Ладно, я лишь технически выследила его здесь, так как он пролетел мимо и оставил меня в пыли, но это была деталь, которая им не нужна.

Я потянулась за своей лицензией частного сыщика, которая была пристегнута к моему заднему карману, но они двинулись на меня.

– Эй, полегче, ребята. Я частный детектив, меня нанял Джим Пенленд, я ищу его корову. – Из моего горла почему-то вырвался слабый смешок. Черт, этого только не хватало!

В этот момент из сарая, ведя за собой корову Сэди, вышел Клайд Клоуэр. Увидев полицейских с оружием наготове, он тотчас бросил веревку и поднял руки над головой.

– Это была просто шутка, – сказал он и распластался на земле. Очевидно, это был не первый его арест. Его слова приглушила рыхлая земля. – Я лишь хотел его немного встряхнуть. Собирался забрать ее и отвести домой. Я не имел в виду ничего плохого. Скажи им, Кейт. Это моя девушка, Кейт Джонсон. – Он посмотрел на меня.

– Не могли бы вы убрать оружие? Меня зовут Кей Стрит, и я не его девушка. Я же сказала вам, что работаю на Джима Пенленда.

Помощник шерифа обхлопал меня и надел на меня наручники.

– Можно подумать, Большой Джим нанял бы детектива, чтобы найти гребаную корову…

– Я люблю тебя, Кейт! – крикнул Клоуэр и ухмыльнулся мне.

– Проверьте мое удостоверение личности, – настаивала я, но помощник шерифа прижал ладонь к моей макушке, вынудив сесть на заднее сиденье машины его начальника.

– Сядь, откинься на спинку и держи рот на замке.

Открылась другая дверца, и шериф бесцеремонно затолкал Клайда ко мне на заднее сиденье. От него мерзко воняло. Он посмотрел на меня и улыбнулся. Его зубы были похожи на частокол.

– Что ты тут делаешь? – спросил он и усмехнулся. – Кейт.

– От тебя пахнет какашками, – сказала я.

Шериф бросил на меня взгляд в зеркало заднего вида.

– Ни звука, – предупредил он нас, и мы снова опустились на сиденье, я и Клайд Клоуэр, плечом к плечу, на заднем сиденье машины шерифа округа Гилмер.

В конце концов они взглянули на мое удостоверение личности, а Большой Джим, невзирая на взрывы смеха, убедил их, что он действительно нанял частного детектива из Атланты, чтобы тот нашел Сэди, его корову. Я полностью пропустила воссоединение любящих сердец, но Большой Джим обнял меня так сильно, что едва не раздавил, после чего я покатила обратно в Атланту.

Я доехала до Кантона, это примерно в часе езды от города, когда прозвенел рингтон Раузера.

– Женщины, о которых я тебе говорил. Все подтвердилось, Стрит. Были сделаны тесты на изнасилование. Скоро у нас будет сравнение ДНК, и образцы после нападения очень похожи на образцы нашего парня. И еще: одна из женщин сказала, что он использовал проволоку.

Я понимала, насколько это важно. Рубцы от пут на жертвах Уишбоуна всегда указывали на то, что он пользовался проволокой, а не тканью или веревкой.

– Таким образом мы смогли получить ордер на поиск проволоки. Ее не нашли, зато нашли под матрасом нож. Человеческая кровь на нем совпадает с кровью Мелиссы Дюма и Доббса. Нож также соответствует ранам и других жертв в Атланте. И если этого недостаточно, у нас наконец есть машина, на которой ездил Чарли. «Джип Рэнглер». Ковровое волокно совпадает с волокном на Доббсе. Он прятал его в гараже автопроката, который, как мы выяснили, также принадлежит ему. Так что теперь ему не отвертеться.

Я вспомнила, как Чарли приходил к нам в офис, вспомнила его маленькие подарки и то, как мы смотрели, как он сажает анютины глазки в кашпо у нашей двери. Я не могла представить того, кто не открыл бы дверь этому человеку.

– Но ты уже обыскал его дом, Раузер. И дважды приводил его в полицию. Он знал, что за ним следят. Не понимаю, почему вы не нашли все это с первого раза. Зачем ему держать там нож? И где его трофеи – фотографии, видео, вещи, которые он забирает с места преступления? И это дела об изнасиловании, а не об убийстве. Зачем ему было оставлять живых жертв?

– Обе эти женщины использовали одну и ту же тактику. Они были полностью покорны, соглашались подчиниться, делали вид, что им это нравится. А затем умоляли дать им возможность уйти.

– Ничего не понимаю, – настаивала я. – Это не вписывается в нашу картину.

– Да ладно тебе, Кей. У нас есть нож, и теперь у нас будет его ДНК, и мы обязательно извлечем те доказательства ДНК, которые мы собрали в отеле, на месте убийства Брукса, и свяжем его и с этим тоже. Слушай, ты ведь знала, что с ним что-то не так, иначе не вышла бы на его улицу той ночью. Интуиция подсказала тебе, что дело не в том, что Чарли забыл принять лекарства, и интуиция тебя не подвела. Когда ты вернешься домой и мы с тобой выпьем виноградного сока? После следующей пресс-конференции я буду большим человеком. Крайне востребованным. Боюсь, тебе придется звонить мне заранее.

Глава 34

Мои дни вновь были поглощены проверками биографий нянь, повестками в суд, тайроновским «Квикбейлом», долгими часами слежки по делам Ларри Куинна о нанесении личного ущерба – всем тем, на что я когда-то жаловалась. То, что я вновь соприкоснулась с насилием, с жестоким серийным убийцей, с чем-то столь зловещим, как убийства Уишбоуна, заставило меня взглянуть на жизнь под новым углом. Теперь я знала, что не хочу возвращаться во тьму.

Увы, меня не отпускало ощущение, что я жду следующего негативного события. Мой спонсор в «Анонимных алкоголиках» однажды сказал мне, что это нормальное состояние для пьющего. Мы учимся нести это предчувствие, когда живем в тени, вечно скрывая свою внутреннюю жизнь, свои слабости, свои пристрастия, своих демонов.

Чарли Рэмси находился в тюрьме и ожидал суда. Я была уверена, что он больше никогда не увидит улиц Атланты. Еще две женщины опознали в нем насильника. Список преступлений Чарли охватывал почти два десятилетия. Кровь и улики, найденные в его доме наконец закончились его арестом и решили его судьбу. Окружной прокурор был уверен в обвинительном приговоре по поводу изнасилований и, по крайней мере, двух убийств Уишбоуна – Доббса и Мелиссы Дюма, – где на ноже были обнаружены вещественные доказательства. Ковровое волокно, совпавшее со спрятанным «Рэнглером» Чарли, само по себе мало что значило, но оно добавилось бы к растущему числу улик, еще один вбитый гвоздь. Самым главным и, полагаю, наиболее красноречивым было то, что убийства прекратились. Письма, электронные послания, розы, разумеется, тоже прекратились. Мне не давал покоя вопрос, что Чарли задумывал в отношении меня в своем хитром, поврежденном мозгу? Неужели мне суждено было стать еще одной фотографией на доске в комнате «военного совета»? Он выбрал Доббса не потому, что тот вписывался в его процесс отбора, а потому, что Доббс был знаменит.

Масштабы Чарли расширились. Он начал убивать ради заголовков, ради чистого удовольствия перехитрить полицию. Не скажу, что это нечто необычное для серийного убийцы, но все равно это было ужасно.

Как же я ошибалась насчет Чарли! Оглядываясь назад, скажу: подготовленный мною профиль поражал своей неосведомленностью. В биографии Чарли не было ничего, что указывало бы на жестокое обращение. Я же была уверена, что Энн Чемберс и Дэвид Брукс были символами его родителей. Чересчур уверена. Однако другие характеристики оказались верны. Его достижения как звезды футбола и успехи в такой сложной области, как биомедицинская инженерия. Я рекомендовала искать отличника, звезду в своей области. Я никогда не думала, что кто-то, достигший такого уровня, согласится на образ безобидного дурачка, который выбрал для себя Чарли. Но был ли у него выбор? Авария лишила его возможности вести нормальную жизнь. Мы узнали, что после аварии Чарли, который в раннем возрасте проявлял вспыльчивость и сексуальную агрессию, озлобился еще сильнее. Из-за черепно-мозговой травмы, в числе последствий которой был и когнитивный дефицит, Чарли сделался более импульсивным, испытывал трудности с социальным взаимодействием. Его мучили хронические боли в области головы и шеи, депрессия, проблемы с концентрацией внимания. После операции и короткой реабилитации он пытался вернуться к работе, но стал сквернословить и в жаркие моменты с коллегами даже прибегал к угрозам насилия. Ядовитый паттерн, который отравлял его жизнь и раньше, усугубился. Я и сама пережила нечто подобное. Это многое объясняло в поведении Чарли, в том, кем он стал. Тем не менее во многих отношениях мой анализ был жутко ошибочным. Был ли это знак? У Вселенной есть способ сказать вам, что вам пора что-то оставить. Возможно, я была не таким уж и блестящим профессионалом по своей части, как мне казалось. У Вселенной, наверное, есть способ сообщить нам об этом, не так ли?

