— Я больше не Линда.

— А как тебя теперь зовут?

— Надия.

Реакция Микаэлы застает меня врасплох. Она резко садится прямо и смотрит на меня пристальным взглядом. Глаза у нее блестят, она словно пытается заглянуть мне в душу. Ни одна из нас не произносит ни слова, слышится лишь плеск волн об утесы снаружи.

Но на этот раз Микаэле не уйти от ответа. Я говорю, что у меня есть доказательства того, какой она была с самого детства.

— Сейчас я тебе покажу А потом ты расскажешь мне всю правду.



Где же фильмы? Я ищу их везде, на спальном чердаке и нижнем этаже. Наконец нахожу контейнер в шкафу в прихожей, где он стоит, прикрытый простыней.

Я заношу его в гостиную и вставляю диск в DVD-проигрыватель. Мы видим, как маму под ликование публики представляют во время прощального шоу в Цирке — она выходит на сцену в расшитом пайетками платье до пола. Оно было тяжелое и чудовищно неудобное, мне пришлось подстраховать ее, прежде чем она сделала последние шаги и оказалась в свете прожекторов. Когда вскоре после этого у нее не осталось сил держать микрофон, мама обратила свою слабость в шутку, потом посмеялась над забытыми строками песни. Публика увидела то, что хотела увидеть — ей предстала сияющая улыбающаяся Кэти. Звезда. Она пела и развлекала, буквально как в последний раз. Я прокручиваю вперед, вижу себя и то, как выхожу на сцену.

Я ненавидела все это шоу до последней секунды.

Слыша этот голос, всем телом ощущаю презрение и отвращение. Мама заставила меня петь вместе с ней перед всем шведским народом. Каждый раз одно и то же, и каждый раз я все это ненавидела.

Нет, нет, не так, все это неправда. Я действительно делала это ради мамы, но по собственному желанию. Я любила исполнять вместе с Кэти «Когда солнце заходит». Любила свет, любила маму.

Я ненавидела все это. И всегда ненавидела тебя.

Этот голос я и раньше слышала много раз, но никогда так остро не ощущала присутствия другого человека. Словно чужак прокрался и встал рядом со мной, а я не заметила этого. Но, когда я оглядываюсь по сторонам, в комнате только я и Микаэла. Она смотрит на меня со страхом в глазах, но я не обращаю на нее внимания.

Вынимаю диск и вставляю новый. На телеэкране Кэти открывает входную дверь и приветствует агента, тут же начиная петь ему — делает несколько танцевальных шагов, раскидывает руки. Потом видно меня, я отворачиваюсь от камеры.

Камера следовала за нами по пятам. Все нужно было запечатлеть — словно ничего и не происходило, если от этого не оставалось видео или фотографий. Мы жили в каком-то бесконечном шоу с мамой в главной роли, и было очевидно, кто единственная настоящая звезда.

Меня душила эта обстановка, я буквально не могла дышать.

— Нет, все не так, я никогда не ощущала ничего подобного, — шепчу я.

— Что с тобой? — настороженно спрашивает Микаэла. — Что ты хотела мне показать?

Я снова достаю диск, ищу фильм, снятый во время летнего праздника, с пони и воздушными шариками. Выворачиваю весь ящик на пол, копаюсь в куче дисков и наконец нахожу его.

— Вот, — говорю я, помахивая им в воздухе. — У тебя всегда случались истерики, ты завидовала мне. Смотри внимательно.

Я запускаю фильм.

Камера скользит объективом по саду: воздушные шары, пони, щиплющий траву, Кэти в розовом платье с рукавами-фонариками и чудовищной прической. Химия с челкой, последний писк моды восьмидесятых. Мы с Микаэлой одеты в такие же платья, как и у мамы — мы выглядим, как два пирожных с кремом, волосы по такому случаю завиты. Мы моложе, чем мне казалось.

Я прокручиваю вперед, мы то появляемся в кадре, то снова исчезаем, но Кэти виднеется больше, чем кто-либо другой, и жестикулирует куда более размашисто и театрально, чем в моих воспоминаниях. На веранде играет оркестр, контрабасист отбивает ногой такт, пони продолжает жевать траву. Кэти улыбается еще шире, но эта улыбка далека от естественной.

Я жду истерики Микаэлы — знаю, что она пришла в ярость, когда обнаружила, что ее снимают.

В первый раз я пропускаю нужный фрагмент, мы не успеваем посмотреть его с начала. Остановив перемотку, я отматываю назад, нажимаю на «play» и пускаю фильм, Но все оказывается не так, как я думала.

Совсем не так.

Девочка действительно сердится, плачет и кричит, бьет себя по лицу. Она не хочет петь, не хочет выступать, не хочет улыбаться. Прекрати, прекрати, не заставляй меня.

Она произносит слова так, как они мне запомнились, спрашивает, почему Солнечная девочка всегда должна быть на виду — я ощущаю ее страх, панику и все нарастающую ярость.

Кэти не слушает. Она точно знает, что сказать, чтобы дочь сделала все так, как она хочет.

