17 июля 1848 года оба батальона 80-го пехотного кабардинского полка выступили из Ходжал-Махи обратно в свои квартиры на Кумыкской плоскости. На пятый день перехода из Темир-Хан-Шуры в Чир-Юрт войска вышли к одному из притоков Сулаха. Солнце пекло нещадно, люди и лошади изнывали от жары. Не дожидаясь выставления пикетов, капитан Чванов направил лошадь к берегу. За ним своим ходом увязался и его слуга, крепостной человек Василий. Как только Чванов въехал в воду, из окрестных кустов выскочили горцы и, приставив кинжал к его горлу, схватили капитана за волосы и принялись вплавь переправлять на другой берег. Васька, поверни бы он тут же к своим, мог спастись, но он бегом ринулся выручать хозяина и тоже был пленен.

Исчезновение капитана и его слуги обнаружили через четверть часа, когда наконец были выставлены пикеты. После долгих безуспешных поисков пришли к выводу, что Чванов со слугой утонули вместе с конем в водовороте.

Перебравшись на другой берег, горцы спрятались в зарослях, заткнув пленникам рты. А когда батальоны, бросив поиски Чванова, возобновили переход, отвели капитана и его слугу в горы, где на одной из полян их ожидали лошади. Офицера опутали веревками и усадили на его же коня. Васька же дальнейший путь проделал на лошадях горцев. На каждом привале его пересаживали к другому всаднику, привязывая одну руку к спине абрека, а вторую – к его кушаку.

Когда стемнело, заехали в какой-то аул. Пленников заставили прыгнуть в вонючую яму, куда ближе к ночи на веревках спустили кувшин с водой и сыскиль, кукурузную лепешку.

– Какую же дрянь они едят, – сказал Васька, быстро проглотив свою порцию. – Такая черствая, что зуб сломать можно.

– А ты ешь медленно, не торопись. Нам теперь спешить некуда, – произнес Чванов, отламывая кусочки от лепешки.

– А среди горцев и русский имеется, – сообщил Васька. – Афанасием звать.

– Дезертир?

– Наверно. С ним не так скучно ехать. Хоть поболтали.

– О чем?

– Ну, он рассказал, что беглых тут не обижают, что Богу нашему молись сколько хошь. А в тех аулах, где русских много, даже церкви построили. И самогон пить разрешают.

– Ну а ты что рассказал?

– Откуда родом, про ваше поместье…

– Вот болван!

Утром поглядеть на пленников собрался весь аул от мала до велика. Чванова с Васькой вытащили из ямы и поставили у стенки сакли. Женщины плевались, ребятишки бросали в пленников камушки, мужчины смотрели исподлобья. Позавтракав опять же сыскилем, тронулись в дальнейший путь. В тот аул, откуда похитители были родом, прибыли только вечером. Жители встретили своих мужчин как героев, с гиканьем и выстрелами из ружей. Как и утром, пленников оплевывали и закидывали камушками, а затем отвели на какой-то обрыв и поставили у самого края. Горцы отошли на десять шагов, зарядили ружья и нацелили на Чванова с Васькой. Тот упал на колени:

– Пощадите, люди добрые. Я ведь не солдат. Никогда в вас не стрелял.

– Встань, не позорь меня, – скомандовал Чванов.

– Не убивайте, – выл Васька.

Женщины, стоявшие за спинами мужчин, вдруг будто по команде бросились вперед и встали между пленниками и нацеленными на них ружьями. Все стали громко кричать и ругаться. Васька, поняв, что женщины их защищают, пытался целовать им юбки.

– Встань, говорю. Это спектакль. Нас просто хотят запугать.

– Вы… вы уверены? – спросил Васька.

– Да вставай же…

Как только Васька поднялся, высокий рыжебородый горец в красной черкеске громко гаркнул, и вся толпа тут же замолкла. Пленников повели обратно в аул. На площади обоих заковали в ножные кандалы, потом отвели в какую-то саклю и заперли.