Дни наконец стали короче и прохладнее. Наступила осень, и деревья стали как будто флуоресцентными. Вдоль бордюров в Виннона-парке, где жили мои родители, стояли коричневые бумажные пакеты, набитые садовыми обрезками. Свежий воздух благоухал каминным дымком.

Мой брат Джимми, который годами упрямо сопротивлялся уговорам моей матери вернуться домой, прилетел на День благодарения из Сиэтла. Он не взял с собой своего партнера Пола, что меня разочаровало. Я любила Пола почти так же сильно, как его любил Джимми. Я запланировала свидание с Полом через веб-камеру на более позднее время.

Джимми и Раузер нашли общий язык еще несколько лет назад, когда впервые встретились сразу после того, как я вышла из реабилитационного центра. Сегодня они вдвоем оказались в обшитой дубовыми панелями цокольной комнате моих родителей и смотрели с моим отцом футбол – все они фанаты «Ковбоев» [22]. Мать, которая суетилась вокруг Раузера и Джимми с того момента, как мы приехали, отпустила их с тарелкой сосисок и холодным пивом, а сама взялась доводить до готовности праздничный ужин.

Моя кузина Мики тоже пришла на ужин. Рыжеволосая и голубоглазая, Мики была фотожурналисткой, и, как и наши лица, наши жизни были совершенно разными. Она была дочерью сестры моей матери, Флоренс, и много лет назад, когда Мики начала приезжать на наши каникулы без матери, нам сказали, что тетя Флоренс уехала в Европу. Когда мы стали старше, то обнаружили, что Европа – это просто условное обозначение психушки. Тетя Флоренс находилась в психбольнице с тех пор, как Мики исполнилось двенадцать. Однажды, перед отъездом тети Флоренс в «Европу», я помню, как побывала у них в гостях. У них на заднем дворе стоял плавучий дом. Никто не предложил никакого объяснения этому. Все вели себя так, будто это в порядке вещей, но я помню, как тетя Флоренс спустилась по трапу севшего на мель плавучего дома, чтобы поприветствовать нас, как будто она там жила. Когда никто не видел, Джимми прокрался туда, и позже клялся, что там все забито вешалками с одеждой, косметикой и банками из-под кофе, доверху набитыми монетами. У моей красивой и талантливой кузины были на руках шрамы, от запястий и до локтей. В четырнадцать лет она повела войну против собственной плоти. За этим последовали годы резания вен, передозировок, психбольниц, наркотиков, расстройств пищевого поведения и ошибочных диагнозов. Ей было уже тридцать пять, а я совсем ничего не знала о ее жизни. Но я была очень рада, что яд в ее венах – это не та кровь, которая течет в моих. С меня достаточно собственных закидонов. К счастью, для длительной депрессии мне не хватает ни глубины, ни концентрации внимания.

Ближе к вечеру в День благодарения мы собрались в столовой, не изменившейся со времен моего детства: высокие потолки, арочные дверные проемы и оштукатуренные стены, которые за эти годы миллион раз получили вмятины и заплатки. Комната была в бледно-желтых тонах, с дубовым столом, стульями с ситцевыми подушками и старинным шкафом-горкой в углу. Вкус моей матери склонялся к традиционному. Она уставила весь стол едой, для чего пришлось разложить его по обоим концам. Мы взялись за руки для благословения, как то было принято в моей южной баптистской семье.

– Мы благодарны тебе, Господи, – начал мой отец, – за всю эту вкусную еду и особенно за то, что Мики и Кей здесь с нами, поскольку обе едва не угробили себя наркотиками и алкоголем.

Мои глаза полезли на лоб. Голова отца была опущена, глаза крепко зажмурены. Джимми прочистил горло, чтобы скрыть смех. Мики встретилась со мной взглядом и улыбнулась.

– О, ради бога, Говард, – сердито сказала мать.

– И спасибо тебе, Господи, – продолжал отец, – за то, что моя жена все еще красива, и за моего сына-гея.

Услышав это, мы все подняли головы.

– Что ж, аминь, – прогудел Раузер и сел за стол.

– Аминь, – повторили все мы с энтузиазмом и тоже заняли свои места.

– Это было интересно, – сказала мать и в упор посмотрела на отца. – Кому картошку?

На столе стояла огромная миска картофельного пюре с чесноком, а вокруг нее – рагу из зеленой фасоли, лепешки из сладкого картофеля под слоем манго, кинзы и свежих нарезанных перчиков халапеньо, запеченные в панировке лепешки из козьего сыра на зеленом салате с фенхелем и вишней – и, наконец, по фаршированному цыпленку для каждого из нас. На десерт мать приготовила столь любимый Джимми ежевичный коблер с ягодами, которые она собрала и заморозила летом, и тыквенный чизкейк с кленовой глазурью и поджаренными орехами пекан, который я жду весь год.

– Я приготовила специально для вас кое-что острое, – с улыбкой сказала мать Раузеру; она видела, как тот посыпал красным перцем почти все, чем она его потчевала.

Раузер кивнул и потянулся за сладким картофелем.

– Вы – лучший кулинар, которого я знаю, миссис Стрит. Такие вкусности больше нигде не попробуешь.

– Я люблю готовить, – ответила мать и покраснела. – Особенно для человека с хорошим аппетитом. Это такая чувственная вещь, приготовление пищи… Вы не можете снять кожицу с манго, не прочувствовав этого.

Я уставилась на мать. Внезапно до меня дошло, что она кокетничает с Раузером.

– Как неловко, – пробормотал Джимми.

Отец как будто ничего не замечал. Я взглянула на стаканы для воды, наполненные ромом и гоголь-моголем, и задумалась, сколько из них они оба уже опрокинули сегодня.

– Так было не всегда, – буркнул мой отец. Я слышала, как он говорил это о стряпне моей матери, сколько я себя помнила. Обычно это был его единственный вклад в нашу застольную беседу. – Когда мы только поженились, она готовила так плохо, что мы молились после еды.

– Говард, – пожаловалась мать. – Эта шутка не была смешной первые тридцать лет, когда ты ее рассказывал; честно говоря, я не знаю, с чего ты взял, что это будет смешно сейчас.

– А, по-моему, это смешно, – сказала Мики, не поднимая глаз и рассматривая керамическую подставку для салфеток в форме индейки рядом с ее тарелкой.

Мать посмотрела на нее, затем перевела взгляд своих фиолетовых глаз на моего отца.

– Говард, ты настроил против меня дочь моей единственной сестры. Надеюсь, ты счастлив, – заявила она с сильным прибрежным акцентом – этакая обиженная Скарлетт О’Хара. Став еще большей мученицей, моя мать, похоже, сделалась еще большей южанкой.

– Слушай, Кей, где Дайана? – спросил Джимми, вероятно, надеясь сменить тему. Мой брат был прирожденным миротворцем и мастером отвлекать нашу мать. – Я надеялся увидеть ее, пока я здесь.

Я улыбнулась.

– У нее новая любовь.

– А-а, – сказал Джимми, кивая. Все мы годами наблюдали, как Дайана переживает циклы отношений. Она была не из тех, кто может быть счастлив в одиночестве.

Мать всплеснула руками.

– Единственная женщина на зеленой земле божьей, которая тебе интересна, – и она тупа как пробка.

– Дайана не тупа, мама, – возразил Джимми. – Она милая. И ты всегда будешь единственной женщиной в моей жизни.

Мать мгновенно смягчилась.

– А ты едва ли не самое красивое существо, которое я когда-либо видела. Ты это знаешь?

Я была вынуждена согласиться. Мой брат был симпатичный мужчина, тонкокостный, с карими глазами и темно-шоколадной кожей. Его наследственность была загадкой. О его биологических родителях вообще ничего не было известно, но он был успокаивающей силой в нашей взбалмошной семье с того момента, как стал ее частью.

– Тебе следует чаще приезжать домой, – сказала ему мать. – Все не так, как раньше. Сейчас у нас по соседству несколько афроамериканских семей, и Китай, похоже, где-то открыл какие-то ворота, потому что везде бегают маленькие китаянки. – Она похлопала отца по руке. – Говард, мы опередили время.

Я устроила демонстративное шоу с закатыванием глаз, а Джимми был вынужден отвернуться. На протяжении большей части нашей жизни мы создавали проблемы за столом, мой брат и я. Обычно во время благословения я смешила его, а Эмили Стрит не терпела смех во время благословения.

