– Никаких, смею вас заверить.

– Мистер Макэвой, могу я попросить вас показать мне ваш платок?

Кажется, мы все напряглись, как будто готовились к чему-то нехорошему. Все, кроме Макэвоя, – его просьба инспектора никоим образом не удивила.

– Конечно, вот. – Доктор достал из кармана пиджака немного смятый кусок серого хлопка.

Инспектор взял платок, повертел его, заглядывая под каждый угол.

– Без инициалов, – сказал Макэвой.

– Вижу, – инспектор передал платок хозяину. – Спасибо, что зашли.

Джон Макэвой попрощался и вышел из магазина.

– Будем искать телефонного собеседника, – сказал инспектор, провожая взглядом мрачную фигуру доктора. – Вы ничего не знаете об этом?

Мы помотали головами.

– Странно, что Рэй мне ничего не сообщил, – пожал плечами дед. – Мы ж вместе искали тайник Джозефа, где он прятал наркотики.

– Видимо, Рэй Кампион нашёл только записку с телефонным номером, – сказал инспектор, проглядывая свои записи. – Чёрт возьми, – он тяжело выдохнул через рот, и до нас долетел неприятный запах. – В голове маячит по-прежнему эта ваша лодка с крестами. – Он глянул на меня, затем, обращаясь к нам с Адамом, добавил: – Необходимо сразу сообщить полиции, если кто-нибудь увидит треклятую лодку. Мы тоже будем искать. Ясно?

Мы кивнули. Инспектор выругался и спрятал записную книжку в карман.

– Объявим в розыск. Пока что у нас два явных мотива, – сказал он, заправляя выбившуюся из брюк рубашку. – Либо наркодилер убил недовольного отца своего клиента, либо это сделал Стэнли из-за денег.

Дед упрямо помотал головой.

– Я понимаю, что вы чувствуете, мистер Гарфилд, – кивнул инспектор. – Поверьте, я бы сам хотел видеть на виселице подонка, торговавшего зельем. Но мы не можем исключать очевидное. Стэнли не ребёнок, каким вы его видите до сих пор, – он откашлялся. – Да, вот ещё. Мистер Гарфилд, когда вы спустились после того, как разбудили Адама, вы нашли внизу всех вместе или кого-то не было?

– Все были внизу, – сказал дед.

– Вы уверены?

Дед уставился в бесстрастное лицо инспектора.

– Уверен. Все были внизу. Только никто не разговаривал.

– Что каждый делал?

– Летисия была за столом, а Джуди, кажется, возвращалась из клозета.

– А Тёрнер?

– Он тоже был внизу, вернее, его спина. Он всё время простоял на улице перед входом под козырьком и дымил.

– Ясно.

На этом инспектор покончил с вопросами и откланялся.

Дед, Адам и я расселись кто где. Спать никто не собирался, хотя мы с дедом не спали уже сутки. Тем более что мне не хотелось подниматься к Стэнли. Не знаю, как назвать это чувство. Не жалость уже, не презрение. Скорее категорическое непонимание, а может, и ненависть. Как можно было отнестись к смерти отца и брата столь циничным образом?

Пока я ломал голову над своим отношением к Стэнли, это случилось – дед зарыдал. Не как мисс Вудс, разумеется. Тихо, беззвучно. Слёзы текли ручьями. Дед сидел за столом, сокрыв руками унылое лицо, постаревшее за ночь на десяток лет. Я уверен, он оттолкнул бы меня и обругал, подойди я к нему и обними. Это не та порода людей. Вы должны забыть, что видели. Морские дьяволы не плачут. Им достаточно знать, что вы рядом, и это вся поддержка, которую они готовы от вас принять.

Только сейчас я задумался: убийца ведь был наверху, когда мы с дедом ходили рядом с маяком. Даже когда вошли внутрь и глядели наверх, убийца мог быть всё ещё там и слышать, как мы вызывали Кампиона, и поднимись мы тогда, возможно, его застали бы.

Кто мог это сделать? Кому потребовалось убивать Рэя Кампиона, да ещё так зверски? Кому принадлежал этот гарпун? Кому потребовалось красть его с места преступления? Я решил, что хозяин гарпуна и убийца – разные люди. Иначе убийца вытащил бы гарпун сразу. А вот кем был похититель гарпуна? Может, его хозяином, который сам не убивал, но знал о преступлении? Или убийцей, который задним числом сообразил, что по оружию и его хозяину можно выйти на него самого?

В спальню не пошёл никто. Адама сморило прямо за столом.

С первыми лучами солнца в магазин явилась мисс Гилберт с корзиной для покупок. Кое-как придя в себя к утру, дед поприветствовал её, заметив, что ещё не открывал для покупателей.

– Ах, разве? – взметнулись костлявые дряблые руки. – Да я думала, раз случилось такое, уж всяко вы и открыты уже, раз с вечера не закрывали.

Дед покачал головой, тихо произнеся:

– Странно такое думать.