— Ты ведь не хочешь огорчить мамочку? — произносит она мягким, но непримиримым и нетерпеливым голосом. Жалеть надо ее. Это она будет страдать, если девочка не пойдет маме навстречу. — Ты ведь не хочешь испортить этот день, когда мама так старалась, чтобы все это организовать ради тебя?

Сестра стоит рядом, словно окаменев, потом пытается взять девочку за руку, но та продолжает кричать. Камера приближается, Кэти шипит на оператора, что он должен снимать только веселые моменты. Вдруг девочка поддает по камере, так что та падает в траву и показывает мир вверх ногами, а потом отключается.

Но всю эту истерику устраивает не Микаэла. Все это делаю я.

Кэти разочарована. Кэти расстроена. Кэти хочет радости. Кэти хочет песен.

Вспомни, как все любят Солнечную девочку!

Глупо упираться. Если я буду продолжать, последует наказание — несколько дней холодности и полного бойкота. У нее начнется мигрень, она будет лежать в постели. Рано или поздно мне придется петь и танцевать. Но самое удивительное — обращаясь ко мне, она не называет меня Линдой. Она использует другое имя.



Долгие часы допросов в Крунубергской тюрьме. Вопросы, которые мне задавали, доказательства, которые не получалось воспринять, но которые все время указывали на меня. Я понимала, что мне говорят, но картинка не складывалась.

Микаэла смотрит на меня с тем же выражением, с каким смотрели тогда полицейские. Такое же лицо у нее было, когда она стояла в обнимку с Алексом возле нашей дачи. В ожидании, что я догадаюсь. С удивлением, что все еще не догадалась.

Я снова перевожу взгляд на стоп-кадр на экране. Девочка, которая не хотела улыбаться и выступать. Девочка, которая не хотела петь с Кэти. Девочка, которую все называют Надией.



Снаружи поднимается шторм. Ветер завывает, на крышу падают тяжелые капли дождя.

— Ничего не понимаю, — бормочу я слабым голосом. — Так меня в детстве звали Надия?

— Да, так и было. Папа стал то и дело называть тебя так, когда впал в деменцию, а я не понимала почему. Но потом спросила маминого агента, и он подтвердил, что так и есть. Внезапно ты потребовала, чтобы тебя называли Линдой, и, хотя папа не пришел в восторг от этой идеи, тебе разрешили сменить имя. В старых газетных репортажах тебя называют Надия. Неужели ты ничего из этого не помнишь?

— Нет, — я качаю головой. — Пала говорил, что я необязательно должна быть Солнечной девочкой. Советовал мне быть собой, — говорю я. — А мне не хотелось, чтобы он так говорил. Я сердилась на него.

Я терпеть не могла Солнечную девочку. Меня бесило, что я вынуждена быть марионеткой Кэти.

— Но ведь я любила маму, — возражаю я. — Она была совсем не такая, как ты думаешь.

Глаза у Микаэлы совсем круглые, она закрывает рот рукой.

— Ты тоже слышишь этот голос? — спрашиваю я. — Или он раздается только в моей голове?

— Это ты разговариваешь сама с собой, — отвечает Микаэла.

Я смеюсь растерянно и подавленно.

— Так я что — сошла с ума?

Грег Айлс

Микаэла садится рядом со мной на пол. Осторожно коснувшись моего плеча, она говорит, что прекрасно помнит, как мама всегда заставляла меня улыбаться и петь. Даже когда я плакала и отказывалась, она настаивала на том, чтобы я выступала и снималась. Никогда не оставляла меня в покое.

— Трудно быть дочерью требовательной звезды, — говорит она. — Мама умела манипулировать людьми, я тоже терпеть этого не могла.

— Мне нравилась жизнь, которой мы жили, — возражаю я.

Кровная связь

— Пока была маленькой, ты пела с ней, потому что тебе нравилось, а потом просто вынуждена была продолжать. Мне кажется, Линда стала Солнечной девочкой, которой не захотела стать Надия. Кэти любила тебя, когда ты была ею, но только тогда. Ваши отношения были нездоровыми, токсичными.

Я опускаю глаза, смотрю на диски, разбросанные по поду. Все мои выступления с мамой, все те разы, когда мы пели вместе. Я не согласна с Микаэлой — я знаю, все совсем не так, как она утверждает. Но внутри меня живет противоречивое чувство, что она права.

— Как-то раз ты спросила меня, кем я хотела бы стать, если бы могла выбирать, помнишь? — спрашивает Микаэла.

— Помню. Ты ответила, что хотела бы стать Солнечной девочкой. Ты хотела бы прожить мою жизнь.

Посвящается женщинам, которые глубокой ночью вдруг понимают, что в их жизни что-то не так, причем уже давно. Они лучше всех осознают правоту Фолкнера, который сказал: «Нет такого понятия, как было, есть только сейчас. Если бы было существовало, в мире не было бы горестей и печали». Вы не одиноки.
— Я сказала это, чтобы тебя порадовать. На самом деле мне всегда было жаль тебя.