Раузеру не потребовалось много времени, чтобы практически уничтожить своего цыпленка и начать накладывать себе добавку. Он потянулся за очередной горкой рагу из зеленой фасоли. Мать приготовила его на южный лад, под жирным грибным соусом, панировочными сухарями и с жареным луком-шалотом. Ее рагу всегда были сердечным приступом на тарелке. В чашке «Крискo» и то меньше жира.

– Кей, неужели ты никогда не готовишь для такого мужчины? – спросила мать и добавила, обращаясь к Раузеру: – Я ведь научила ее кое-чему.

Раузер промокнул губы салфеткой.

– Мы большие любители еды навынос, – сказал он, повернулся и с улыбкой посмотрел мне в глаза. – Меня это вполне устраивает. – К моему удивлению, наклонился и очень нежно поцеловал меня в уголок рта. Я почувствовала под столом его руку на моей ладони.

– Такой человек, как вы, не должен есть еду навынос, – услышала я голос матери, не в силах оторвать глаза от Раузера.

В воцарившейся тишине мой отец внезапно объявил:

– Хочу вам кое-что показать после ужина.

– Он не подпускает меня к гаражу даже на пушечный выстрел, – пожаловалась мать и погрозила отцу пальцем. Раузер сжал мою руку, затем отпустил и снова сосредоточился на своей тарелке.

Итак, после ужина и кофе все мы вышли во двор и стали ждать, пока откроется дверь гаража. Рядом со мной, обняв меня за плечи, стоял Раузер. Я посмотрела на него, и он поцеловал меня в лоб. Я оторопела. Весь день он просто лип ко мне.

Мать обняла Джимми за талию, а тот взял Мики за руку. Соседи из домов с обеих сторон вышли и присоединились к нам, пока мы ждали, когда мой отец раскроет свой последний проект.

Гаражная дверь начала подниматься, и когда в поле зрения появилось новое папино хобби – все шесть отвратительных металлических ног, – мы все дружно ахнули. Посмотрели на него, прищурились, переглянулись и вновь посмотрели на это чудо-юдо. Никто не сказал ни слова.

Отец, похоже, был озадачен.

– Это скульптура, – сказал он нам. – Орел с крысой во рту.

Кто-то сказал: «Фу!» Наконец у Джимми хватило здравого смысла поаплодировать. И тогда мы все тоже зааплодировали, а мой отец отвесил церемонный поклон.

– Идиот, – прошептала мать и закрыла лицо руками. – Мало того что он каждый год рождественской гирляндой выкладывает имя Леон… А теперь это!

Мой отец страдает дислексией, но никогда не признавал этого.

– Не хочешь прогуляться? – спросил меня Раузер после церемонии открытия.

Мы молча дошли до конца Дерридауна и пересекли Шэдоу-Мур-драйв.

– Кстати, – сказал Раузер, когда мы шли по деревянному пешеходному мосту к игровой площадке за начальной школой Виннона-Парк, – я навсегда порвал с Джо.

– Кто такая Джо? – сказала я и хитро улыбнулась ему.

– Кей, в ту ночь на автомагистрали, когда ты съехала с дороги, я думал, что мое сердце не выдержит и остановится.

Мы стояли возле качелей на футбольном поле за школой. В домах на Инмен-драйв и Поплар-серкл, двух улицах, граничащих со школой, сверкали огни. Это был старый район, где ранее было полно молодых семей, отреставрированных домов и новых денег. Я увидела, как возле парка притормозила машина и вырубила фары. Подростки приезжают сюда тискаться и целоваться. Люди паркуются на школьной стоянке в сумерках и пускают своих собак бегать по футбольному полю.

Раузер повернулся ко мне лицом и взял обе мои руки в свои.

– Просто я всегда думал, что еще будет время. Но в ту ночь я начал больше думать о том, как его мало, времени. Я настоящий осел, Кей. Я слишком долго ждал, чтобы сказать, что люблю тебя.

Я посмотрела на морщинки в уголках его глаз, те, которые всегда создавали впечатление, будто он вот-вот рассмеется, такие знакомые мне, такие милые и родные… Я посмотрела на его густые, серебристо-черные волосы, на широкие плечи и поняла: я больше не чувствую себя онемевшей. Нисколечко. Я была в восторге от этого человека, который так хорошо меня знал и любил – несмотря ни на что.

– Когда я позвонила той ночью и Джо ответила на твой звонок… – начала я.

– Я знал, ты была готова взорваться от ревности, – сказал он с лукавой улыбкой.

– Неправда, я нисколько не ревновала.

– Понятно… И, наверное, к нам подойдет Джоди Фостер прямо сейчас, прямо здесь, в этом гребаном парке.

– И?.. А где та часть, где она танцует у тебя на коленях или трясет задницей или что-то в этом роде? Я обожаю эту часть.

Раузер посмотрел на меня так, будто я только что спустила в церкви трусы.

– Это Джоди Фостер, ради всего святого, Кей. Прояви хоть капельку уважения.

Я прильнула к нему, и мы рассмеялись. Он обнял меня, и я уткнулась лицом ему в грудь. От Раузера пахло холодным воздухом и лосьоном после бритья, и мне подумалось, что я не видела, чтобы он закурил за весь день хоть одну сигарету.

Я услышала, как от него донесся какой-то звук, такой слабый, такой едва различимый, как дуновение ветерка. Посмотрела на него и увидела странное выражение: шок и недоумение.

– Раузер? В чем дело?

Он нахмурил брови, отнял руку от груди и протянул ладонью вверх. Наши взгляды встретились лишь на долю секунды, секунды понимания и ужаса. Кровь. Боже! Кровь! Какого черта?

Второй выстрел был столь же бесшумным, быстрым и безжалостным – и попал Раузеру в висок. Его ноги подкосились, и он упал. Я повалилась на него сверху.

О боже, о боже, о боооже!

Правой рукой я сорвала с себя шарф и куртку, а левой нащупала мобильник и большим пальцем набрала номер 911. Затем прижала куртку к ране на груди Раузера и надавила всем своим телом.

– Раузер, говори со мной. Раузер, ты меня слышишь? Оставайся со мной. Черт возьми, оставайся со мной…

Кровищи было море. Она вытекала с такой силой, что, прежде чем впитаться в сухую землю, собиралась в лужу. Пожалуйста, Господи, не дай ему умереть, я никогда больше не буду пить, я никогда не буду жаловаться, я никогда не буду грызться с матерью. Я окинула взглядом улицу и подняла ему голову лишь затем, чтобы обернуть ее моим шарфом-косынкой. Мое сердце колотилось о его слабый пульс, его кровь просачивалась в мою куртку, в мою кожу.

– «Девять-один-один», что у вас случилось и где вы находитесь?

– Стреляли в полицейского. – Похоже, я кричала, но не могу в этом поклясться. Время, звук, свет – все это как будто сошло с ума. Я слышала собственное дыхание, как будто я была под водой в ванне. – Начальная школа Виннона-Парк, детская площадка за школой.

Бог мой, мы на детской площадке… Его руки обнимали меня всего мгновение назад. О боже…

– Стрелял неизвестный, – добавила я. В груди было ощущение, будто на меня рухнул поддон с кирпичами. Я не могла нормально дышать. – Полицейский – лейтенант Аарон Раузер, отдел расследования убийств полицейского управления Атланты… О боже, он едва дышит. Раузер, оставайся со мной.

Я еще сильнее надавила на его грудь. Мой шарф промок насквозь и стал малиновым.

Кровотечение не останавливалось. Оператор пытался удержать меня на телефоне. Она хотела знать, что я видела. Она хотела знать мое имя. Ей требовалось, чтобы я четко и ясно сообщила детали. Она посылает полицейских в опасную ситуацию?

– Я не знаю, где стрелявший. Думаю, на Поплар-стрит. Меня зовут Кей Стрит. О боже, главное поторопитесь…

А потом я увидела. Вспыхнули фары, и машина задним ходом, мимо школы помчалась от нас и вылетела на Эйвери-стрит.

Я по-прежнему кричала на Раузера и плакала. Оставайся со мной. Раузер, я тоже тебя люблю. Оставайся со мной…

– Автомобиль на всей скорости покидает место происшествия по Эйвери-стрит и уезжает в сторону Кирк-роуд, – сказала я оператору.

– Вы можете определить марку машины?

– Нет, боже, слишком темно… Где, черт возьми, «скорая помощь»? Раузер, не вздумай умереть тут, рядом со мной…

Мой телефон запищал, докладывая мне, что пришло сообщение, и я отняла его от уха, чтобы посмотреть на экран. Чистой воды привычка. Я больше не думала, просто реагировала. Я чувствовала себя совершенно отстраненной, будто наблюдала чью-то разрушенную жизнь, замечая только это обостряющееся, сюрреалистическое ощущение нереальности.