Мисс Гилберт – неудачный вариант Летисии Вудс. Суть та же, вот только готовить она не умеет, голос её небогат разнообразием, а откровенно зануден. Внешне – неопрятная старуха, хотя не удивлюсь, если она моложе мисс Вудс. Главное топливо в жизни мисс Гилберт – сплетни, но, как правило, Летисия всегда её опережает. У Летисии есть стиль, если можно так выразиться. Мисс Гилберт же – одна из многих.

Тем не менее этим утром мы вынуждены были держать оборону.

Мисс Гилберт разъяснила нам:

– Пышка Пэм у нас не открывает раньше десяти – лежебока, как и её мать. Любит поваляться! А мне с утра позарез нужна крупа перловая для моей знаменитой похлёбки! Что прикажете делать? Пришлось ковылять через вереск к вам. Я подумала…

Дед перебил её:

– Разумеется, мисс Гилберт. Вы правильно сделали, что пришли.

Видно, решил поскорее от неё отделаться, да не тут-то было.

Мисс Гилберт кивнула.

– Мистер Макэвой заходил к вам, да? – принялась она за осаду.

Джон приходил среди ночи. Откуда, чёрт подери, ей это известно? Хотя какая разница?

– Заходил, – признал дед.

– Бедняжка. У них совсем нет денег. Да ещё и подозревают его теперь, – голос мисс Гилберт чуть дрожал, ведь его хозяйка была крайне огорчена соседскими проблемами. – Ну вот что я вам скажу: он еле держится за свою работу. Так что мало ли…

– В каком смысле? – спросил дед.

– Ну, мало ли зачем он там ходил к Рэю. Это ничего не доказывает.

– А что это должно доказывать?

– Ну как что? Что он последний, кто видел Рэя. Ведь он просил у Рэя взаймы, но тот отказал. Ведь так? Да ещё платок этот с инициалом Джона… Раз уж мы разговариваем, не завернёте мне толокна?

Дед в изумлении поднял брови.

– Вы же похлёбку собирались готовить?

– У меня всё равно нет тыквы, – отмахнулась мисс Гилберт. – Давайте-ка, взвесьте фунт толокна. Отварю потроха, так что можете зайти на обед.

– Благодарю, мисс Гилберт.

– Ерунда какая! Заходите и Джозефа берите. – Махнула она в мою сторону.

– Это очень великодушно с вашей стороны.

– Только глупости не говорите. В вашем состоянии кто-то просто обязан за вами присматривать. – Нижняя челюсть мисс Гилберт тряслась от удовольствия, с её губ капельками слетала слюна.

– Мисс Гилберт, я Макс, – сказал я.

Она вытянула ссохшуюся физиономию.

– Кто?

– Это Макс, мой внук, – сказал дед. – Вы забыли?

– Ничего я не забыла. Давайте, заворачивайте.

Я помог деду с упаковкой толокна, лишь бы эта неприятная женщина поскорее ушла.

Мисс Гилберт вздохнула.

– Чудесная семья. Да разве можно так, а? Сыпаться несчастьям одному за другим! Просто кара небесная.

– Вы Кампионов имеете в виду? – спросил я.

Посетительница вновь уставилась на меня, будто вопрошала, кто я вообще такой. Затем, сдвинув жидкие брови, значительно произнесла:

– А? Ну да, и их, конечно, тоже. А Джон Макэвой ни в чём не повинен, запомните. Чудесная у него семья. Я ходила к ним на днях, траву отнесла им, Ровена как-то просила. Всё-то у них в доме неладно.

Я поставил пакет на прилавок, постаравшись при этом, чтобы он шлёпнул погромче. Может, эта ржавая мисс прекратит скрипеть и уберётся восвояси со своим толокном? Но какое там!

– Девица эта новая, с веснушками, что у них работает, всё мне рассказала, пока я в передней ждала. Говорит, её хозяева ссорятся постоянно. Это и на ребёнке их отражается. Ну, думаю, опять сплетни, не иначе. А он, когда вышел, весь в слезах был, глаза красные, чихает. Бедное хворое чадо. Совсем больное. Ну надо ж было таким уродиться! Ровена его всё пытается вылечить. А ребёнок-то – полное отражение отношений родителей. Вот не заладилось-то. – Мисс Гилберт наконец глянула на пакет. – Мистер Гарфилд, я понимаю, вам не до этого, у вас тут смерти, убийства, но не могли бы вы мне дать толокно в кредит? Я такая глупая, представляете? – Она повернулась к нам с Адамом и весёлым громким голосом продолжила: – Корзинку взять-то взяла, а кошелёк забыла! Ну? Представляете?

– Представляем, – хмуро сказал я.

– Ну какая же я глупая! Так вы не возражаете, мистер Гарфилд? Забыла кошелёк!

– Разумеется, мисс Гилберт, – вздохнул дед. – Такое случается каждый раз, когда мы идём за продуктами в шесть утра.

Мисс Гилберт сарказма не понимает.

– Вот спасибо! Рада, что вы не утратили чувства милости, хотя у вас такое горе.

– Ну что вы, мисс Гилберт.

– Я пошла. А то ведь столько дел ещё. Да и у вас, наверное, накопилось. Я потом занесу должок.

Дед кивнул.

– Не утруждайтесь понапрасну.