– Ты же мужик, а ведешь себя как баба, – принялся выговаривать слуге Чванов.

– Так ведь нас расстрелять хотели. А я не хочу помирать. Ведь и жить ещё не начинал. Все время с вами мотаюсь. Ни кола, ни двора, ни семьи.

– Незачем им нас убивать. Им выкуп нужен. Для него они нас и поймали.

– Афонька тоже про выкуп говорил. А сам вместе с абреками ружье на нас наставил.

– Это всё для того, чтобы я посговорчивее был, чтобы выкуп побольше заплатил.

– А кормить нас сегодня будут? В животе страсть как урчит.

– Меня будут. Я пленник ценный, с голода мне помереть не дадут.

– А меня?

– Будешь вести себя как тряпка, об тебя станут ноги вытирать. Держись с достоинством.

– Где ж его взять подневольному человеку?

Чванов как в воду глядел. Через час их привели в саклю, где пировали похитители. В честь удачной «охоты» был зарезан баран. Горцы, сидевшие вокруг огня, потеснились, освобождая место для пленников. Одна из женщин – те сидели отдельно у самого порога – подала Чванову и Ваське по миске с едой. Сосед капитана протянул им кружки, в которые щедро налил ароматного самогона.

– Ты и есть дезертир Афонька? – уточнил Чванов.

– Он самый. А тебя как звать-величать?

– Ты мне не тычь.

– А то что? На гауптвахту посадишь? Сквозь строй прогонишь?

– Как тебя звать, урус? – прекратил перепалку горец в красной черкеске.

– Капитан Чванов Иван Иванович. А тебя, абрек?

– Ахмет. Я тут главный. Под моим началом…

Хотя Ахмет вполне сносно лопотал по-русски, но числительных больше сотни он не знал, поэтому закончил за него Афонька:

– Пятьсот человек.

– И жизнью ты обязан мне. Я тебя спас у скалы. Помнишь?

Чванов усмехнулся.

– Зря смеешься, капитан, – опять вступил в разговор Афонька. – В этом ауле за год погибло четырнадцать человек. Люди очень злы на русских.

– А ты тоже зол на русских? Или ты теперь не русский?

– Русский. Но служу не Белому царю, а имаму Шамилю.

Чванову ужасно хотелось плюнуть в рожу предателя, но он сдержал себя.

– Ты пей, урус, пей. Нам нельзя, тебе можно, – сказал Ахмет.

Капитан хлебнул из кружки, Васька выпил свою до дна.

– Молодец, – похвалил Чванова абрек. – Теперь поешь. Потом разговор будет.

Чванов, не торопясь, будто и не голоден, подкрепился рисом с бараниной, изредка прихлебывая из кружки.

– Ты уже сыт? – спросил Ахмет, когда капитан поставил на пол свою миску.

– Да.

– Мы бедный народ. А вы, урусы, богатый. И земли у вас столько, что от края до края никакой конь за год не проскачет. Зачем вы пришли в наши горы?

Чванов промолчал. Не потому, что считал Ахмета правым, а потому, что вступать с дикарем в дискуссию считал делом никчемным. Все равно Ахмет не поймет величие задачи, стоящей перед Россией – построить Третий Рим от Лиссабона до Владивостока, от Архангельска до самых окраин Сиамского царства. И тогда Четвертому Риму не бывать!

– Что молчишь, урус?

– Давай говорить по делу, – перебил Ахмета Чванов. – Полтысячи рублей серебром – выкуп за меня и Ваську. Деньги получишь в течение недели. Их одолжат мне офицеры нашего полка…

Ахмет засмеялся. Остальные горцы, хотя мало кто из них понимал по-русски, тоже. – А ты шутник, капитан, – сказал, отсмеявшись, Ахмет. – Я тоже. Двадцать тысяч серебром, не меньше.

– Пятьсот.

– Столько стоит твой раб Васька. А подпоручик стоит пять тысяч, поручик десять, Штабс-капитан пятнадцать, капитан двадцать!

– Я и Васька вместе тыща!