Мои пальцы были такими скользкими от крови Раузера, что я едва не выронила телефон.



Теперь нас только двое, сообщил мне экран. Самые теплые личные пожелания. У.

Глава 35

Шеф Коннор был в ярости. Он одержал колоссальную общественную победу и не собирался никому ее отдавать. Шеф посмотрел на недавно назначенного лейтенанта отдела расследования убийств Брита Уильямса так, будто у того на лбу торчало ухо.

– Этого никогда не будет! – рявкнул он. Уильямс был назначен главным в ту ночь, когда в Раузера стреляли.

– Шеф Коннор, – попыталась я. Я стояла рядом с Уильямсом перед огромным столом из красного дерева в кабинете начальника. – Текстовое сообщение, которое я получила, его ритм и построение фраз, – это очень, очень в духе Уишбоуна. Да, Чарли Рэмси преступник. Да, он должен оставаться в тюрьме. Но…

– Доктор Стрит, вы всерьез ожидаете, что полиция Атланты возобновит расследование после всего того, через что прошел этот город? Знаю, у вас есть личный интерес. Я это ценю. Мы хотим покарать этого человека так же сильно, как и вы. И я абсолютно ясно дал понять, что мы задействуем все и любые ресурсы, какие только полиция Атланты сможет собрать, чтобы привлечь этого монстра к ответственности, но я не буду вновь вскрывать эту болезненную рану на основе теории, которая не имеет ни малейшего подтверждающего доказательства. Мы нашли в доме Рэмси оружие, которое дало положительный результат на кровь двух жертв, оружие, которое присутствовало в месте каждого убийства. Наука в этом тверда. Мы знаем, что это то самое оружие. Не в одном месте, не в двух – оно присутствует везде.

Я посмотрела на свои туфли.

– Наш убийца под стражей и ждет суда! – снова рявкнул шеф Коннор. – И четыре женщины заявили, что он напал на них и изнасиловал. Одна из них даже будет свидетельствовать о том, что была связана тонкой проволокой.

– Да, и в этом вся суть. Она жива и может давать показания, – перебила я его. Уильямс бросил на меня колючий взгляд. Я упорно гнула свою линию. – Шеф, ни одна из жертв Уишбоуна не была изнасилована. Ни в доме Чарли, ни в его машине не было обнаружено никаких других улик, связывающих его с убийствами, за исключением волокна автомобильного коврика, которое соответствует ковровому покрытию пятнадцати моделей. Вы не нашли ни фотографий, ни «спортивных трофеев», ни пятен крови – ни на его одежде, ни на его раковине, ни в его машине. У вас есть лишь это волокно и ДНК, связывающее его с изнасилованиями. Вы будете вынуждены поверить, что этот очень умный и организованный преступник практически не оставляет следов в одном месте, но так глупо небрежен в другом. Честно говоря, он не соответствует профилю, шеф. И никогда не соответствовал.

Теперь Коннор был на ногах, весь багровый от ярости. Он был крупный, могучий мужчина, и когда его гнев был направлен на вас, вы ощущали это как физический удар.

– Прежде всего, – прогремел он, – вы не знаете, существовали ли какие-либо другие «трофеи» или были ли когда-либо сделаны фотографии. Преступники – лжецы, как вам отлично известно, доктор Стрит, и единственное указание на то, что существуют какие-то фотографии, видео или что-то в этом роде, имеется только в письмах – хвастливых, лживых письмах обезумевшего хищника. Во-вторых, текстовое сообщение, которое вы получили в парке, могло прийти откуда угодно. Телефон был с предоплатой, такой можно взять в любом магазине за пятнадцать «баков». Покушение на Раузера совершенно не соответствует тактике Уишбоуна – там никогда не было пистолета. Нигде, ни единого раза. Если этот тип не вписывается в ваш профиль, это ваша проблема, а не наша. Мы сделали свою работу. Дело Уишбоуна закрыто. – Он сердито посмотрел на Уильямса. – Где-то разгуливает преступник, тяжело ранивший моего очень хорошего друга и сослуживца. Я ожидал, что вы поймаете его. Вчера. Или я ошибся, назначив вас главным, Уильямс? Потому что лейтенантская часть вашего нового звания может очень быстро исчезнуть.

– Вы не ошиблись, шеф, – тихо ответил Уильямс. Я не думаю, что он спал с тех пор, как в Раузера стреляли. На него было жутко смотреть.

Начальник повернулся ко мне.

– Спасибо за вашу помощь, доктор Стрит. Если мы должны вам за ваши услуги, обратитесь к Эрику Фордису в бухгалтерию. Лейтенант, пока это покушение не будет раскрыто, я буду ожидать отчет на моем столе каждое утро и каждый вечер.

Руки у Брита Уильямса были связаны. Шеф Коннор отказался выделять какие-либо ресурсы на возобновление расследования дела Уишбоуна. Я знала, что он задействует все ресурсы, какими только располагало управление, чтобы найти стрелявшего в Раузера, но я была убеждена: они подходят к этому делу не с того конца. Это займет слишком много времени и поставит под угрозу еще больше жизней.

У меня чесались руки прикончить Уишбоуна. Я мечтала выстрелом в упор снести ему башку. Он слишком многое отнял у меня. Когда той ночью Раузер упал, когда его кровь пропитала мою одежду и кожу, зазубренный нож Уишбоуна еще глубже, чем раньше, впился в мою жизнь и сокрушил мне сердце.

Та жуткая ночь до сих пор хранится в моей памяти, словно на старой шестнадцатимиллиметровой пленке, смазанными и дергаными кадрами. Слишком размыто в одну секунду, слишком четко видно в следующую.

Я поехала в больницу с кем-то из копов. Медицинские работники не пустили меня в машину «скорой помощи» – мол, слишком много работы и слишком мало места. Я же думала лишь об одном: что, если ты умрешь, а меня не будет рядом?

Джимми и Мики приехали в больницу и никуда не уходили. Мои родители, Нил и Дайана тоже выкроили время. Той ночью Раузер долго находился в операционной. Врач сказала что-то о близости к переднему отделу головного мозга, травматическом повреждении, опасном ранении грудной клетки, кровопотере, риске инфекции – целое минное поле самых разных рисков. Клянусь, когда она стояла и разговаривала с нами, ее рот двигался, но слова отскакивали от меня. Как будто она говорила на неведомых мне языках.

Через пару часов врач вернулась в комнату ожидания с более мрачным выражением лица, чем раньше. Она рассказала нам, что у Раузера во время операции случился сердечный приступ, и Джимми протянул руку и схватил меня за локоть, чтобы удержать. Раузера оживили, но он боролся за свою жизнь. Он впал в некое овощеподобное состояние. Он дышал самостоятельно, но это было все. И вот врачи пожимают плечами, смотрят на вас с сочувствием и советуют вам надеяться на лучшее, но готовиться к худшему. Это как, черт возьми? Мне казалось, что у меня тоже дырка в груди, как у Раузера. Просто продолжай двигаться, приказала я себе, просто найди и прикончи ублюдка, который это сделал. Мне было так хреново на душе, что я спотыкалась на каждом шагу, как пьяная, но если б я остановилась, то развалилась бы на части. Я это знала. Мне захотелось выпить. Я не была создана для горя и потерь. Продолжай двигаться вперед. Поймай этого ублюдка!

В городе был один из детей Раузера, его сын. Дочь собиралась прилететь на следующий день. Аарону, тезке отца, было двадцать шесть лет, он был красив и у него дома был двухлетний ребенок. Он был очень добр ко мне, но ему требовалось время с отцом, особенно сейчас. Никто не знал, чем все это могло кончиться. У Раузера было действующее завещание, в котором говорилось, что парентеральное питание допустимо лишь в ограниченный период времени, но он абсолютно хотел, чтобы ему дали умереть, если он не сможет дышать самостоятельно. Каждый раз, когда входила в его палату, я молилась о том, чтобы увидеть, как поднимается и опускается его грудь. Как резко изменилась жизнь после той прогулки в День благодарения, когда мы, прильнув друг к другу, смеялись над его дурацкими шутками… Я прокручивала это в памяти тысячу раз.

В конце концов я вышла из больницы и шагнула навстречу миру без моего лучшего друга. Нашла свою старую «Импалу» – она была отремонтирована со всеми прибамбасами, о которых договорился мой отец: новые ремни безопасности, система сигнализации и GPS-трекинг. Поехала домой – принять душ и поесть. Мне нужно было заставить себя поесть.

Я была так измотана, что не могла ясно мыслить. Как вообще можно есть, как можно даже глотать, когда тебя разорвали пополам?

Я закрыла глаза и вдохнула холодный воздух. Праздники. О боже… Как я могла провести праздники без Раузера?