Мисс Гилберт ушла. Рассеялась, как утренний туман. Разумеется, дел у неё по горло. Растрезвонить там, где ещё не гремел рупор мисс Вудс.

А потом, разумеется, по воле судьбы-злодейки мисс Гилберт будет вынуждена ковылять из восточной части сюда, чтобы отдать деньги, а заодно – раз уж так сложились обстоятельства и она снова здесь – разузнать новые подробности.

Глава 8

Гарпун

Завтракали мы вчетвером – спустился Стэнли. Его первыми и единственными за всё утро словами были:

– Слава богу, эта женщина ушла. Терпеть не могу, как она пресмыкается.

Он, конечно, имел в виду Летисию. Навряд ли мисс Гилберт хоть раз заговаривала с ним, тем более пресмыкалась.

После трапезы мы с дедом и Адамом вышли прогуляться к маяку, и нас овеял утренний бриз, и прохладная свежесть приятно стала проникать под одежду. Долгое время я не знал другого лета, потому что всё детство приезжал только сюда, на север, чтобы побыть с дедом и поиграть с его лодкой, и каждый день ощущать на языке привкус морского ветра и соли. Я носился по воде и пугал заплутавшую олушу[22], и каждый раз изничтожал новую пару ботинок. Я по-прежнему возвращаюсь в своё прошлое, когда бываю здесь, оттого сильнее теперь чувствую, как у меня его отбирают.

Рэй Кампион – часть той дорогой мне жизни, такая же, как и Джозеф, и как маяк, на который мы с Адамом взбирались и играли в смотрителей. Сейчас он стал местом жестокой драмы, и детство моё, к которому я так трепетно относился до той поры, вытоптали и смешали с грязью. Буквально – с кровью.

Над нами сияло всё ещё прохладное солнце, и я услышал, как Адам, шаркая по траве, сказал негромко:

– Гарпун как будто прилетел в окно и улетел обратно.

– Почему в окно? – удивился я. – Тёрнер сказал же, убийца стоял рядом, когда закалывал Кампиона.

– Да я знаю, знаю! А мне представилось вдруг, что гарпун этот – вестник злого рока. Он ворвался через окно, оповестил о грядущих несчастьях и скрылся обратно. Есть в этом что-то мистическое, дьявольское.

– Гарпун дьявола, – обронил дед.

Маревое оцепенение мгновенно слетело с меня.

– Почему ты это сказал?

Дед приподнял кустистые брови так, что они стали похожи на двух парящих чаек, потёр лоб большой морщинистой рукой и со вздохом сказал:

– Так мы называли всякий гарпун, который был использован не по своему прямому назначению.

– Так можно и про любой кухонный нож сказать. В рыбной лавке, например, один рыбак вспылил и заколол другого во время разделки. И при чём тут дьявол?

– Боюсь, что не так, – устало вымолвил дед.

– Не вижу разницы, – упорствовал я.

– По старому поверью, дьявол всегда пользовался гарпуном в виде трезубца, – пояснил дед. – Кто-то звал его богом морским – Нептуном или Посейдоном. Мы на судне всегда считали, что это лишь чёрт, а какой у него гарпун, дело десятое. В добро он его не употребит.

Усталость подкрадывалась по всему телу к голове, я чувствовал, как мой физический резерв пустеет, но мысль о чёрте закралась слишком глубоко, чтобы просто забыть о ней, и я терпел её ещё минут десять, пока мы бродили вдоль берега.

Я никогда не верил ни в одну религию, поэтому мне нравились дедовские объяснения по разным вопросам, выдуманные скорее для потехи. Хотя моряки суеверны, но далеко не все. Некоторых, как деда и его соратника Кампиона, к примеру, никогда не пугал выход в море в пятницу, а уж сколько плевали нерадивые моряки у них на палубе, не счесть.

Что касается морского дьявола, мне была очень по душе дедовская трактовка. Мне явственно представлялся чёрт с гарпуном. Нож не выглядит так внушительно, пистолет – слишком прозаически. Чёрт обязательно захочет, чтобы вы подошли к нему поближе, доверившись, как простачок, и тогда он предстанет самим собой, вытащит гарпун из-за пазухи.

– Хотя нет, – сказал Адам. – Гарпун не был вестником, он был свидетельством злого рока, потому что вестник был за ночь до этого.

– Джозеф? – спросил я.

Мой друг кивнул.

Мы дошли до белокаменной башни маяка и посмотрели вверх, туда, где была лавка свиданий. Вечером стремнистый[23] выступ можно было только угадывать, сейчас же всё было зримо и банально. Сейчас убийце вряд ли удалось бы скрыться.

Я прищурился, воображая, что могло произойти вчера.

– Как думаешь, – обернулся я к другу, – и вправду невозможно такой гарпун запустить со скалы?

– Немыслимо, – категорически сказал Адам, поправляя на носу очки. – Гарпуны не летают как стрелы. Тем более такие, в которых три с половиной фута.

– А если арбалет? – не отступал я.

– Тогда скорее гарпунная пушка, – сказал дед. – Но она очень громоздкая.

– А если учесть, что видимость была нулевая, попадание в цель с пятнадцати ярдов равно нулю, – настаивал Адам.