– Хорошо, урус. Ты пошутил, я пошутил. Ты надбавил, я скинул. Десять!

– Нет, тыща.

– Но я уже не шучу.

– И я не шучу. У моей семьи нет столько денег.

– Разве? Твой Васька сказал, что у твоей матери тысяча рабов. Пусть продаст половину.

– Нет. Чтобы выручить десять тысяч, придется продать всех. А у меня два сына. Разве я могу их оставить нищими? Тысяча, Ахмет, больше не дам. Если не согласен, отведи обратно к скале и застрели.

– Ты смел, урус, – похвалил капитана Ахмет. – Но тысяча – это мало. Очень мало.

– Мать больше не даст.

– Какая плохая у тебя мать, – покачал головой Ахмет. – Жадная мать. Что ж, как у вас говорят, утро вечера мудрей. Подумай, урус, крепко подумай.

К кандалам Чванова пристегнули железную цепь и отвели вместе с Васькой на ночлег в старую покосившуюся саклю, которую заперли на замок. Конец цепи пропустили через дыру в стене и примотали к колу, вбитому в пол в сакле Ахмета.

Весь следующий день их не кормили и не поили. Лишь к вечеру привели в саклю Ахмета, где опять собрались все мужчины села.

– Ну что, согласен на десять? – спросил Ахмет.

– Пять, – показал растопыренную ладонь Чванов.

Горцы тут же принесли бумагу, чернила, перо, и капитан написал письмо матери с нижайшей просьбой выкупить его из плена. Когда он закончил, письмо дали на проверку Афоньке, который по слогам прочел его Ахмету.

– Хорошо, гяур, хорошо, ты всё правильно написал. Теперь пиши адрес на этом листке. И через три дня наш человек отправит письмо из Тифлиса вместе с указанием, как твоей маме передать деньги.

Чванов написал адрес, но неправильный, в надежде, что пока письмо дойдет до Курской губернии и за неимением адресата вернется обратно, он сумеет убежать из плена.

* * *

1873 год



– Эй, Трусов, ты латынь сделал? – дернул Володю за рукав тужурки в раздевалке Жорж Штемпель.

Тарусов ответил ему молчанием.

– Чего молчишь, когда спрашиваю? – Барон схватил его за грудки.

– Моя фамилия Тарусов.

– Сделал или нет? – И Штемпель двинул Володе коленом между ног.

От резкой боли Тарусов вскрикнул:

– Да…

– А я нет. Дай-ка тетрадь. Первым уроком сегодня русский, я как раз успею списать.

На перемене Володя подошел к Штемпелю за тетрадью:

– Ты успел списать?

– Ты о чем? – гадко улыбнулся барон.

– Про латынь.

– Про какую латынь? Свинка, потрогай Трусову лоб.

Копейщиков-Липкин пальцем коснулся лица Володи:

– Горячий как самовар.

– Я сразу понял, что он болен.

– Отдай тетрадь, Штемпель, – возмутился Тарусов.

– Отстань от меня. Ты бредишь из-за горячки.

– Отдай, говорю, – сжались кулаки у Володи.

– В отхожем твоя тетрадь, беги, может, до звонка достанешь, – с ухмылкой сообщил Свинка.

Троица расхохоталась, а Володя бросился в уборную, едва не сбив с ног выходившего оттуда Липова.

– Эй, ты чего?

– Штемпель тетрадь по латыни попросил, а сам кинул туда… – Володя, рыдая, указал на ассенизационную дырку. – Келлерман мне кол влепит. Может, достать?

– Посмешищем хочешь стать? Нет! Ты лучше Келлерману правду расскажи. И давай-ка умойся. Слышишь, звонок на урок.

Но Келлерман домашние тетради проверять сегодня не стал, чем очень огорчил троицу на «камчатке». А перед последним уроком, которым в этот день был Закон Божий, кто-то накапал чернил каждому из второгодников на скамейки. Пятна на своих брюках Жорж, Свинка и Базиль обнаружили только в раздевалке после уроков. Оглядевшись по сторонам, они поняли, что Липов с Тарусовым из гимназии уже смылись, и бросились за ними в погоню.

