицо внучки. – Сам знаешь: бог дал, бог взял…

* * *

На следующий день Степана Кирилловича допрашивал майор милиции по фамилии Темирзяев, а его имя-отчество старик Поздняков не запомнил. Да и не нужно это ему было запоминать. После гибели Моти Степану Кирилловичу вообще ничего было не нужно…

Майор что-то деловито спрашивал, Поздняков чего-то машинально отвечал, тотчас забывая о сказанном. И спроси его через минуту, какой был вопрос, он бы не нашелся что и сказать. Равно как и не вспомнил бы того, что он на этот вопрос ответил. Их беседа, то бишь допрос, происходила, как если бы глухой допрашивал немого. Или наоборот. Один выполнял необходимую обязанность, другой скрепя сердце отбывал повинность, и единственным желанием Позднякова было, чтобы милиционер побыстрее от него отвязался.

– Может, вы кого-нибудь подозреваете?

– Нет, никого…

– А не замечали ли вы какого-то особого отношения к вашей внучке со стороны главы ювелирно-художественной артели «Путь Октября» Николая Волосюка?

Старик вдруг поднял на майора глаза и отчего-то ответил:

– Да, замечал.

Хотя, кроме хорошего отношения Волосюка к его внучке и каких-то мелких подарков, старик Поздняков ничего такого не заприметил. Впрочем, в его присутствии Николай Григорьевич по отношению к Моте, естественно, ничего себе и не позволял.

– А что именно вы замечали? – поинтересовался майор, приготовившись записать ответ Позднякова.

– Он смотрел на нее как-то… по-особенному, что ли, – уже веря, что говорит правду, ответил Степан Кириллович.

– Ну, как это – по-особенному? – задал майор Темирзяев уточняющий вопрос, хотя вполне понял, что имеет в виду старик Поздняков.

– Как мужик смотрит на бабу, когда хочет с ней… – нужного слова, чтобы как-то не обидеть Мотю, Поздняков подобрать не смог и угрюмо замолчал.

Через день Степан Кириллович узнал, что Николая Волосюка арестовали. Все говорило о том, что это он убил Мотю, когда не получилось ее снасильничать. Весть эта никакого облегчения Позднякову не принесла. Да пусть Волосюка хоть четвертуют, внучку-то это наказание уже не вернет.

Комната на втором этаже бывшего дома купцов Тихомирновых стала ему ненавистна. Он не мог в ней долго находиться и даже начинал задыхаться, как будто из комнаты выкачали весь воздух.

Похоронив Мотю, Степан Кириллович устроил, как и положено, поминки. Пришли соседи, работники артели. Сидели молча и как-то по-особенному подавленно, будто над всеми, кто пришел, висела вина, которая угнетала и давила. Одно дело, когда хоронят человека старого, успевшего нарожать детей и пожить на белом свете, повидавшего и испытавшего на своем веку если уж не все, то немало, что положено в этой тленной жизни, и зачастую уже уставшего жить. Кончина пожилого человека бывает ожидаемой, как бы в порядке вещей. А тут – девочка-подросток, ушедшая не по своей воле, у которой отобрали все, что могло бы с ней произойти за долгие годы жизни: любимого мужа, дружную семью, счастье материнства, простые житейские радости… После второй стопки несколько слов о покойной сказал бухгалтер Рауде. Адольф Карлович очень тепло отозвался о Моте и очень сожалел, что все так трагически произошло.

– Такая девочка была хорошая, – заключил он. – Могла бы жить и жить… Надеюсь, что ее там… куда она сейчас отправляется, встретят хорошо. Она заслуживает этого.

Степан Кириллович до крови закусил губы, чтобы не расплакаться.

Торговый агент тоже сказал несколько хороших слов о Моте, после чего Степан Кириллович уже ничего не воспринимал, иногда забывая, где он находится. Он даже не помнил, когда все успели разойтись, просто, очнувшись от забытья, вдруг обнаружил, что остался один в гнетущей тишине дома. Поднявшись из-за стола, Степан Кириллович прилег, не раздеваясь, на свою узкую панцирную кровать и так пролежал до утра. А утром собрал немногие вещички в котомочку и ушел, не заперев двери, ни разу не оглянувшись и ничего не взяв из нажитого. Да и не нужно ему было ничего. Так бывает, когда в этой жизни уже ничего не держит.

В городе его больше никто не видел.

Глава 7

Неизвестная женщина

Майор Щелкунов практически начал все сызнова. Конечно, с учетом прочитанного дела и уже составленного мнения о нем и о том, что и как произошло тем субботним вечером четырнадцатого февраля одна тысяча девятьсот сорок восьмого года.

Кто первым обнаружил труп Матрены Поздняковой?

Пятеро человек, что поднялись утром воскресного дня, пятнадцатого февраля, на второй этаж бывшего дома купцов Тихомирновых на улице Ухтомского, расположенного напротив скверика привокзальной площади. С них и следует начинать новые допросы…

Первым на допрос был приглашен Семен Голубцов. Было заметно, что он нервничает, хотя, с другой стороны, кто бы на его месте оставался равнодушным? Ведь не в кинотеатр пришел «Чапая» смотреть, а на допрос в отдел по борьбе с бандитизмом.