Я и сам понимал, насколько глупа эта мысль. Но я уже не чувствовал ни головы, ни ног, и мне было сейчас всё равно. Мы повернули обратно. Вдруг ещё одна мысль, показавшаяся мне странной, всплыла, как потревоженный песок со дна моря. Это случилось у крыльца дома:

– Не пойму, зачем инспектор спросил у Стэнли, есть ли у него враги. У него лично. Он думает, Стэнли хотят подставить?

К моему удивлению, Адам ответил сразу и совсем тихо:

– Нет. Он считает, что хотели убить Стэнли.

Вот чёрт! До меня только сейчас дошло: убийца не знал, что на дежурстве будет не Стэнли, а его отец. Значит, Кампиона могли убить по ошибке?…

Когда я проснулся, на часах был полдень. Адама нигде не наблюдалось, как и Стэнли. Вставать не хотелось. Я потянулся со своей верхней кровати вниз и схватил с тумбочки Адама сигареты. Под ними лежала книга в обложке холерных тонов, под стать названию – «Тайна жёлтой комнаты» Гастона Леру[24]. Детектив, вышедший сорок лет тому назад и произведший фурор, стал бестселлером на десятилетия. Адам рассказывал, в чём там суть. Восемнадцатилетний парень распутал загадку, которая оказалась не по зубам всей полиции Франции. Абсурд на ровном месте.

Адам проникся детективами в школе наравне с книгами Эдвина Сатерленда[25] и учебниками по биологии. Тогда и выяснилось, что это совершенно не мой жанр. Я не полюбил криминалистику выходного дня за внимание публики, несправедливо легко достающееся её тщеславным сочинителям, и за то, что из обычных людей там клещами тянут самое низменное, обнажая их пороки, а то и толкая на преступление. У них часто люди порядочные становятся убийцами.

– Зачем они это делают, писаки чёртовы? – говорил я. – Понятно, что у каждого есть скелеты в шкафу и разной глубины второе дно. Зачем насильно выуживать из людей?

Моим очевидным вторым дном выступал байронический герой, глубоко засевший во мне. Лорд Байрон задумывал Чайльд-Гарольда как революционера, а на деле вышел мрачный и разочарованный скиталец-мизантроп. Герой даже больше походил на отрицательного, а симпатии к нему рождались благодаря его загадочности и напускному романтизму вперемешку с высокомерием и тонким цинизмом. Вот и я временами ощущал себя таким, а может, просто хотел им быть в силу незрелости жизненных воззрений.

Над своей кроватью я повесил небольшой снимок Энтони Жака Мэнтла[26] и его крылатого коня DH.9A, одномоторного лёгкого бомбардировщика. Экземпляр не из числа моих фаворитов, несмотря на замену в нём маломощного шестицилиндрового двигателя из предыдущей модели на американский V-12 Liberty. Я вижу себя за штурвалом не военного, а более позднего частного красавца серии Waco F[27]. Что касается Мэнтла, то он не перелетал Атлантику, как много позже сделал Чарльз Линдберг[28], и не возглавлял захватывающий рейд по Японии, как Джимми Дулиттл[29] несколько лет назад. Мэнтл вызвался добровольцем в Королевскую военно-морскую службу в семнадцать лет. В восемнадцать его назначили вторым лейтенантом на испытательном сроке.

Мне стукнет восемнадцать в сентябре. Чёрно-белое присутствие Мэнтла в моей комнате стимулировало меня духовно. Я понимал, что до того, как меня засадят в университет Глазго, как Мэнтла в тюрьму в Москве, у меня был шанс, хоть и мизерный, стать вторым помощником авиатора. В теории я знаю о внутренностях бипланов довольно много, хотя до сих пор мне доводилось чинить только мебель, бытовую технику и дедовский «Форд».

Я докурил и потушил сигарету о блюдце. Курить я, к слову, начал этим летом, назло отцу. То же самое насчёт спиртного. Отец ещё не в курсе этих дел. Но, по-видимому, так я решил начать обозначение границ своей свободы. И, возможно, я сейчас, как Третий рейх, – от злости и твердолобости захожу туда, куда не следует. Я знаю, по возвращении домой меня ждёт серьёзный разговор. Но я к нему готовлюсь. Надеюсь, к моменту, как мы засядем с отцом друг против друга, я буду держать сигарету так же невозмутимо и дерзко, как Черчилль свою любимую гаванскую сигару.

Я принял душ, истратив воды вдвое больше, чем разрешал дед. Хотел смыть с потом и грязью весь вчерашний день. К тому же я не сильно переживал за растраты теперь, когда дом опустел на две души. Нерастраченная вода, решил я, как вещи покойника, – обязательно кому-то достанется. Закрутив кран, я вышел из ванной. Сделал несколько упражнений, пока обсыхало тело. Перевёл дух. Затем взял незажжённую сигарету из пачки и подошёл к зеркалу в полный рост. На самом деле это дверца от старого ссохшегося шкафа со встроенным зеркалом. Мы нашли её на блошином рынке в Леруике[30], куда её приволокли из самого Лондона.