Выскочив на крыльцо, троица огляделась по сторонам.

– Куда они пошли? – спросил барон.

– Кто именно? – уточнил воспитатель Данила Андреевич Келлерман.

– Тарусов и Липов, наши одноклассники, – ответил Штемпель.

– Зачем они вам?

– Бедолаги учебники в классе забыли…

– Невелика беда. Завтра им вернете.

– А как им уроки делать?

Келлерман достал из кармана блокнотик:

– Так, так… Тарусов в конце Сергеевской проживает, а Липов в доходном доме церкви Симеона и Анны.

– Спасибо, Данила Андреевич.

Троица сбежала с крыльца.

– Так, Свинка, догоняй Попкина, – распорядился Штемпель, – а мы с Базилем в погоню за Трусовым.

– Ну нет, в одиночку я не пойду, – заявил Свинка. – А вдруг у поповича нож или кастет?

– Какой кастет? Что за чушь! – психанул Штемпель. – Ладно, раз боишься, я тогда бегу в одиночку за Трусовым, а вы вдвоем за Липовым. Только по роже не бить. Только в пах и по почкам.

– Ну это как получится, – смачно сплюнул на землю Базиль.

Феде Липову повезло. По дороге он заскочил во фруктовую лавку – мать поручила ему купить огурцы – и застрял там в очереди. А Базиль со Свинкой, добежав до церкви и его не поймав, разошлись по домам.

* * *

У Кешки и сегодня работа в Литейной части сложилась удачно. Ещё до полудня он успел сдать скупщикам Вяземской лавры два мешка добычи. А так как до заветных трех часов пополудни времени оставалось ещё много, решил обойти дома по Сергеевской улице, по которой еще не рыскал. Но сколько ни кричал во дворах, никто не желал продать ему старьё. Свернув на Гагаринскую, Кешка намеревался пройтись по ней, как вдруг перед собой увидел вчерашнего гимназиста, того самого сына адвоката Тарусова, которого должен был через пару часов вусмерть запугать Вика.

А ничего не подозревавший Володя весело шел, что-то напевая под нос. Настроение у него было превосходным: за утраченную тетрадь они с Федей ловко отомстили, а вчерашнюю работу по латыни он сделает заново, не велик труд. Зато сегодня вечером они вместе с Федей пойдут в гости к Крутилиным. Наверняка там будет и старший сын Ивана Дмитриевича – Никита. Володя перезнакомит своих друзей, и они вместе сразятся в новую настольную игру, которую старший брат Женька подарил ему вчера по случаю поступления в гимназию.

От досады – ведь Вике придется заплатить за ненужный визит в гимназию – Кешка чуть не расплакался и, сам не зная зачем, двинулся за Тарусовым.

Володя шел, не оборачиваясь, и не подозревал, что за ним следуют и Кешка, и Штемпель. Тот возле дома тринадцать обогнал тряпичника, схватил Володю за шиворот и потащил в подворотню. Кешка последовал за ними.

В каждом петербургском дворе имелся ретирадник – огороженная кирпичной кладкой ассенизационная яма. К ней-то Штемпель и подвел упиравшегося изо всех сил Володю:

– Ты что, гад, натворил? Зачем штаны нам испортил?

– Это не я.

– А кто? – вдарил ему кулаком по спине Штемпель.

– Не знаю! Помогите! – заорал Володя.

Но видимо, жильцы этого дома всё ещё не вернулись с дач – никто на его крик из окна не высунулся.

– Не ори, гаденыш, бесполезно. Сейчас ты у меня Москву увидишь! – сказал Штемпель, схватил Володю ладонями за уши и резко дернул вверх.

– Ой! – заорал Володя.

И тут Штемпель почувствовал на своей шее нечто холодное. Он резко развернулся и увидел щупленького парнишку, младше его по возрасту, но с острым ножом в руке.