Она рассказывает, что произошло в ту ночь на Фэ-рингсё. Чуть заметно улыбается, говоря, что у них с Алексом возникла любовь с первого взгляда. Дурацкое клише, но они ничего не могли поделать, хотя и пытались сопротивляться.

Память – хранитель природы вещей. Цицерон
— Он был моим парнем, — отвечаю я. — Мы с ним были вместе.

— Ты уверена? В то лето вы встречались всего несколько раз.

Зло порождает таинство, Боль порождает знание. Эразм
— Я даже не заметила, чтобы вы разговаривали друг с другом во время вечеринки.

Микаэла отвечает, что я в основном была с Симоном и никого не замечала, а позже вдруг заявила Алексу, что хочу пойти лечь спать. Но потом я встала и ушла, и вскоре после этого Алекс вышел к Микаэле.

* * *

— Пойдем спустимся к озеру.

Глава первая

Он протягивает ей руку и улыбается, и это самая прекрасная улыбка из всех, что ей доводилось видеть. Вероятно, уже тогда, когда он берет ее за руку, она понимает, что пропала.

С чего начинается убийство?

Запретные чувства.

С нажатия на курок? С появления мотива? Или все-таки оно начинается намного раньше, когда на долю ребенка выпадает больше ненависти, чем любви, отчего его жизнь и он сам меняются необратимо?

— Не могу, Алекс, — шепчет она. — Нам нельзя.

Впрочем, быть может, это ничего не значит.

Она не спрашивает, где ее сестра, не желает знать.

А возможно, только это и имеет значение.

— Пойдем со мной.

Мы судим и наказываем, исходя из фактов, но факты не являются истиной. Факты похожи на скелет, который кто-то откопал спустя много лет после захоронения. Истина гибка и подвижна. Истина жива. Для того чтобы познать истину, требуется понимание, это самое трудное умение, доступное человеку. Для этого требуется увидеть все вместе, воедино, до и после, как это свойственно одному Господу.

Указательным пальцем он ласкает ее ладонь, по телу пробегает сладкая дрожь.

До и после…

Они уже поговорили об этом: что он и Линда не пара, не по-настоящему. Микаэла знает, что ее сестра склонна приукрашивать действительность, чтобы та лучше соответствовала ее ожиданиям. Иногда она буквально растворялась в мечтах. Что Алекс безумно влюблен в нее, что Линда — главная любовь его жизни, хотя они только что познакомились.

Именно поэтому мы начинаем с середины, с телефонного звонка, разорвавшего тишину полутемной спальни на берегу озера Понтшартрен в Новом Орлеане, штат Луизиана. На кровати лежит женщина, рот у нее некрасиво приоткрылся во сне. Кажется, она не слышит надрывающегося телефона. Но внезапно резкий звонок проникает в ее затуманенное сознание, подобно тому, как подушечки дефибриллятора встряхивают пребывающего в коме пациента. Рука женщины выныривает из-под одеяла, пытаясь нащупать телефон и не находя его. Она тяжело вздыхает и приподнимается на локте. Негромко выругавшись, она поднимает трубку с ночного столика.

Эта женщина я.

Алекс пообещал ей, что прямо сутра поговорит с Линдой. Ей кажется, что это не самая удачная идея. Ей хорошо известно, как реагирует Линда, когда кто-то становится ей поперек дороги — будут мелодрама, горькие слезы и драматическое выступление. Пылающая ярость.

– Доктор Ферри слушает, – с трудом выдавливаю из себя я.

Она стала так похожа на мать, что это временами пугает.

– Ты что, спишь? – В трубке звучит мужской голос, полный сдерживаемого гнева.

Однако Микаэла идет с ним. Сидит рядом, рассказывает о себе такое, чего никогда никому не доверяла. Он слушает, как никто другой, и понимает, как никто другой. Родство душ, сказала бы она, хотя это слишком возвышенное описание возникшей между ними близости.

– Нет.

Она шепчет, что не может, вяло пытается остановить его, когда он наматывает ее волосы себе на руку, касается ее груди. Но тут он осторожно прикладывает губы к ее губам, и она ощущает на его языке вкус шампанского. Микаэла мягко протестует, когда он притягивает ее ближе, когда его руки начинают ласкать ее под блузкой.

Я оправдываюсь автоматически, но во рту у меня сухо, как в пустыне. Я смотрю на будильник. Он показывает двадцать минут девятого. Вечера. Я проспала девять часов. Впервые за много дней мне удалось нормально выспаться.

— Это неправильно.

– У нас свеженький труп.

Он шепотом соглашается с ней, что неправильно. И чем больше они приходят к единому мнению, тем труднее противостоять соблазну.

Я с трудом соображаю, мой мозг еще не очнулся от сна.

Теплая летняя ночь, далекая музыка и плеск волн о мостки. Поцелуи, которые уже невозможно остановить, желание, заставившее их переступить границы. Алекс расстилает в траве джемпер, она обвивает его ногами и руками и принимает в себя.

– Что?

– Я звоню уже четвертый раз за последние полчаса, Кэт.