– Зеркало-герой, оно – всё, что осталось от шкафа, – сообщил продавец. – Представляете, бомба пощадила только эту дверцу!

В зеркале-герое, стоявшем теперь на полу у стены в нашей комнате, на меня недружелюбно поглядывал парень лет, как мне кажется, двадцати – двадцати двух. Шесть футов росту. Смоляные мокрые патлы, закрывающие лоб, квадратная челюсть, резкие черты лица. Тело атлета – широкие плечи, мускулистые ноги, накачанный брюшной пресс. Недурно. У этого типа, бьюсь об заклад, ни стыда ни совести. Ещё бы это было не так. Стоит, пялится на тебя, а ты – в чём мать родила – рисуешься с сигаретой перед отражением, будто тебе лет десять, а сигарету ты стащил у отца.

Выкинув сигарету в окно, я потянулся к комоду с чистым бельём и, пока одевался, вспомнил про таинственное жёлтое пятно, виденное Летисией, и как она помянула факел Прометея. Мифология куда больше отвечает моим вкусам в литературе, и я даже вижу в ней куда больше связи с реальностью, чем в выдуманных преступлениях. Прометея, с древнегреческого означающего «предвидящий», явно писали с кого-то, кто походил на Адама, а его брата, Эпиметея («крепкий задним умом»), конечно, с меня.

Я спустился. У деда был посетитель, Натан Тёрнер. Он сообщал последние новости:

– Всё, как предполагалось. Мгновенная смерть в результате разрыва сонной артерии. Из-за того, что гарпун был похищен, ничего более подробного об этом ударе узнать не удалось. Похититель сильно раздробил внутренности шеи. Патологоанатому пришлось уповать на мои описания того, что я видел, и относительно времени смерти он полностью согласен.

Дед мрачно слушал, облокотившись о прилавок, глядя в пространство.

– Настоящая загадка, – сказал Тёрнер.

– Надеюсь, подрядчик сможет пролить свет, – ответил дед.

– Подрядчик?

– Лодка с крестами. Полиция сейчас её разыскивает. Возможно, человек у руля что-то видел. Кроме того, нужно выяснить, для кого Кампион заказал гарпуны. Никто из местных рыбаков не отзывается.

Тёрнер взметнул брови.

– Вы думаете, это важно?

– Я думаю, это выглядит странно, ведь мы никогда не торговали гарпунами. Возможно, подрядчик и платок обронил.

Доктор пожал плечами.

– На их месте я бы искал мотив, – сказал он.

Распрощавшись, Тёрнер вышел и побрёл в сторону дома. Я приготовил чай себе и деду и думал: что я могу сделать, чтобы помочь ему отвлечься?

– Сыграем в домино?

– Не сейчас. – Дед, не вставая из-за прилавка, взял кружку.

На обеденном столе лежала газета.

– Рассел пожаловал?

– Заходил, – отвечал дед. – Джуди ему всё рассказала.

– Как она?

Дед покачал головой.

– Не знаю, – он посмотрел на меня в упор. – Почему бы тебе не узнать?

Я кивнул.

– И как? Рассел набил карман?

– С виду не скажешь, – сказал дед.

– Скрытный чёрт.

Я отхлебнул чаю, сел у окна и развернул газету. Возможно, говорил обозреватель, Гитлер совсем не застрелился, а бежал в Аргентину, где неделю назад задержали судно с шинами, напичканными кокаином. Мои брови вздёрнулись. Я сделал глоток. Вчера в Ланарке Синий Молот подвернул ногу на третьей минуте, результат – разрыв мышечных волокон и сотни проигравших. Я злорадно хмыкнул, хотя мне было жалко лошадь и откровенно не жалко Джуди. Она не покинет острова, и Стэнли её бросит. Зачем она ему без денег?

Я осушил кружку, вышел и медленно побрёл к дороге, пиная вереск. Природа в тот миг напоминала мифического зверя, который пребывал в сонливом состоянии. Серое небо гляделось в отражение безукоризненного штиля, чистый воздух пробирал холодком, касаясь кожи, покрывая её мурашками, а ветер лениво играл с кустами вереска.

Взобравшись на холм, я немного потоптался на месте, услаждая взор открывшимися просторами. Иногда, в минуты приятной слабости, как та, что морила сейчас, хочется обладать сверхъестественной силой, позволяющей запечатлеть момент в реальном времени. Я говорю не о силе фотокамеры, а о той, что смогла бы сохранить чувства, что я испытываю, и те шрамы, что болят сейчас, а потом зарубцуются и перестанут болеть. Что-то вроде жука в янтаре, только вместо насекомого в живицу поместить моё теперешнее состояние, которое чем-то мне нравилось.

Склонность к самобичеванию я не считаю плохой стороной своей ещё не созревшей натуры. Это с лихвой уравновешивает моё горделивое отношение к этому миру. Именно так я смотрю на незнакомых мне людей, потому что лицо моё не поддаётся фальшивым улыбкам и любезным гримасам. Я люблю дело, а не слово. Я искренен – и это главное.