– Отпусти его, – велел Кешка.

Штемпель выпустил Володины уши, и тот приземлился на землю.

– И если еще хоть раз посмеешь его тронуть, я тебя зарежу. Понял? – уточнил Кешка у Штемпеля.

Тот утвердительно кивнул. Потому что с босяками уже сталкивался. Могут и кастетом врезать, и нож в дело пустить. И хотя угрожавший нищеброд был и помладше, и слабее, в драку с ним не полез: во-первых, у врага численный перевес, во-вторых, у них оружие, нож. Барон попятился назад, а потом развернулся и бросился наутек.

– Пошли, я тебя провожу, – сказал Кешка Володе.

– Пойдём. Тебя как звать?

– Иннокентием. А по фамилии Соловьев. Но все зовут меня Кешка-Генерал.

– А меня зовут Володей. Володя Тарусов.

– Твой папа тот аблакат, что невиновных из тюрьмы вытаскивает?

– Ну да, бывает и такое. Ты что, про приказчика без головы не слыхал[6]?

– Нет!

– И про убийцу из прошлого[7] не знаешь?

– Нет!

– Ну и ну! Тогда по дороге расскажу.

Кешка слушал Тарусова с интересом, размышляя, как бы попросить нового друга познакомить его с Дмитрием Даниловичем. Выручил его сам Володя:

– Спасибо. Ты жизнь мне спас.

– Да не за что.

– Нет, есть за что! Я уже с жизнью прощался. Решил, что Штемпель утопит меня в выгребной яме. А тут ты…

– А ты мне поможешь?

– Конечно! Но чем?

– Познакомь с отцом. Мне помощь его нужна. Мамка моя в тюрьме…

– Мамка… И что она сделала?

– Да ничего. Ростовщика обокрала. Но уже все вернула. Может, твой отец сможет её из тюрьмы вытащить?

Володя призадумался. Его отец требовал с клиентов большой гонорар. А Кешка явно не богач. Ни за год, ни за два нужной суммы заработать не сможет.

– Понимаешь… Адвокаты помогают не бесплатно.

– Понимаю. Ты не думай, у меня деньги есть. – Кешка достал из кармана штанов горсть монет. – Почти семь рублей.

– За такую сумму мой папа даже разговаривать с тобой не станет.

– А ты ему скажи, что я тебе жизнь спас.

Как раз этого Володя и не хотел. Если родители узнают, что по дороге из гимназии на него напали, его опять будут туда-сюда сопровождать.

– А мамка твоя где? В сыскной?

– Да.

– Это хорошо…

– Что ж хорошего?

– А то, что сегодня начальник сыскной Крутилин крестит своего сыночка. А восприемницей будет моя мама. И после церкви мы все вместе отправимся к Крутилину праздновать.

– И?

– Там я Ивана Дмитриевича про твою маму и спрошу. Вот все и узнаем. А потом уже решим, что делать. Договорились?

– Договорились.

– Как твою мамку зовут?

– Фроська Соловьева.

– То бишь, Ефросинья. И кого она обокрала?

– Ростовщика Чванова, что жил на Коломенской.

– Что значит жил?

– Его убили два дня тому назад. Но мамка тут ни при чем. Она только заклады украла.

– Понятно… Так, приходи сюда завтра к половине девятого утра, проводишь меня в гимназию, а я расскажу, что узнал.

– Хорошо. До завтра.

* * *

Переодетый «чиновником» агент сыскной весь день рыскал по Литейной части. Уже к полудню он выяснил, что Кешка вчера обошел все дворы по Кирочной улице, а сегодня с утра прочесал Фурштатскую. Подкрепившись в чайной, «чиновник» решил продолжить поиски на параллельной им улице – Сергеевской. И не ошибся. В половине третьего он увидел на углу с Воскресенским проспектом паренька лет десяти-двенадцати в красной рубахе, синих штанах и с длинной палкой в руке, спешившего по направлению к Фонтанке. Сам «чиновник» находился на противоположной стороне улице. Будь он на двадцать лет помоложе, пересек бы спокойно улицу и двинулся следом за Кешкой, а когда бы тот поравнялся с городовым – а они стоят здесь почти на каждом углу, – мальчишку бы и задержал. Но лишний вес и одышка – плохие союзники при погоне, а Кешка явно куда-то спешил и двигался почти бегом. «Чиновник» побоялся, что упустит сорванца, достал свисток и дунул в него посильней.