Он шепчет, что она такая красивая, и ее длинные волосы рассыпаются по земле, как веер, пока они с Алексом занимаются любовью. Потом он с нежностью и заботой вынимает из ее волос листья. Он шепчет, что все образуется, и они долго не разжимают объятий.

Голос пробуждает во мне лавину гнева, желания и чувство вины. Он принадлежит детективу, с которым я сплю последние восемнадцать месяцев. Шон Риган. Проницательный, обворожительный и потрясающий мужчина, обладатель жены и троих детей.



– Повтори, что ты сказал, – прошу я, готовая откусить Шону башку, если он предложит встретиться где-нибудь.

— Я не убивала Симона, — говорит Микаэла. — И Алекс не убивал. Мы поступили неправильно, обманув тебя, но наш единственный грех в том, что мы влюбились.

– Я говорю, у нас свеженький труп.

Я подтягиваю к себе колени, кладу на них голову.

Я тру глаза, пытаясь сориентироваться в темноте. Начало августа, и сквозь мои занавески просачиваются пурпурные отблески заката. Господи, до чего же паршиво во рту!

— Я отказалась от всего, чтобы быть рядом с мамой, когда она заболела, — произношу я. — Но и Симон нуждался во мне. Я пыталась сделать так, чтобы меня хватило на обоих, и в результате обоих же потеряла. Встретившись с Алексом, я поверила, что снова смогу быть счастлива. Хотела начать все сначала.

– Где?

— Ты всегда дико боялась одиночества. Того, что тебя предадут.

– В округе Гарден-Дистрикт. Владелец типографской фирмы. Мужчина, белый.

Микаэла изо всех сил старается говорить твердо.

– Укусы?

– Хуже, чем у остальных.

Она утверждает, что с Алексом я не смогла бы быть счастлива. Он понимал, что мне плохо и одиноко после того, что произошло с Кэти и Симоном, а я восприняла наши немногочисленные встречи слишком серьезно. Он не раз пытался поговорить со мной об этом, но я не желала слушать. Начинала петь какую-нибудь мамину песню или просто переводила разговор на другую тему.

– Сколько ему было?

Кроме того, и Алекс, и Микаэла считали, что я собираюсь помириться с Симоном. Алекс сказал ей. что я все время говорю о нем.

– Шестьдесят девять.

Я хочу возразить, но у меня нет сил. Вспоминаю слова Алекса в зале суда, и чувствую только свинцовую усталость.

– Господи Иисусе! Это… – Я уже слезаю с кровати. – Но это вообще не имеет никакого смысла!

— Когда ты не вернулась в спальню, Алекс решил, что вы с Симоном помирились, — продолжает Микаэла. — Он сказал, что ты, скорее всего, провела с ним ночь. После этого Тесс и нашла вас в гостевом домике.

– Согласен. Никакого.

— Почему вы не рассказали полиции, что были вместе? — спрашиваю я.

– Сексуальные маньяки убивают женщин, Шон. Или детей. Но не пожилых мужчин.

— Ты только вообрази заголовки, — вздыхает Микаэла. — Солнечная девочка перерезает горло мужу, в то время как ее сестра развлекается с парнем Линды. Понятно, мало хорошего в том, что мы солгали, но мы хотели защитить тебя от еще большего скандала. По крайней мере, мы себе это внушали. Да и себя самих хотели защитить.

– Мы уже говорили об этом. Сколько времени тебе понадобится, чтобы добраться сюда? У меня над душой стоит Пиацца, да и шеф может появиться в любую минуту.

— Как вы смогли сохранять отношения столько лет? — задаю вопрос я.

Я беру со стула джинсы, в которых ходила вчера, и натягиваю их поверх трусиков. Фирменных, под названием «Секрет победы», любимых трусиков Шона, но сегодня вечером ему не удастся на них полюбоваться. И не удастся еще долгое время. А может, он больше не увидит их вообще никогда.

— В первый год я несколько раз уходила от Алекса, — признается Микаэла. — Предательство и ложь, муки совести… У наших отношений получилось несчастливое начало.

– У жертвы обнаружены какие-нибудь гомосексуальные наклонности? Может, он вызывал мужчин-проституток или что-нибудь в этом роде?

Она рассказывает, что после моего «самоубийства» они постоянно ссорятся. Жить еще и с чувством вины за это оказалось почти невыносимо. Хотя они с Алексом любят друг друга, неизбежно все больше отдаляются.

– Ни малейшей зацепки, – отвечает Шон. – Выглядит таким же чистым, как и остальные.

В этом месте я могла бы испытать злорадство, но ничего такого не испытываю. Только чувствую, что совсем запуталась. Как бывает в кино, мой мир накренился, и собственная реальность вот-вот ускользнет из рук.

– Если у него дома есть компьютер, конфискуйте его. Он мог…

– Я знаю, что делать, Кэт.

— Алекс знает, что ты здесь? — интересуюсь я.

– Хорошо, но…

— Я оставила ему записку на столе. И сказала в садике, чтобы они позвонили ему, если я не приеду за Эльвирой в четыре часа, как обычно.