А ещё я люблю взбираться на холм и глядеть на мир свысока, потому что так я чувствую себя и своё место в жизни. Многие поднимаются сюда и ощущают мизерность свою в сравнении с природой. Я считаю таких людей заблудшими, потому что они упускают главное – забывают, что и сами являются той же стихией, что и любая унция природы.

Помимо просиживания штанов на макушке мира, я ещё горазд на велеречивые измышления, и это простительно, если учесть мой юношеский максимализм и располагающую к философствованию обстановку.

Отсюда, где я частенько считаю галок, куда ни повернись, видишь одну сплошную воду, словно тебя взяли в плен и обнесли исполинским рвом. Как-то старик мой сказал, что если я захочу с кем-то откровенно поговорить, но буду сомневаться в выборе собеседника, нужно пойти к морю. Там, говорил дед, сердца раскрываются. Человек, увидев море, забывает об обыденном, за которым мы порой не видим самих себя, и это так же естественно, как захотеть скинуть с себя одежду и погрузиться в море.

Случается, вам не отвечают откровенностью. Чаще это люди с гнилым нутром. Дед рассказывал, как в этом можно убедиться ещё на подступе к морю. К примеру, если вы добирались сюда на автобусе или другом общественном транспорте, вспомните, утруждался ли ваш приятель оплатить свой проезд самостоятельно.

И у дрянного виски есть душа, говорил дед. Она по-другому скроена и от неё несёт сивухой, но всё равно пьют, потому что это всё равно виски.

– Некоторые любят дрянцо, им хватает градуса, и они неприхотливы во вкусах. Вот если бы у меня хватало лишь на дрянцо, я бы бросил пить, – говорил старик и пояснял: – Неохота на печень давить, не получая удовольствия от вкуса.

И такое же правило он всегда применял к людям: не раздевайся перед человеком, если тот отдаёт смрадом ещё в одежде. Он-то, ясно, говорил про нагую душу, но я был не в том ещё возрасте, чтобы осмыслить его слова, и начал мыться чаще. Помаленьку я стал разбираться в людях. Вскоре я уяснил себе, что Саймон Рассел – дрянцо, потому что от него то и дело несло сивухой, но главное, потому что он был единственным из местных мужчин, кто сплетничал наравне с женщинами.

Меж тем дед учил, что каким бы ни был человек, плохим или хорошим, он всё равно человек и его душа не застрахована от ран, с той лишь разницей, что у хороших людей раны появляются от других людей, а у плохих они чаще от внутреннего гниения. Люди способны не только ранить, но и излечивать друг друга, но многие об этом даже не догадываются. Посему море – лучшее лекарство, и оно для всех, а самое главное – человек и есть море. Он же – лес, он же – луга и кручи, и вересковые пустоши за холмами.

Теперь, когда я поднимаюсь на холм и вижу море, я становлюсь счастливее и вспоминаю детство. Раньше я и так был счастливым, а сейчас за синей птицей приходится карабкаться. Благо, моё детство было очень счастливым, и теперь я могу приходить сюда и черпать из него, когда мне приспичит.

Итак, я шёл к Джуди, чью надломленную душу я буквально впитывал всем своим существом этой ночью. Я чувствовал, как у этой девчонки внутри черти устраивали светопреставление. Она хотела мне что-то сказать, возможно доверить, но тогда нам обрубили языки, когда сверху донёсся отчаянный крик деда.

Я проходил мимо камней, заслонявших проход к лавке свиданий, когда решил разобраться для себя со своей теорией. Пока я думал, ноги понесли меня вдоль узкой тропки на утёсистую площадку, оказавшуюся никем не занятой. Я присел на лавку не более чем на пять секунд, затем подошёл к самому обрыву, устремив взор на закрытое северное окно маяка. Отсюда до него ярдов пятнадцать, как я всегда и думал. Можно кинуть камень и разбить окно. Можно ли было запустить гарпун и попасть в горло? Я почему-то представил себя метателем копья: встал в нужную стойку, расставил широко ноги – левая спереди, правая сзади, отвёл как следует правую руку далеко за спину и приготовился метать невидимую стрелу.

– Пли! – раздался резкий взвизг позади.

Я дёрнулся от неожиданности, обернулся и обнаружил стоящую у лавки Келли, горничную Макэвоев. Она стояла и хихикала, да так, что её веснушки раскраснелись, словно комариные укусы. Юное прехорошенькое создание примерно моего возраста и невероятно докучающее мне своим вниманием. Я, конечно же, пожалел о нашей встрече и клял злой рок.

– А я гляжу, Макс свернул за камни. Ну, думаю, у тебя тут свидание, – тараторил звонкий голосок. – А ты тут один. А в такие места нужно ходить в паре, ты разве не знаешь?

– Ты решила, что у меня свидание, и пошла следом, чтобы подглядеть?

Келли пожала плечиками и закатила глаза.

– А то ты нашу глушь не знаешь. Здесь и заняться-то больше нечем.

– Нечем? А ты разве не знаешь, что произошло?

– Знаю, конечно, – значительно сказала Келли. – В Кампиона всадили гарпун, запустили с того самого места, где ты сейчас стоишь.

Я посмотрел под ноги и малость ужаснулся, хотя продолжал уверенно стоять на том самом месте.