– Сыскная полиция, – закричал он встрепенувшимся дворникам и обернувшемуся к нему городовому, стоявшему на пересечении Сергеевской и Вознесенского. – Задержать мальчишку с крюком.

Кешка сразу понял, что ловят именно его и, недолго думая, вскочил на подножку проезжавшего мимо экипажа. Извозчик хотел было его окоротить кнутом, но неожиданно вступилась пассажирка, юная барышня с необычно короткой прической:

– Не смей! И давай, гони! Гони быстрее! Плачу рубль сверху.

Кешка, наблюдавший за вереницей дворников, тщетно пытавшихся догнать экипаж, буркнул:

– Спасибо, барыня.

– И вовсе я и не барыня. Такой же простой человек, как и ты. Кстати, меня Соней зовут. А тебя?

– Кешкой. Почему ты мне помогла?

– Потому что ненавижу полицию. Её враги – мои друзья…

Экипаж тем временем свернул на Фонтанку, оставив преследователей далеко позади.

– Я, пожалуй, сойду, – решил Кешка.

Отсюда до Пустого рынка было всего несколько шагов.

– Прямо у Третьего отделения? Да ты смельчак! Эй, любезный, придержи лошадь, – крикнула Соня извозчику. – Если тебе понадобится помощь или убежище, приходи на 5-ю линию, дом десять. Просто спроси Соню, дворник тебя проводит.

* * *

Дерзкий проспал до десяти утра. Крикнув коридорного, заказал завтрак из трактира «Боровичи» в номер. Подкрепившись, опять пошел на Большую Морскую и поднялся на третий этаж в сыскную. На сей раз занял длинную очередь на прием к начальнику. Ровно в три пополудни из кабинета вышел Крутилин и сообщил просителям, что сегодня крестит сына и поэтому больше никого не примет. Очередь зашумела, завозмущалась.

– Тихо, – успокоил её рыком Иван Дмитриевич. – Тех, у кого дело срочное, примут Яблочков и Назарьев. А те, кто хочет лично со мной поговорить, запишитесь у дежурного надзирателя, завтра вас приму в первую очередь.

И вышел из приемной. Следом за ним вышел и Чванов, заметив, что Крутилин направился не к парадной лестнице, а в противоположном направлении. Решил, что ли, заглянуть в стол находок или в фотоателье? Нет. Начальник сыскной подошел к какой-то двери, отпер ее ключом и удалился внутрь. Подождав немного, Чванов подошел к загадочной двери и постучал, потом подергал – дверь была заперта.

– Что вам там надобно? – гаркнул на него проходивший мимо писарь.

– Я думал, тут отхожее…

– Отхожее у нас во дворе. А это черная лестница.

Чванов учтиво извинился, вышел на Большую Морскую через парадный вход и тут же завернул в подворотню. Пройдя через неё, увидел флигель, а на нем полицейскую каланчу.

– Адмиралтейская часть, – понял он.

Обернувшись, он заметил под козырьком главного здания неприметную дверь – тот самый черный ход. Осмотрев на нем замок, понял, что обнаружил самый простой и безопасный способ проникнуть в сыскную.

* * *

За обедом Володя попросил камердинера Тертия принести ему вчерашние и сегодняшние газеты.

– Зачем они тебе? – изумилась Александра Ильинична.

– Папа с Женей читают их за завтраком. А мне утром некогда. Я буду их читать за обедом, – заявил Володя.

Супруги Тарусовы улыбнулись – их младшенький хочет стать взрослым и потому копирует привычки старших. Тертий вернулся из кабинета Дмитрия Даниловича с кипой газет. Володя, отложив вилку с ножом, стал их быстро листать.