Поймай этого ублюдка, просто поймай этого ублюдка.

Я покормила Белую Мусорку и плюхнулась на диван. Я была измотана, но мне не хотелось сидеть вдали от больницы слишком долго. Я боялась, что он умрет, просто перестанет дышать, пока меня не будет. Теперь нас только двое. Неправда, мерзавец. Ты плохо целился. Раузер все еще здесь, и я не отпущу его. «Я найду тебя», – поклялась я. Увы, усталость сморила меня, и я заснула, а Белая Мусорка свернулась клубочком со мной рядом.

* * *

Когда построили кирпичный дом Раузера, президентом был Эйзенхауэр. В те годы пары спален казалось достаточно. Раузер добавил застекленную веранду и французские двери из главной спальни, построил нижнюю веранду и огородил двор для собаки, которую заведет, когда темп его жизни замедлится. Был еще чердак, за который он так и не взялся. Дом был маленький, но Раузер снес пару стен, и он стал светлым и просторным.

Я вошла в ванную и увидела там его бритву, уловила запах его лосьона после бритья. В больнице он был так далек от меня, как та раковина, которую можно потрогать, но нельзя проникнуть внутрь. В этом доме мы кричали, болея за «Брэйвз», пили кувшин за кувшином сладкий чай со льдом, поглощали тонны готовой еды, какую только способна предложить Атланта. Я вспомнила, как Раузер сообщил моей матери на День благодарения, что его вполне устраивает наша привычка брать еду навынос. Вспомнила, как он посмотрел на меня, когда говорил это, как потянулся к моей руке.

Я побрела на кухню и включила газовую плиту. По утрам Раузер готовил ковбойский кофе. Такой же резкий и приблизительный, как и он сам, напиток этот ударял в желудок, как аккумуляторная кислота. Никаких мерных ложек, просто возьмите на глазок молотый кофе, бросьте в кастрюльку с водой, доведите до кипения и процедите прямо в чашку. Это был лучший кофе, какой я когда-либо пила.

Однажды субботним утром я появилась у него дома слишком рано. Он открыл дверь в трусах-боксерах и с прищуром посмотрел на меня. Я плакала – с Дэном случилась какая-то глупость, очередной прыжок веры, очередной удар разочарования. Раузер не иначе как косил под Дона Кинга [23], потому что его волосы стояли дыбом. Он зевнул, обнял меня, нашел футболку и встал у газовой плиты, чтобы приготовить ковбойский кофе. Раузер был для меня таким хорошим другом… Без него здесь было невыносимо.

Я заварила себе чашку кофе из запасов Раузера и поискала папку, журналы и ежегодники, которые дала ему в тот день в «Старбаксе»… «Пятьбаксе». Я нашла их в задней спальне, которую он использовал как кабинет. Пришло время начать все сначала, с первого убийства. Казалось, прошло сто лет с тех пор, как я была на острове Джекилл, где встретилась с Кэтрин Чемберс и покинула ее дом с этой коробкой, полной вещей ее убитой дочери. У меня возник безумный порыв взять все это с собой в больницу и еще раз прочесать, пока я сидела с Раузером и обсуждала с ним мои идеи. Я не знала, сможет ли он вообще понять меня или хотя бы услышать, но, будь хотя бы малейший шанс, что его привязанность к тому следователю, которым он был в своей жизни, вернет его обратно, я бы попыталась. Он уже слишком далеко ускользнул от меня.

Я собрала бумаги, дневники и альбомы и аккуратно сложила их в стопку. Сверху лежал ежегодник Колледжа криминологии и уголовного правосудия. Я села в кресло Раузера за письменным столом. Мы с самого начала подозревали, что убийца хорошо разбирается в сборе улик. Профиль показал, что он был обучен не оставлять никаких следов на месте преступления. Убийца понимал принцип обмена Локара [24]. Я вспомнила, как сто лет назад я сказала об этом Раузеру в комнате «военного совета».

Был ли источником этих знаний университет? Получил ли Уишбоун азы криминалистики в кампусе университета штата Флорида? Что если Энн Чемберс познакомилась со своим убийцей там, в корпусе факультета криминологии и криминалистики?

Я склонилась над списком учебных курсов Энн Чемберс. В учебном плане не было вообще ничего, что могло бы служить для нее причиной заглядывать в криминологический корпус. Я достала карту кампуса. Энн жила в Робертс-Холле, одном из старых зданий. Я уже отметила его на карте красным. Провела пальцем от ее общежития вдоль Теннесси-стрит к Смит-стрит, и вниз к Колледжу криминологии. На карте это выглядело как довольно длинный путь, но я подумала о кампусе. Он был доступен и в отличие от многих других не так сильно раскидан. Тем не менее до него нужно было дойти.

Как пересеклись пути второкурсницы колледжа и серийного убийцы? Где? Если не в классе, то в какой-нибудь другой группе или клубе? В развлекательном центре?

Я выдвинула ящик стола, чтобы взять ручку, и нашла вместо нее нераспечатанную пачку сигарет и потускневшую зажигалку «Зиппо». Вспомнила запах жидкости для зажигалок, повисавший в воздухе всякий раз, когда он ей пользовался. В День благодарения я заметила, что Раузер ни разу не вышел на улицу покурить. Он пытался бросить. Я годами подталкивала его к этому. И он порвал отношения с Джо. Я поняла: на протяжении всего периода убийств Уишбоуна Раузер методично готовил свою жизнь для меня. От этой мысли мне стоило великих трудов не расплакаться.

Открыв альбом того года, когда была убита Энн Чемберс, я принялась просматривать его заново, страницу за страницей. Хотела еще раз посмотреть каждый глупый, веселый снимок, посмотреть на команды, клубы и социальные группы, на фотографии отдельных классов, групповые снимки, фотографии преподавателей, все-все.

Я вернулась к карте, и меня внезапно осенило. Через несколько дверей от Колледжа криминологии и уголовного правосудия чуть дальше по Смит-стрит располагался корпус факультета изящных искусств. А Энн, как известно, изучала живопись. Два здания практически соседствовали. Если их графики совпадали, убийца легко мог видеть ее мимоходом, втереться в ее жизнь.

Мое сердце забилось надеждой. Я искала студента? Преподавателя? Я подумала о Старой Эмме – гадалка сказала, что предупредила Энн. Я подумала о миссис Чемберс, сказавшей, что Энн порхала от одного романа к другому. Я была близка к цели. Я почти чувствовала его запах. Я тебя достану, ублюдок.

Глава 36

Я была в кабинете Раузера, крепко сжимая в ладони его зажигалку, ее потускневшее серебро. Зазвонил мой телефон.

– Итак, – начал Нил, – я снова думал об этом блоге. Что было главным в убийствах Уишбоуна?

– Удары ножом?

– Именно, – подтвердил Нил. – И что это символизирует?

– Власть, проникновение, контроль…

– Это слишком заумно, Кей. Подумай о чем-то попроще, о самом главном.

– Гм…

– Секс и порезы, верно?

– Хорошо.

– Послушай, я нашел сайты фетишистов, где можно хвастаться своим извращенным порнодерьмом, и при этом тебе не дадут под зад коленом и не упекут в тюрягу. Можно писать о том, что делаешь что угодно и с кем угодно – главное, называть это фантазией.

Детективы департамента полиции Атланты и Нил долго и упорно искали блог, о существовании которого я давно догадывалась, но так и не смогла его обнаружить. Возможно, мы задавали не те вопросы.

– Мы не искали жесткое порно и фетиш-группы. Поисковая система способна делать лишь то, о чем вы ее просите. – Нил буквально прочитал мои мысли. – Кей, я нашел все эти онлайн-сообщества, которые называют себя фанатами острого лезвия и игр с ножом. Пост за постом от тех, кого возбуждает кровь, ножи и прочее дерьмо.

– Ты нашел блог Уишбоуна? – Я почувствовала, как участился мой пульс и впереди забрезжила надежда.

– Посылаю тебе ссылку. Сайт под названием Knifeplay. Найди блогера по имени BladeDriver. Приготовься. Это не для слабонервных.

Сидя за компьютером Раузера, я начала читать блог юзера BladeDriver на Knifeplay.com. Этот сайт позиционировал себя как онлайн-сообщество для взрослых, фетишистов острых лезвий и игр с ножом, где сексуальные факты и вымысел публиковались без ограничений. Как и предупреждал Нил, подробности повергли меня в шок и вызвали омерзение. В блоге было около шестидесяти записей за три года. Некоторые представляли собой извращенные бредни. Жалобы на слабых, зависимых людей, на их нужды, на их жадность. От некоторых постов кровь стыла в жилах. Я узнала описания убийств Лэй Кото, Дэвида Брукса, Мелиссы Дюма, Энн Чемберс. Обо всех них было написано так, будто они сексуально жаждали заполучить все те жуткие увечья, которые им пришлось пережить, прежде чем их жизнь закончилась. Я читала о том, как он преследовал Мелиссу, когда та совершала вечернюю пробежку, и представляла себе, как из автомобильной стереосистемы звучат песни Роя Орбисона. Как он наблюдает за ней, мастурбирует, думает о том, чтобы вонзить в нее нож, а затем хвастает на весь интернет и называет это сексуальной фантазией. Это было омерзительно. Почему никто нигде не подал тревожный сигнал? Я читала подробности, которые никогда не публиковались до тех пор, пока в газеты не начали попадать письма.