– Потом приехал инспектор, полиция, все дела. Тёрнер обозначил время смерти, и потом тело увезли, а мисс Гилберт купила толокно в долг, – подытожила Келли, забавно шмыгая носом.

Я мысленно ухмыльнулся. Мисс Гилберт в деле. Хотя Келли живёт в доме Макэвоев, там своя агентура.

– Так, а ты что здесь делаешь? Почему не работаешь?

– Миссис Макэвой послала в аптеку за чабрецом. Билли захворал.

– А, ясно. Мне надо идти, – заторопился я.

– Тебе в ту сторону?

Я не хотел признавать, что мне в ту сторону, но выхода не было. Так мы вместе поплелись по тропке вдоль зеленеющих холмов в восточную часть деревни.

Келли трещала всю дорогу. Мне незачем было знать столько подробностей из жизни Макэвоев и других обитателей Сент-Фоуи, и в какой-то момент мне даже удавалось ненадолго отключиться, но визгливый голосок то и дело выдёргивал меня из убежищ сознания.

Дойдя до аптеки, я решил, что куплю ещё аспирина. Молодой женщине за прилавком, мисс Саллендж, было не больше сорока. Я знаю о ней совсем немного, зато она всегда знает о вас гораздо больше, чем требуется, и с порога скажет, что у вас болит. Она разбирала коробочки с лекарствами, когда мы вошли, и, завидев меня, тут же открыла рот:

– Макс, как твоя рука? Ещё перекиси водорода? Летисия брала у меня на этой неделе два пузырька вместе со снотворным. Передай мои соболезнования Стэнли. Он ко мне никогда не заходит.

– Хорошо, мисс Саллендж.

– Как дед? Конечно, он сломлен. Разумеется, он сломлен…

Мисс Саллендж, как вы понимаете, была в курсе, что, как и где произошло, и когда поток рассуждений на эту тему начал деликатно, но уверенно литься в мою сторону, я понял, что горько обманулся, надеясь отделаться здесь от надоедливой Келли.

Я молча выслушал остаток взволнованных речей в надежде, что получу за это пачку аспирина.

– И вот ведь что странно, – говорила мисс Саллендж, – зачем было похищать гарпун?

– Этого мы не знаем, – сухо отозвался я.

– Глупенький, ты детективы не читаешь? Это же вполне очевидно, – сказала Келли. Её противный тоненький голосок был как скрежет мела по доске после вкрадчиво тянущихся интонаций мисс Саллендж.

– Мне не очевидно.

– Гарпун похитили, потому что он принадлежал кому-то!

Я изобразил удивление.

– В самом деле?

Как будто бесхозные гарпуны могут произрастать на вересковой пустоши!

– Ну конечно, – Келли снова закатила глаза. – Это чей-то фамильный гарпун. Кому ж охота подставлять себя?

– А что, вполне вероятно, – согласилась мисс Саллендж. – У моего отца до сих пор есть лодка, что ещё его прадеду принадлежала. На ней изображена Тефида[31], и об этом все знают.

– Да, я знаю, например, – подтвердила Келли. – А Тефида ваша прапрабабушка?

– Должно быть. Я всегда находила, что имя странное.

– И рисунок странный. Такой взгляд свирепый.

– Не представляю, чему можно радоваться, когда тебя по пояс голой рисуют там, где все увидят. Хотя американцам нравилось. Они рассказывали, у них так Риту Хейворт[32] изображают, только в купальнике. Они, кстати, лодку нашу в пользование брали, между прочим безвозмездно, – сказала мисс Саллендж.

«В обмен на вашу жизнь», – хотел сказать я, но промолчал и заложил язык за щеку, соображая.

– Так, может, ты знаешь, чей это гарпун? – спросил я девчонку.

Келли повертела головой.

– Не знаю. Я же не видела его. Но теперь уж вряд ли кто сознается, верно? – она заливисто засмеялась, чем напомнила фею из повести Джеймса Барри[33], у которой вместо человеческого голоса был звон колокольчика.

– Верно, – сказал я. – Только ничего смешного не вижу.

– Гарпун не лодка, спрятать проще простого. Его выкинули за борт ещё ночью, я в этом уверена, – сказала мисс Саллендж.

Я не стал говорить, что и лодку можно утопить запросто, и попросил аспирин, а затем вышел, не попрощавшись. Дамы, как две гиены, остались трепать несвежую сплетню о таинственном любовнике и неизвестной мне вдове.

Глава 9

Дом Расселов

Я уже подходил к цели, как из нужного мне дома по воле доброго рока вышел Саймон Рассел. Я остановился пожать ему руку.

Рассел сказал:

– Прескверное дело. Вначале сын, затем отец. Хотя по всем законам должно быть наоборот.

Я кивал, соглашаясь, – не должны умирать молодые раньше старых. Только обе жизни оборвались не по своей воле.

Рассел, щурясь по привычке, сказал:

– Но пути господни неисповедимы. Жаль, очень жаль.

– Много проиграли?

Рассел ухмыльнулся, отведя взгляд.

– Моё колено вчера ныло. Знак был послан, а я, даже чуя проигрыш, пошёл на это.