– Ищешь что-то конкретное? – догадалась Александра Ильинична.

– Нет, – соврал Володя, – что-то интересное.

Интересными оказались две заметки. Одна во вчерашнем номере «Ведомостей градоначальства», о том, что убит и ограблен ростовщик Чванов, вторая – в сегодняшней, что сие преступление было раскрыто по свежим следам чиновником сыскной полиции Яблочковым, которому за то был пожалован орден Святой Анны третьей степени, и агентом сыскной Ефимовым, которого наградили двадцатью пятью рублями серебром.

Володя с важным видом, точь-в-точь как его отец, отложил газеты и снова принялся за жаркое. С Арсением Ивановичем Яблочковым он знаком и потому был уверен, что тот сегодня непременно похвастается орденом и расскажет за столом подробности раскрытого им дела.

Супруги Тарусовы опять переглянулись.

– И все-таки мне кажется, что Володя искал в газетах что-то конкретное, – шепнула Александра Ильинична мужу.

– Мне тоже, – признался Дмитрий Данилович.

– И что именно?

Князь Тарусов пожал плечами:

– У каждого из нас свои тайны. Даже у детей.

* * *

С Большой Морской Дерзкий отправился в трактир «Константинополь», чтобы подкрепиться, а заодно послушать разговоры агентов сыскной.

Те появились около пяти. Героем дня был награжденный Ефимыч, который щедро поил и кормил своих коллег.

– Ты чего такой смурной? – спросил он «чиновника».

– Да Кешку этого упустил… В двадцати шагах от меня был. Казалось, руку протяни. Ан нет, утёк…

– Ничего, не расстраивайся, завтра мы пацана поймаем, – хитро улыбнулся Ефимыч.

– Как, где?

– Я сегодня к его квартирохозяйке наведался, ещё раз её опросил, как Кешка её заманил в сарай и там закрыл. А потом нашел хозяйку того сарая, Анфиску. Тоже крючочница, как и Фроська, только побогаче, потому и сараюшка у неё в аренде. Сначала внаглую врала, мол, Кешка у неё ключ стащил, когда они вместе завтракали в чайной. А потом я у этой Анфиски паспорт стребовал. А он оказался просрочен. Пригрозил выслать из столицы. Тут-то она мне все и рассказала.

– Что именно? – уточнил «студент».

– Кешка теперь у её братца кости выкупает. А братец её служит в Третьей гимназии, что рядом с Пустым рынком. Встречаются они, братец этот с Кешкой, каждый день в три часа пополудни. Пойдем завтра все вместе и подлеца этого в синей рубахе и красных штанах…

– Все ты, Ефимыч, путаешь: красная у него рубаха, а штаны – они синие, – поправил «студент»

– Да все едино, все равно поймаем. Надо бы за это выпить! Эй, услужающий, ещё водки тащи.

Дерзкий сразу расплатился и ушел восвояси. Если сегодня в сыскной он не найдет медальон брата, придется завтра около трех пополудни искать этого паренька у Пустого рынка. И опередить агентов сыскной.

* * *

Вика уже поджидал Кешку.

– Чего опаздываешь? – накинулся он на него.

– Да меня тут чуть полиция не задержала, пришлось улепетывать.

– Понятно. Пошли к гимназии, покажешь своего школяра.

– Вика… Понимаешь… Он уже ушел. Ты был прав, они в час заканчивают. Я его по дороге встретил.

– Так что, переносим избиение младенца на завтра?

– Нет, избивать не надо. Мы с ним уже подружились.

– Ну как знаешь…

– Ты не думай, я тебе все равно заплачу. На вот, держи полтинник.

– Да ладно, не надо. Я пока тебя ждал, уже троих пятиклашек потряс. Место тут хлебное, школяры трусливые. Надо будет с парнями сюда наведаться. В шалаш сегодня придешь?

– Конечно.