Пост о Лэй Кото был размещен задолго до того, как было опубликовано первое письмо, и все записи содержали подробности, которые были обнаружены на месте убийства лишь позже, и о них не мог знать никто за пределами следствия. Убийца рассуждал о том, что у Лабрека напрочь отсутствуют моральные границы, что он хулиган, избивает жену и сам заслуживает быть избитым. Отсутствуют моральные границы? Этот убийца судил на основе морали!

Короткая запись рассказывала о том, как он впервые убил в шестнадцать лет, о том, как это никак на него не повлияло, даже его оценки в школе остались высокими. Уишбоун убивал с тех пор, как был подростком! Однажды он похвастался в письме Раузеру, что ведет активную деятельность дольше, чем кто-либо мог себе представить. Кто пал первой жертвой юного убийцы? Была ли это Энн Чемберс, как мы думали? Как было совершено это первое преступление – просто подвернулся случай, и он вошел во вкус, или Уишбоун, учась в старшей школе, уже планировал убийства? Столько людей пострадало… Столько жизней разрушено…

Мое сердце болело за всех этих несчастных. Но в последнем посте ощущение было такое, будто этот мерзкий нож вонзился в мою плоть, как будто убийца вгонял в меня свое лезвие. Я заново пережила те мгновения, когда вышла из парка вся забрызганная кровью, с налипшими мне на лицо и руки кусочками кожи Раузера, а в это время убийца, должно быть, уже мчался домой, чтобы похвастаться перед своими онлайн-фанатами.

* * *

KNIFEРLAY.COM

Блоги вашего онлайн-сообщества для взрослых Edge Fetish & Knife Play > По ту сторону лезвия, Фантазии юзера BladeDriver, название поста > Воспоминания



На самом деле это не очень весело.

На самом деле, как только вы прицеливаетесь, это даже немного разочаровывает. Все происходит слишком быстро – пиф-паф, и кончено. Не то что нож, когда вы видите все, каждый надрез, каждую каплю жидкости, вытекающей из умирающего; то, как боль стягивает кожу, когда каждая мимическая морщинка гипертрофирована, как будто нарисована. Пиф-паф. Это так… безлично. Я видел, как у него подогнулись колени. Я видел ее страдания. Ладно, по крайней мере, ей было больно. Сколь коротки ни были ее страдания, по крайней мере, их можно всегда с удовольствием вспомнить.

Скоро это станет тем, что у меня есть, просто воспоминаниями. Видео будут удалены, и все мои прекрасные фотографии, все эти триумфальные моменты тоже скоро исчезнут. Мне жаль с ними расставаться, правда. Но пора. Я знаю каждую картинку наизусть, дорожу каждым моментом, запечатленным на них, каждым звуком, каждым запахом. Сегодня вечером я брошу свои снимки в огонь и буду смотреть, как они желтеют, как загибаются их уголки, как чернеет и воспламеняется их середина. Вообще-то это очень приятно. Никогда не позволяйте этому ускользнуть… первый зажженный в году камин, осенние листья, первая снежинка… маленькие радости. Жизнь проносится слишком быстро.

* * *

«Быстрее, чем ты думаешь, сукин ты сын», – подумала я и стала искать способ прокомментировать этот блог и прочесть на сайте некоторые подробности.

Чтобы оставить комментарий, пришлось зарегистрироваться. Я оставила сообщение под последним постом пользователя BladeDriver: Я не успокоюсь, пока не найду тебя. К.С.

Я волновалась за всех, кто был мне близок, – за Нила, моих родителей, моего брата, даже Дайану. Я надеялась, что такой вызов заставит убийцу сосредоточиться исключительно на мне. И без того было слишком много побочного ущерба. Я по электронной почте отправила на телефон лейтенанту Бриту Уильямсу ссылку с объяснением. Нил нашел этот блог, Брит. Это Уишбоун, я в этом уверена. Проверьте даты. По крайней мере, одна запись была сделана после ареста Чарли.

Я вышла из дома Раузера и, заперев дверь, вспомнила, как миллион раз выходила с ним из этого дома, смеясь или споря о чем-то. Мы так долго были хорошими друзьями, отчего казалось, что мы с ним вечно то смеялись, то спорили. Я забралась в «Импалу» и покатила по Пичтри в сторону Пьемонтской больницы. Мне так жутко хотелось выпить, что у меня сводило зубы до самых «восьмерок».

Я все время думала про нож в доме Чарли, который полиция нашла у него под матрасом. Первый обыск ничего не дал, а второй обнаружил окровавленный нож? Что-то тут было не так. Боже, почему я не прислушалась к своим инстинктам? Уишбоун знал, что Чарли – наш главный подозреваемый. Полиция Атланты из кожи вон лезла, стараясь обнародовать это. Они даже организовали утечку его фотографии. Воспользовался ли этим Уишбоун, подставил ли Чарли, чтобы сбить полицию со следа? Чарли в любом случае бандит. Отправить его за решетку, получить передышку, отдохнуть, заняться планами – и вновь начать убивать. Неужели Уишбоун и вправду не поленился и нарочно подложил зазубренный рыбацкий нож, унесший столько жизней? Или же просто оставил его там, где его наверняка подобрал бы Чарли?

Игра для этого типа убийцы была всем, более соблазнительной и азартной, нежели примитивные порывы жестокого серийного преступника. Играть, уклоняться, дразнить тех, кто пытался его остановить… Это был крючок. Это было единственной причиной убийства Доббса, выстрела в Раузера. Потеха. Щекотка нервов. И не важно, кто стоял на пути. Убийцу больше не интересовал конкретный тип жертвы, кто-то, кто что-то там символизировал. Он мог оставаться невидимым. Чарли Рэмси прекрасно исполнял роль козла отпущения. Уишбоуну не было нужды всплывать на поверхность и пытаться убить Раузера. И все же он был где-то поблизости, с такой силой движимый своим ненасытным эго, что не мог оставаться в тени…

На светофоре, на перекрестке Четырнадцатой улицы и Пичтри, у меня зазвонил телефон.

– Ты в порядке, Кей? – Это была Дайана. – Надеюсь, ты бережешь себя? Что я могу для тебя сделать?

– Я в порядке. Правда. Я возвращаюсь в больницу. Думаю, Раузеру становится лучше.

– О Раузере заботятся врачи. А ты должна позаботиться о себе, – настаивала она тихо, но твердо.

Я молчала.

– Мы все соскучились по тебе здесь. Может, тебе не стоит так много времени проводить в больнице, как ты считаешь? Отвлекись. Маргарет говорит, что у нас для тебя есть куча работы. И я так скучаю по тебе…

Мой телефон звякнул, сообщая мне, что у меня есть непрочитанная электронная почта.

– Ладно, мне пора. Не волнуйся, Дайана, со мной все в порядке. Честное слово. Я позвоню тебе, если ты мне понадобишься, хорошо? Люблю тебя.

Я проехала светофор и остановилась в зоне высадки пассажиров перед Колониал-сквер. Брит Уильямс прислал электронное письмо, в котором говорилось, что полицейское управление связалось с фетиш-сайтом, публикующим блог пользователя BladeDriver. Они запросили все данные об этом пользователе, включая имя и пароли, адреса, номера телефонов, но чтобы все это получить, потребуется повестка в суд, а это займет время. Уильямс согласился с тем, что блог был посвящен убийствам Уишбоуна, но не согласился с тем, что у нас есть доказательства того, что это писал сам Уишбоун. Любой, кто внимательно следил за ходом расследования, мог сочинить эту небылицу и опубликовать ее.

Тот факт, что стиль и интонация были практически идентичны письмам Уишбоуна, которые получили мы с Раузером, Брит не был готов принять в качестве довода. В конце концов, письма были опубликованы в прессе, и им мог подражать любой. Он сообщил шефу про блог, в котором в ночь, когда стреляли в Раузера, была сделана запись, достаточно подозрительная, чтобы повлечь расследование. Но, как сказал мне Уильямс, в расплывчатых бреднях этого блогера не было ничего, что связывало бы покушение на убийство Аарона Раузера с Уишбоуном. По его мнению, Уишбоун пойман, находится под стражей и нейтрализован. Стрельбу в парке мог открыть любой бандюган, у которого были личные счеты с Раузером или, возможно, с кем-то видным в правоохранительных органах.