– Жаль. Очень жаль, – скорбно сказал я, со скрытым ехидством повторив его собственную фразу.

Рассел отчалил, а я, не робея, направился к входной двери. Джуди открыла почти сразу, можно было решить, что она подслушивала в прихожей. Нелепо, впрочем, было так считать, это у меня явно разыгралась излишняя подозрительность ко всему вокруг.

Джуди вспыхнула, ещё завидев меня через стекло. Но поприветствовала вяло, и это снова пробудило мои подозрения. Она не была взволнована, наоборот, скорее даже равнодушна. А за равнодушием порой сокрыто то, чего не хотят показывать.

– Это ты, Макс?

– Ты занята?

– Нет, проходи. Я думала, отец забыл что.

Джуди провела через условный холл в небольшую светлую гостиную, обставленную самым типичным для здешних островов образом. Я плюхнулся в предложенное кресло, обитое кретоном в мелкий рисунок, Джуди села напротив, и нас разделял круглый кофейный столик, на котором лежала книга. Я подался вперёд – Ремарк, «Три товарища». Джуди заметила, что я интересуюсь книгой, и сказала:

– Нашла в библиотеке Летисии. Хорошая история.

Ремарка мы проходили в старшей школе, где я был слишком занят собой, чтобы удосужиться сесть и прочитать эту книгу. Я сделал кивок и взглядом старался не выдать своего невежества.

– Я, по правде говоря, удивилась, найдя эту вещь на одной полке с различной бульварщиной.

– «Книги в коричневом»? – усмехнулся я.

Джуди кивнула.

– Летисия мне всё пытается всучить их зачем-то. Они хорошо подходят под её образ. Но Ремарк… Когда-то и у нас был Ремарк, но нам пришлось всё продать. Как мистер Гарфилд? – поинтересовалась Джуди скорее из вежливости.

– Ему тяжело. Я бы не оправился, случись что с Адамом, – заметил я.

Я не склонен к сантиментам, однако в тот момент продал душу дьяволу, изрекая тщеславную мысль касательно моего друга. По моим расчётам, такое откровение должно было расположить Джуди ко мне, чтобы и она в разговоре коснулась сокровенного. Попытка не удалась, Джуди заговорила про полицию, сказала, что утром у них побывал инспектор.

– Чего он хотел? – спросил я.

– Просил показать мамины платки. Убедился, что ничего общего с шелками мы не имеем. Ещё узнавал, была ли я дома на самом деле в то время, когда произошло убийство.

– А ты была дома?

– Отец подтвердил мои слова, – сказала Джуди всё так же бесстрастно.

Но я почувствовал мелкую дрожь в её голосе. Джуди в чём-то сомневалась.

Тогда я сказал:

– А отец сам выходил?

И тут я понял, как обо что-то зацепился. И если брошенный мною камень и не попал в очаг волнения, что тихо дрейфовал по водной глади, круги от удара явно нашли и раскачали его.

Джуди вонзила в меня испуганный взгляд.

– Да, он был дома. Всё то время, что я была дома, он был со мной, – заявила она уже спокойным голосом. Ещё более мягким тоном добавила:

– Бедный Стэнли…

Даже глупец вроде Стэнли понял бы, что «бедный Стэнли» было не столько переживанием, сколько тем пунктом на железных путях, где переводят рельсы с одного маршрута на другой. Мне ничего не оставалось, как повернуть разговор в другое русло.

– Значит, вы собираетесь пожениться?

– Да, мисс Вудс именно так и говорит, – прозвучало не без иронии.

– Даже после случившегося? – я имел в виду проигранную ставку. Но откуда Джуди было знать о том, что мне известно?

Она решила, что я намекаю на неуместность свадьбы после смерти Рэя Кампиона, и не ответила. Её взгляд упал на Ремарка.

Я вновь терял позиции, и поводья взяла Джуди.

– Я сделаю чай. Или, может, чего покрепче?

– Чаю неплохо было бы, – ответил я.

Мы вместе отправились на кухню, окнами выходящую на задний двор. Пока я вежливо пялился на не интересовавшую меня яблоню, Джуди молча готовила чай.

– Ровена прогнала тебя вчера, когда ты пошла к ним за помощью, – начал я разговор заново.

– Да, – Джуди порядком оживилась. Ровена Макэвой не входила в список неудобных тем. – Представляешь? Произошло убийство, нужна помощь, а она в истерике заявила, чтобы я убиралась прочь.

– Возмутительно в высшей степени, – сказал я искренне. – Может, у них проблемы в семье? – вспомнил я слова Мэгги.

– У неё с головой проблемы. Недавно пришла, когда отца не было, и просила у меня кислых яблок с нашего дерева. Представляешь? Взять и вот так оскорбить меня и моего отца, сказав, что в нашем саду кислые яблоки! Мегера!

– А при чём тут яблоки?

– Кто ж её, ведьму, знает. Пойдём!

Джуди взяла меня за руку и потянула в сад. Она сорвала яблоко, потёрла о рукав.

– Попробуй!

Я откусил. Яблоки были несладкие. Но я не сказал бы, что они категорически кислые. Я ел кислее.