– Тогда не забудь про водку. Ею и рассчитаешься.

Кешка пошел во двор гимназии искать Василия Павловича, а Вика стал кружить по Гагаринской и Соляному в поисках гимназистов. Но пойманный им вскоре школяр оказался смелее и смышленее своих товарищей и вместе с затребованным пятиалтынным вытащил свисток и изо всей силы в него дунул. Из подворотни тут же выскочил дворник и сгреб грабителя в охапку.

– Пусти, дяденька, пусти! – орал Вика, когда его, держа за шкирку, вели в участок.

Кешка, загрузив кости в мешки, как раз выходил из двора гимназии. Обернувшись на вопли, он увидел дворника и Викентия. Почесав в затылке, Кешка решил, что сегодня ночевать пойдет к Соне, раз уж она пригласила. Потому что если его ищет полиция, соваться в Вяземскую лавру опасно, а на Горячее поле в одиночку, без Вики, тем более.

Глава девятая

1848 год



Потекли месяцы томительного ожидания: Ахмет ждал денег, капитан Чванов – возможности сбежать из плена. Жители аула постепенно привыкли к пленникам – женщины перестали плеваться, а мальчишки – закидывать камушками. Все стали друг с другом здороваться и даже улыбаться.

С Васьки через пару недель сняли кандалы и начали привлекать к разным работам: то дров нарубить, то кукурузу на поле собрать. Чванова как более ценного пленника оставили на цепи. Ему удалось сдружиться с одним из местных стариков Зауром, который неплохо говорил по-русски. Он частенько заглядывал к капитану в саклю поиграть в нарды.

Где-то в начале октября отряд Ахмета снова уехал на равнину за добычей, но в этот раз удача от них отвернулась. Из двадцати человек вернулось одиннадцать, включая дезертира Афоньку. Он-то и рассказал пленникам, что отряд напоролся на казачий разъезд. Четырех горцев убили, четырех взяли в плен.

– А Ахмет где? Погиб или в плену? – спросил Чванов.

– И не там, и не там. Ему стыдно возвращаться сюда. Ведь старейшины строго спросят с него за то, что столько людей потерял. Он к отцу поехал, тот высоко в горах живет.

Но все же через пять дней вернулся и Ахмет. Разговор у него со старейшинами вышел бурным. Чванов даже из своей сакли слышал их крики. А все потому, что у Заура в плен попал первенец – Абзат. И Заур требовал от Ахмета обменять Чванова с Васькой на четверых пленных. Ахмет же, по словам Афоньки, не соглашался. Но в итоге был вынужден пойти на требования стариков.

– Скоро, урус, дома будешь, – зло сказал Ахмет Чванову, уезжая на следующий день.

В ту ночь Чванову впервые за плен приснилась семья – красавица Олюшка и два их сыночка: погодки Толик и Сашка.

* * *

Женился Чванов по материнской воле.

– Прежде чем на войну идти, жену с детишками заведи, чтобы в случае чего было кому имение оставить. Отец-то твой, Царствие ему небесное, – у Марфы Трофимовны при воспоминании о давно погибшем муже навернулись слезы на глаза, – так и поступил. А то бы всё наше добро всяким двоюродным-троюродным досталось. А так сохранили себе, слава Господу, и приумножили. И тебе, и деткам твоим, и даже внукам вдоволь достанется.

Марфа Трофимовна не лукавила. За двадцать пять лет её управления небольшое имение Рассказово увеличилось в десять раз, а винокуренные и суконные фабрики, ею организованные, приносили семье солидный доход. Она долго умоляла сына продолжить её дело, но тот, по завету отца, выбрал военную стезю.

* * *

Следующим вечером в саклю к Чванову и Ваське явился Афонька. И не с пустыми руками – принес самогонку из кизила, а также блинов, которые горцы называли чапильгиш, с мясом (на их языке джижик).

– С чего вдруг этакое угощение? – недоверчиво спросил Чванов.

– Так подкрепиться надо перед побегом, – огорошил Афонька.