Я перевела дыхание и поняла, что дрожу. Воздух был свежим, но все еще слишком теплым, чтобы содрать с нас зимнюю одежду; листья на деревьях не опали и, вероятно, будут висеть до Рождества. Череда японских кленов на Пятнадцатой улице уже стала вишнево-красной. Колониал-сквер и Музей искусств Хай с ног до головы были украшены к празднику. Национальное радио передавало речь президента о реформе здравоохранения. Группа людей стояла в очереди в соседний ресторан. Жизнь шла своим чередом, не останавливаясь, несмотря на чью-то душевную боль или трагедию. Я чувствовала себя вне всего этого. Боль способна сделать с вами такое. Полное самопоглощение.

Я была зла на Уильямса. Он подвел меня. Я ответила на его письмо.



Полная хрень, Брит. Как бы поступил Раузер, окажись на больничной койке ты? Чего бы это ни стоило, независимо от того, что сказал шеф, вот что он сделал бы.



Мой телефон звякнул через пару секунд после того, как я нажала «Отправить», – оповещение о новом сообщении, с неизвестного адреса. Приятно получить от тебя весточку, Кей. Пожалуйста, отдохни, моя дорогая девочка. Какой скучной была бы жизнь, если б кто-то не бросал мне вызов? У.

Сообщение, которое я разместила в блоге BladeDriver, очевидно, было доставлено.

Я посидела минуту, пытаясь взять себя в руки, прежде чем вернуться в больницу. Я скучала по Раузеру. Мне хотелось еще раз поговорить с ним об этом. Хотелось услышать его голос, когда он дразнил меня за мою одержимость. Я не успокоюсь, пока не найду тебя.

Я понюхала лосьон после бритья, который нашла в его ванной, мускусный и спокойный, не слишком приторный. Этот запах вернул меня в те моменты, когда он забирался в мою машину или я забиралась в его, когда он приходил на ужин или посмотреть телевизор, и от него пахло именно так. Я также захватила его бритву и крем для бритья.

Я остановилась у сестринского поста, чтобы поздороваться. Затем еще один привет полицейскому в форме у двери палаты Раузера. Департамент полиции Атланты охранял ее круглосуточно. У меня вошло в привычку приходить поздно, стараясь не мешать, когда дети были с Раузером. Его бывшая жена приехала на день, и мы понятия не имели, что сказать друг другу.

Раузер лежал в постели точно так же, что и прошлой ночью, и позапрошлой, и всеми предыдущими ночами, вот уже две недели. С закрытыми глазами. Свежие повязки на голове, синее больничное одеяло, натянутое до подбородка. Сегодня вечером его дыхание показалось мне сильным, что не всегда было так. В первую пару дней оно был таким слабым и разряженным, как зимний воздух.

Я нашла медицинский лоток, наполнила его горячей водой, смягчила ею его густую щетину и нанесла на нее крем для бритья. Очень осторожно провела бритвой по его далеко не идеальному лицу. «Я устала видеть тебя таким затрапезным, словно бродяга», – сказала я ему и прошептала, что мне страшно, после чего теплым полотенцем вытерла с его лица остатки крема для бритья, испуганная и злая-презлая. Вернись ко мне.

Глава 37

Я проснулась около четырех утра и обнаружила в комнате медсестру. Она улыбнулась и извинилась за то, что разбудила меня. Ей нужно взять у Раузера анализы, проверить аминокислоты, глюкозу и электролиты, которые текли через катетер прямо в одну из толстых подключичных вен, что извивались в сложном лабиринте мышц и кровеносных сосудов, доставляя его организму достаточно питания, чтобы поддерживать в нем жизнь. Когда она разбудила меня, я спала рядом с ним: вжавшись в кровать с одной стороны, прижавшись головой к его груди, положив руку ему на живот. Прежде чем встать, я прислушалась к его дыханию.

Я кивнула, поздоровалась с дежурным копом за дверью, затем побрела к лифту и спустилась вниз, чтобы вдохнуть свежего воздуха, пусть даже на скамейке под резким, флуоресцентным светом у входа в отделение экстренной помощи.

Пока я шла по главному вестибюлю, играла рождественская музыка.

«С праздниками, – подумала я. – Счастливыми, мать их, праздниками».

Что я делала, когда позвонил Нил? Я была близка к чему-то, пока блог не сбил меня с пути. Что это было? Ага, Университет штата Флорида, здание факультета криминалистики и его близость к корпусу факультета изящных искусств. Первая жертва. Но была ли Энн первой жертвой? Я уже начинала думать, что нет. Если убийца совершил свое первое убийство в шестнадцать лет, как он хвастался в блоге, то где они познакомились? Я проверила карман джинсов, чтобы убедиться, что ключи от машины при мне. Вся эта груда материалов об убийстве Чемберс все еще была в машине. Почему бы не выпить приличного кофе и не просмотреть их еще разок?

В больнице был киоск «Старбакса». «Пятьбакса», – снова подумала я и улыбнулась, хотя мне было больно вспоминать его шутки и смех, то, как он дразнил меня, его сердитый, хмурый вид, когда он сидел, склонившись над документами по делу Уишбоуна.

Больничное кафе было почти пустым – не было еще и пяти утра. Я отнесла свой двойной латте с обезжиренным молоком к столу, где разложила фотоальбомы Энн Чемберс, ее письма родителям, ежегодники – все, что дали мне ее мать и Мэри Дейли из Университета штата Флорида, – склонилась над картой кампуса и вновь задумалась, был ли кампус тем местом, где Энн Чемберс впервые встретила своего убийцу? Я столько раз листала ежегодник, но ничто не бросилось мне в глаза. Возможно, пришло время начать проверять каждое имя в этом кампусе в течение последнего года жизни Энн. Я представила себе, как она выходит из здания факультета изящных искусств и ее замечает убийца. Что было в ней такого, что разбудило в нем жестокость? Он преследовал ее? Они познакомились, подружились? Я снова вспомнила Старую Эмму, которая сказала мне, что Энн с кем-то встречалась. Может, это был не он. Может, она отвергла его ухаживания. Студент? Преподаватель? Или же ни тот, ни другой? Я ощутила всплеск досады.

В кафе ввалился интерн в бледно-зеленой форме и бахилах, выглядевший так, словно не спал целый месяц. Он заплатил кассиру за маффин и кофе, но как только зазвонил его телефон, торопливо ушел, оставив несъеденный завтрак на столе.

Я отправила Нилу электронное письмо с вопросом, не может ли он раздобыть информацию о зачислениях в университет, а затем вернулась к ежегоднику Колледжа криминологии и уголовного правосудия. На этот раз я записала имена на каждой странице, одно за другим. Это вынуждало меня сосредоточиться на каждом отдельном человеке, а не на групповых фотографиях, дурацких шутливых снимках на вечеринках и в клубах, и не позволяло мне кого-то упустить.

Почти в половине седьмого, когда в окна начал проникать первый свет, а второй латте разъедал мой пустой желудок, мысли стали уноситься к Раузеру, лежащему в постели там, наверху. Я легко могла представить его. Для этого было достаточно просто закрыть глаза: я видела каждую черточку на его суровом лице, каждое движение его губ. Его руки, его запахи и звуки, пищу, которую он любил и презирал. За эти годы я запомнила его и знала наизусть. Но вся моя воля была бессильна заставить его выздороветь. Я вернулась к составлению списка имен.

Затем один из снимков как будто соскочил со страницы и ударил меня по лицу. Я пригляделась. Это было групповое фото двенадцати докторантов, которые, согласно подписи, сотрудничали с преподавателями и получили признание за исследования в области уголовного правосудия и поведения. Исследование называлось «Биосоциальные истоки антисоциального поведения». Боже праведный, неужели я что-то нашла? В моем усталом мозгу пронесся поток мыслей, разъедающих и бессвязных. Я смотрела на фотографию и думала о кампусе, кизиловых деревьях, пальмах и виргинских дубах.

Где-то здесь Энн Чемберс встретила человека, который впоследствии избил ее до неузнаваемости бронзовой настольной лампой, а затем отрезал ей клитор и соски. Все это время я подозревала, что все это началось там, это взращивание и кормление монстра. Гнев, который Энн Чемберс испытала на себе во время их последней встречи, казался личным. Отрезать ей соски – это был способ сказать: «Я ненавижу тебя, мамочка». Энн символизировала Мать, которая по некоей причине была ненавидима. Теперь мой разум легко порхал, вспоминая многие вещи; фрагменты складывались воедино и картина начинала обретать целостность. Наконец-то родилось нечто, обладающее плотностью и формой, нечто большее, чем просто теория.