– Кэт… – Одно-единственное слово, но за ним скрывается так много. – Ты пила сегодня?

По спине у меня прокатывается тяжелая волна жара. Я не притрагивалась к спиртному почти сорок восемь часов, но не собираюсь доставлять Шону удовольствие, отвечая на его вопросы.

– Как зовут убитого?

– Артур ЛеЖандр. – Он понижает голос: – Милая, ты пила сегодня?

— Страховка? — улыбаюсь я. — На случай, если я опасна? Это — и еще ломик.

У меня в крови уже проснулось желание: кажется, будто маленькие мелкие зубы вгрызаются изнутри в стенки сосудов. Мне позарез нужен обезболивающий ожог, который может дать глоток «Серого гуся». Вот только мне нельзя больше пить. Я принимаю валиум, чтобы ослабить физические симптомы абстиненции, но на самом деле ничто не способно заменить алкоголь, который долгие годы не позволял мне развалиться на куски.

Микаэла улыбается мне в ответ. Как ни странно, в эту минуту я остро ощущаю, что она моя сестра — по-настоящему, как было когда-то.

Я перекладываю трубку на другое плечо и достаю шелковую блузку из платяного шкафа.

— Ты видела нас с Алексом в ту ночь? — снова спрашивает она. — Я много раз задавалась этим вопросом. Не мы ли стали причиной того, что произошло потом?

– Где обнаружены укусы?

Нет, не стали. Хотя — да, я видела, как вы стоите и целуетесь на берегу, пока Линда бродила в поисках Симона. Ты сказала, что можно влюбиться в его улыбку. Ты была такая счастливая.

– На груди, сосках, лице и пенисе.

Эти слова застают меня врасплох. Схватив Микаэлу за руку, я говорю, что не понимаю, откуда они.

Я замираю.

– На лице? Глубокие?

Это мои воспоминания. Не твои.

– Думаю, достаточно глубокие для того, чтобы ты сделала оттиски.

Возбуждение притупляет острые углы моего неугасимого желания.

Слова долго доходят до меня. Я изо всех сил пытаюсь понять, что они означают.

– Выезжаю.

— Что все это значит, Микаэла? Неужели это я убила Симона?

– Ты принимала лекарство?

Шон знает меня слишком хорошо. Больше никто во всем Новом Орлеане даже не подозревает, что я вообще что-нибудь принимаю. «Лексапро» – от депрессии, «Депакот» – против импульсивного поведения. Я перестала принимать оба препарата три дня назад, но не собираюсь обсуждать с Шоном такие подробности.

Я встаю, обнимаю себя руками, начинаю метаться взад-вперед по гостиной.

– Перестать трястись надо мной. ФБР уже там?

— Поговори со мной. Скажи что-нибудь.

– Здесь добрая половина оперативной группы, и они хотят знать, что ты думаешь об этих укусах. Тут кто-то из Бюро фотографирует их, но ультрафиолетовое оборудование есть только у тебя… А когда речь заходит о зубах, то мы полагаемся только на тебя, парень.

— Если это сделала ты, то была не в себе, — отвечает Микаэла.

Шон, намеренно ошибаясь относительно моего пола, разговаривает, как настоящий полицейский, и я понимаю, что его слышат чужие уши.

Это была я, Надия. Не Солнечная девочка.

– Какой адрес?

— Ты всегда это знала? — спрашиваю я, не сводя глаз с сестры.

– Двадцать семь, двадцать семь, Притания.

— Я не была уверена, — Микала подыскивает слова. — Поэтому не могла давать показания. Ни за тебя, ни против тебя. Я считала, что ты не в состоянии убить человека, но начала замечать в тебе и другую сторону. Не знала, что и подумать.

– По такому адресу обязательно должна быть охранная сигнализация.

Я спрашиваю Надию, почему у меня не осталось никаких воспоминаний, и она отвечает, что я не выдержала бы такого зрелища. Вместо этого перед глазами встают собственные руки, прижимающие подушку к лицу Кэти.

– Отключена.

* * *

– Совсем как в первом случае. С Морландом.

Я сижу у постели мамы. Она уснула после долгих просьб помочь ей свести счеты с жизнью, и я решаю отдохнуть, сидя в кресле. Я мгновенно засыпаю с благодарностью за то, что могу быть рядом и поддерживать ее. И еще большую благодарность испытываю за то, что она некоторое время помолчит.

Это первая жертва, найденная месяц назад, армейский полковник в отставке, по уши увешанный наградами за Вьетнам.

Когда я открываю глаза, на лице у мамы лежит подушка. Она борется, размахивает руками, но я могу только наблюдать со стороны, я заперта внутри своего тела и не могу помешать происходящему, как ни стараюсь.

– Точно. – Шон понижает голос до шепота: – Тащи сюда свою очаровательную задницу, и побыстрее. Хорошо?

Мама издает задушенный вопль, вцепившись в руки, вдавливающие ее в матрас. Я ощущаю легкое давление — и вот ее уже нет.