Я ввела в поисковик название и начала читать, быстро переходя по каждой ссылке, пока не нашла предысторию. Странная одержимость гражданским правом, превращением истцов в жертв; все это было там. У меня пересохло в горле. Уишбоун все это время прятался у всех на виду.

«Мужчина из Флориды осужден за жестокое убийство жены». Я искала детали места преступления. Ничего, кроме краткого описания в газетной статье, где жирным шрифтом говорилось, что жертве было нанесено несколько ударов рыбацким ножом. Отец Уишбоуна убил свою жену? Следовал ли Уишбоун примеру отца-убийцы, подражая ему? Или отец просто взял вину на себя, чтобы защитить сына, обнаружившего в себе страсть к убийству? Неужели я права? Неужели все началось с матери? Было ли это то самое убийство, что было описано в блоге, то, которое в шестнадцать лет ничуть не повлияло на успеваемость убийцы в школе? Я ошиблась в одном. Энн Чемберс была не первой жертвой Уишбоуна. Возможно, мы никогда не узнаем, сколько их было до нее. Отец Уишбоуна умер во Флориде, на раскаленном электрическом стуле после долгих лет, проведенных в камере смертников.

Там была статья о женщине, которую он убил. Она была своего рода знаменитостью южной арт-сцены. «Местная художница отдает долг сообществу», – гласил заголовок. Я пробежала статью глазами, пока не нашла ее фото. От сходства с Энн Чемберс, студенткой и художницей, у меня тотчас перехватило дыхание. Я буквально увидела это наяву. Энн Чемберс выходит однажды из здания факультета Изящных искусств, юная, жизнерадостная и такая наивная – художница, как и убитая мать. Сходство с ней настолько поразительное, что в мозгу начинающего убийцы вспыхивает огненная буря. Мои глаза впитывали каждую деталь групповой фотографии в ежегоднике.

Уишбоун. Во мне нарастало жуткое жжение, словно я глотала лаву. Она разливалась по моей крови, мое лицо горело огнем. У меня чесались кулаки, во мне кипела лютая ненависть. Я думала о Раузере, о той ночи в парке, о его объятиях. И чувствовала себя злее и беспомощнее, чем когда-либо в моей жизни, даже в те дни, когда я бывала слишком пьяна, чтобы вылезти из пижамы. Этот монстр отнял у меня слишком многое. Слишком многое отнял у Раузера.

Я потянулась за телефоном и позвонила.

– Кей, послушай. – Голос Брита Уильямса звучал мягко, почти нежно. – Все мы хотим выяснить, кто сделал это с нашим лейтенантом, но пытаться вновь открыть дело Уишбоуна… Сейчас нам нужно двигаться вперед. Если ты хочешь помочь, помоги нам сделать это.

– В тюрьме сидит не тот парень, Брит.

– В этом-то все дело. С тех пор как Чарли Рэмси взяли за задницу, у нас не было ни одного убийства с таким почерком. Так что одного текстового сообщения мало, если мы хотим, чтобы это дело сдвинулось с места. Ты всегда зациклена на вещдоках, Кей. Дай мне их, и я посмотрю, что я могу сделать. Но когда я пойду к шефу, у меня в руке должно быть нечто большее, чем мой член.

Я была готова прибить его с досады и отчаяния. Но, разочарованная, все же подавила в себе желание выплеснуть на него свой гнев.

– Я знаю, что ты любишь его, – добавил Брит, и, к моей великой досаде, я почувствовала, как к моим глазам подкатились слезы.

– И вы все тоже его любите, – сказала я. – Он доверяет мне, Брит. Он всегда доверял моему внутреннему голосу… Ты это знаешь. И тоже должен мне доверять. Послушай, даже если ты считаешь, что я совсем рехнулась, пожалуйста, сделай мне одолжение, потому что Раузер сделал бы. Достань для меня отчеты с места этого убийства во Флориде. Мне нужны подробности. Это все, о чем я прошу. Я могу поручить это Нилу, но будет быстрее и надежнее, если с тамошней полицией свяжешься ты. По идее, это в юрисдикции полиции Таллахасси.

Снова молчание, а затем:

– Какого черта? Мне что, больше нечем заняться?

Я поднялась наверх, снова проверила, как там Раузер, и холодным утром, кутаясь в пальто и сдувая со стаканчика кофе клубы пара, стала ждать на скамейке в больничном саду. Опавшие листья огненного клена прилипли к росистой земле.

Девять тридцать утра. Я в третий раз проверила свой телефон. Включен. Максимальная громкость. Пропущенных звонков нет. Наконец, когда я была готова швырнуть его на землю и растоптать, он зазвонил.

– Ты хотя бы представляешь, скольких трудов стоило получить архивное дело из Флориды? – спросил Уильямс. – Можешь встретиться со мной в двенадцать тридцать?

Мы встретились в кафе «Ла фонда латина» на Понсе-де-Леон, примерно в пяти минутах ходьбы от полицейского участка. Место было забито битком. Мы сидели во внутреннем дворике наверху. Там было прохладно, зато мы могли спокойно поговорить. Лишь несколько человек отважились на такое. Брит заказал паэлью с кальмарами, а официант принес нам картошку фри и сальсу. Я заказала кофе и, дрожа от холода, скрестила на груди руки.

Уильямс зачерпнул брусочком картошки сальсы и отправил в рот.

– Тебе нужно поесть, – сказал он. – На тебя страшно смотреть, а здесь не так уж и холодно… – Толкнул через стол конверт размером с обычное письмо. – Все там. Все, о чем ты просила. Может, даже что-то такое, о чем ты не просила. – Пока я вскрывала конверт, Уильямс проглотил еще несколько картофельных ломтиков и запил их мексиканским пивом, наблюдая, как я просматриваю снимки с места преступления. – Выглядит знакомо? Кстати, я по электронной почте отправил фотографии мужа и его одежды ребятам-спецам по брызгам. По номеру «девять-один-один» звонил муж. Пятна крови на его одежде не соответствовали тому виду брызг, какие могли бы разлететься в стороны при подобном убийстве. Более того, многие вещдоки не подтверждают версию окружного прокурора.

Я посмотрела на него.

– Этот человек пошел за убийство на электрический стул. Как им удалось доказать его вину?

– Через признание, например. И пойми… Подросток дал показания о том, что застал отца, когда тот склонился над матерью с окровавленным рыбацким ножом в руке. Эти показания и его признание… против них было довольно трудно возразить. А двадцать три года назад никто не занимался реконструкцией, как мы сейчас.

– Так много общего с тем, что мы видели в сценах Уишбоуна… – Я просмотрела еще ряд фотографий. – Но менее организованно. Слишком много эмоций. Ярости.

– Не думал, что ребенок способен на нечто подобное.

– Такое случается у некоторых подростков, когда им не удается установить эмоциональную привязанность.

Я посмотрела на снимки с места убийства. В свое время я изучала детскую психопатию. Это порой таит смертельную угрозу для близких юного психопата. Родители рискуют стать первыми жертвами смертоносного эмоционального коктейля – отсутствия у ребенка абстрактного мышления в сочетании с непреодолимым стремлением к немедленному удовлетворению. Сцены таких убийств поражают своей жестокостью, а дети странным образом остаются не затронуты совершенным ими преступлением.



Мои школьные оценки не снизились даже на балл.



Уильямс подождал, когда принесут паэлью в чугунной сковороде, затем взял вилку и покачал головой.

– Шеф никогда не возобновит расследование дела Уишбоуна на основании этого. Мы должны построить дело. – Он ухмыльнулся. – Я показал фото твоего подозреваемого работникам ресторана, где ел Дэвид Брукс перед тем, как его убили, – и бинго! Его мгновенно узнал менеджер. Этого мало, но это лишь начало. – Он положил в рот ложку желтого риса. – Ты отдаешь себе отчет в том, какого чертовски большого тигра дразнишь? Твой подозреваемый по утрам бегает с мэром, ты в курсе? Полиция Атланты не может сотрясти его клетку.

– Зато я могу.

– Да, можешь, – согласился Уильямс, чем удивил меня. – Увидев то, что мы видели, я, Балаки и еще пара детективов готовы сделать все, что в наших силах, чтобы помочь. В свободное от работы время. – Он отодвинул тарелку и посмотрел на меня; его карие глаза были серьезны и спокойны. – Пока мы не возьмем все под контроль, тебе есть куда-нибудь пойти? Раузер был прав, хочешь ты это слышать или нет: тебе требуется защита.

Я уже знала, что клинки у Уишбоуна острые. Они уже глубоко врезались в меня, когда моя машина вылетела с шоссе, когда Раузер упал рядом со мной с пулей в груди.

– У меня есть защита, Брит. И при необходимости я ею воспользуюсь.

Глава 38