Сегодня от его ирландских заигрываний меня тошнит. Так и хочется врезать ему.

– И никаких «я люблю тебя»? – игриво спрашиваю я.

Это мои руки держат подушку. Неужели я только что убила свою больную маму?

Ответ едва слышен:

Теперь ей больше не придется страдать. Я сделала в точности так, как она меня просила.

– Ты же знаешь, что я не один.

* * *

Как всегда.

Я прошу Надию перестать, заявляю, что не в состоянии больше видеть и слышать. Посмотрев на свои руки, замечаю шрам на левой. Не было никакой разбитой бутылки, вызвавшей эти порезы. Показания во время суда, в которых я не узнавала себя, — о том, как я избила Симона до крови возле школы, угрожая ему. То, что сказала обо мне Дарья. Письма, которые, как думала Микаэла, я отсылала ей обратно. И нападение в учреждении, которое, как мне сказали, произошло при самообороне. Что я пыталась задушить Анну, без конца болтавшую о Кэти и Солнечной девочке. Женщина, которую я впервые заметила в зеркале в больнице, которую я видела все чаще с тех пор, как выбралась из-за стены. Это была она. Все это совершала Надия. Мои пальцы проводят по шраму над бровью. И Роберта тоже ударила она?

– Еще бы. Увидимся через пятнадцать минут.

— В Бископсберге многие считали, что я представляю опасность, но опасной была ты. Из-за тебя мы чуть не лишились жизни.



Без меня мы бы никогда не выжили. Ты делаешь то, чего не могу я, я — то, на что не годишься ты. Но теперь ты мне больше не нужна.

Она знает, что я недоумеваю — она больна?

На город быстро опускается ночь, пока я еду в своем «ауди» от моего дома на озере Понтшартрен в район Гарден-Дистрикт, Парковый квартал, благоуханное сердце Нового Орлеана. Я провожу целых две минуты в ванной, пытаясь придать себе презентабельный вид, но лицо у меня все равно припухло ото сна. Мне позарез нужен кофеин. Через пять минут я окажусь в окружении полицейских, агентов ФБР, судебно-медицинских экспертов, начальника отдела по расследованию убийств во время разбойного нападения и, вероятно, самого шефа полиции Нового Орлеана. Я, собственно, привыкла к такому вниманию, но вот семь дней назад – как раз тогда, когда этот урод нанес последний по счету удар, – у меня возникли проблемы на месте преступления. Ничего особенного. Заурядное острое тревожное состояние с реакцией паники, как заявил медицинский эксперт, приводивший меня в чувство. Но приступы паники отнюдь не вселяют уверенность в суровых мужчин и женщин, работающих над раскрытием серийных убийств. Последнее, что им в этом случае нужно, – эксперт-консультант, которая не в состоянии держать себя в руках.

И отвечает, что из нас двоих больна я.



А тут еще о проявленной мною маленькой слабости поползли слухи. Об этом мне рассказал Шон. Никто не хотел в это верить. С чего бы это женщина, которую некоторые детективы из отдела по расследованию убийств называют Снежной королевой, вдруг расклеилась на месте не слишком омерзительного убийства? Мне бы самой хотелось это знать. У меня, конечно, есть на этот счет одна теория, но анализировать собственное психическое состояние – занятие крайне неблагодарное. Что касается прозвища, то никакая я не Снежная королева, но в мире охраны правопорядка, в котором доминируют агрессивные мачо, ради собственной безопасности мне не остается ничего иного, кроме как играть эту роль. Во всяком случае, до сих пор только благодаря ей мне удавалось уберечься от мужских домогательств и спасти себя от собственных неконтролируемых порывов. Хотя Шон являет собой живой пример несостоятельности подобной стратегии.

Я парю в пограничном пространстве, связанная по рукам и ногам, не имея возможности освободиться. И. в точности как в больнице, слышу голоса, обсуждающие меня по ту сторону горизонта.

Когда Надия рассказывает все Микаэле, это звучит почти как сказка. Сказка о том, как меня создали. Она говорит, что моя младшая сестра совершенно права: все началось с того, что Надии пришлось выработать субличность, чтобы выжить. Отражение Кэти, милая и веселая девочка, обожавшая петь, всегда готовая выполнить любое желание матери. Линда действительно была Солнечной девочкой. Красивая улыбающаяся маска, за которой Надия могла спрятаться.

«Итак, это уже четвертая жертва», – напоминаю я себе, возвращаясь мыслями к расследованию. Четверо мужчин в возрасте от сорока двух до шестидесяти девяти лет, и все они убиты в течение нескольких последних недель. Если быть совсем уж точной, то на протяжении тридцати дней. Частота совершения убийств совершенно беспрецедентная, и если бы жертвами их стали женщины, то город уже охватила бы паника. Но поскольку убивают лишь мужчин средних лет или вообще пожилых, то Новым Орлеаном овладело какое-то болезненное любопытство. Все жертвы получили огнестрельные ранения в область позвоночника, на теле каждой остались следы человеческих укусов, и всех их добивали контрольным выстрелом в голову. От жертвы к жертве укусы становились все более изуверскими. Но они же, кстати говоря, и дали самые веские улики, способные изобличить будущего подозреваемого, – образцы митохондриальной ДНК из слюны убийцы.

Она говорит обо мне, как будто я не могу ее услышать. Как будто меня уже нет, и я не смогу догадаться, как она меня презирает. Как будто я уже не существую. И у меня ничего не получается сказать, как я ни пытаюсь. Я словно онемела и могу только слушать.

Линда любила жизнь с Кэти так же горячо, как я ее ненавидела. Ей нравилось, когда свет прожекторов падал и на нее тоже. Я вынуждена была терпеть ее, чтобы не погибнуть сама.

Как раз эти укусы и стали причиной того, что к расследованию привлекли меня. Я судебный одонтолог, эксперт в области человеческих зубов и вреда, который они могут нанести. Я приобрела эти знания после четырех лет нудной учебы в зубоврачебной школе и пяти лет захватывающей практики. Если меня спрашивают, чем я зарабатываю на жизнь, я отвечаю, что я – дантист, что, в общем-то, недалеко от истины. Обычно этого бывает достаточно, чтобы утолить праздное любопытство. Словечко «одонтолог» никому и ни о чем не говорит, но в Америке, уже посмотревшей мыльный сериал «CSI, расследование убийств», прилагательное «судебно-медицинский» вызывает ненужные вопросы, отвечать на которые в продовольственном магазине у меня желания нет. Итак, если большинство моих знакомых знают меня как дантиста, который слишком занят, чтобы принимать новых пациентов, то в некоторых правительственных агентствах, включая ФБР и Комиссию по расследованию военных преступлений при ООН, я считаюсь одним из ведущих судебных одонтологов в мире. Что очень и очень кстати. Известность в разумных пределах еще никому не приносила вреда.

— Тебе нужна была Линда не меньше, чем она нужна была Кэти, — произносит Микаэла. — Вы обе в ней нуждались.

Сегодня вечером оперативной группе требуется моя экспертная оценка следов укусов, а вот Шону Ригану требуется нечто большее. Когда он два года назад обратился ко мне за помощью в расследовании одного убийства, то вскоре узнал, что я обладаю обширными знаниями не только в том, что касается зубов. Помимо всего прочего, я закончила целых два курса медицинского колледжа, заложив, таким образом, необходимую основу для дальнейшего самообразования в области судебно-медицинской экспертизы. Анатомия, гематология, гистология, биохимия – словом, все, что только может потребоваться в ходе расследования. Из отчета о вскрытии я могу извлечь полезной информации в два раза больше любого детектива, да еще и в два раза быстрее. После того как наше сотрудничество с Шоном стало более близким, чем разрешено правилами, он стал неофициально привлекать меня к расследованию запутанных дел. Кстати, «привлекать» в данном случае весьма подходящее выражение: смысл жизни Шона Ригана заключается в том, чтобы ловить убийц, и для этого он не брезгует никакими средствами, пусть даже помощь ему предлагает сам дьявол.

Да, она была защитной стеной, но одновременно и отгораживала меня от мира. Монстром она была уже тогда — улыбающимся монстром, подминающим всех под себя.

Но Шон не просто одержимый и не слишком щепетильный полицейский. Он еще и мой товарищ по оружию, мой вдохновитель и добрый гений. Он не судит меня. Он принимает меня такой, какая я есть, и дает мне то, в чем я нуждаюсь. Подобно Шону, я прирожденный охотник. Охотница, если соблюдать правила грамматики. Но я охочусь не на животных. Когда-то давно я и в самом деле охотилась на них, но теперь это занятие мне ненавистно. Животные невинны и невиновны, а люди – нет. Так вот, я охотник на людей. Но, в отличие от Шона, у меня нет на это официального разрешения, лицензии. Строго говоря. Судебная одонтология предполагает лишь опосредованное участие в расследовании убийств, и только связь с Шоном позволяет мне находиться в самой гуще кровавых событий. Обеспечив мне доступ – неэтичный и, вероятно, незаконный – к местам преступлений, свидетелям и уликам, он дал мне возможность раскрыть четыре убийства, одно из которых было серийным. Естественно, всякий раз лавры пожинал Шон – плюс сопутствующее повышение, – и я не возражала. Почему? Может быть, потому, что если бы я сказала правду, то все узнали бы о нашем романе, Шона бы уволили, а убийцы вышли бы на свободу. На самом деле все обстоит намного проще. Правда заключается в том, что мне наплевать на похвалы и награды. Я успела почувствовать, как бурлит в крови адреналин и учащается пульс во время охоты на хищников, и пристрастилась к этому столь же крепко, как к спиртному, глотнуть которого мне отчаянно хочется в эту самую минуту.

— Мне кажется, папа понимал, что тут что-то не так, — говорит Микаэла. — Он сожалел, что не сделал больше, чтобы помочь тебе. Тогда я не поняла, что он имеет в виду.

Вот по этой причине я и позволила нашим отношениям давным-давно миновать ту точку, по достижении которой я обычно начинала манкировать ими. Собственно, это случилось достаточно давно, для того чтобы я успела забыть один из уроков, с таким трудом усвоенных мною: муж не уходит из семьи. Во всяком случае, те мужья, с которыми встречалась я. Вот только на этот раз все вышло немного по-другому. Шон проделал долгий путь, убеждая меня в том, что готов совершить подобный шаг. И я почти поверила ему. Поверила настолько, что позволила себе отчаянно надеяться на это в самую тяжелую ночную пору. Но теперь… ситуация изменилась. Вмешался рок. Или судьба. И если только Шон не сможет по-настоящему удивить меня, нашим отношениям пришел конец.

Папа делал все, чтобы привлечь меня обратно, чтобы его настоящая дочь осталась. Но это было невозможно.

Без всякого предупреждения на меня накатывает приступ тошноты. Я пытаюсь убедить себя, что это всего лишь похмелье, абстиненция, но в глубине души сознаю, что это неправда. Это паника. Чистой воды ужас, который охватывает меня при мысли о том, что мне придется бросить Шона и снова остаться одной.

Микаэла спрашивает почему. Почему Надия не могла просто оставаться такой, какой была, и я слышу, что к этому времени ее творение зажило собственной жизнью. Кэти все время поощряла меня, хотела, чтобы я осталась. Как уже было сказано, мы с ней оказались зависимы друг от друга. Надия говорит, что точка возврата уже была пройдена.

Не думай об этом, – говорит мне дрожащий и неуверенный внутренний голос. – Через пару минут тебе предстоит выход на сцену. Думай о деле…

— Поэтому ты так редко приезжала к нам, — медленно произносит Микаэла. — Ты говорила, что папа предъявлял к тебе немыслимые требования.

Я сбрасываю скорость, съезжая с федеральной автострады на авеню Святого Карла, и тут подает голос мой мобильный телефон, наигрывая первые такты песни «Проклятое воскресенье» группы «U2». Мне не нужно смотреть на дисплей, чтобы узнать, кто звонит. Это Шон.

Я думаю, сколько еще откровений выдержу. Голос у Надии грустный, когда она спрашивает, как он. Микаэла отвечает, что от него прежнего уже ничего не осталось.

– Ты где? – спрашивает он.

Мое тело, которым я больше не управляю, подходит к окну, и я вижу, что дождь перестал. Надия предлагает прогуляться, и Микаэла выходит за ней в прихожую. Пальцы завязывают шнурки, я вижу, как ручка двери поворачивается моей рукой, но не могу контролировать эти движения. Теперь всем руководит Надия. Я ощущаю на лице поток свежего воздуха, чувствую, как иду по мокрой траве с энергией, которой у меня не было всего несколько минут назад.

Я все еще в пятнадцати кварталах от старинных особняков в викторианском стиле, выстроившихся по обе стороны Притания-стрит, но мне нужно успокоить Шона.

Микаэла засовывает руки в карманы, а Надия продолжает рассказ, пока они уходят все дальше в лес.

Линда производила впечатление сговорчивой и безобидной, но со временем начала постоянно требовать подтверждения, что сделало ее навязчивой и непредсказуемой. А потом Кэти серьезно заболела.

– Я уже совсем рядом с вами.

Я не хочу, чтобы мне напоминали, как мама умоляла помочь ей уйти из жизни, но Надия неумолима. Она говорит, что Кэти просила помочь ей умереть, но я не могла этого сделать. Не выдерживала даже слушать такое.

– Отлично. Сумеешь донести оборудование сама?

— Мама не хотела умереть, она не это имела в виду, — говорит Микаэла, поднимая лицо к небу. Потом делает глубокий вдох. — Но ты это сделала.

Мой чемоданчик со всеми принадлежностями одонтолога весит тридцать один фунт, а сегодня вечером мне понадобится еще и фотоаппарат на штативе. Может, Шон намекает, чтобы я попросила его встретить меня? Это даст ему возможность поговорить со мной наедине, прежде чем мы предстанем перед остальными. Но разговор наедине – это последнее, что мне нужно сегодня.

Она ждала смерти. А я ждала свободы.

– Как-нибудь справлюсь, – отвечаю я. – У тебя какой-то странный голос. Что там у вас происходит?

– Все стоят на ушах. И ты знаешь, почему.

Когда Кэти узнала о своей смертельной болезни, вынесла этим приговор и для Линды. Я слышу, как Надия терпеливо объясняет это Микаэле. Без мамы я больше не была нужна. Особенно после того, как Симон предал меня. Теперь я не могла вернуться к тому, чтобы жить ради него. Это пугало, потому что я не могла существовать одна. Уже тогда я должна была исчезнуть, и тогда Надия могла бы обрести свободу быть самой собой.

Я и в самом деле знаю. За прошедшие годы в районе Нового Орлеана и Батон-Руж трижды случались серийные убийства, причем в ходе расследования всех трех дел были допущены серьезные ошибки.

Только об этом я и мечтала.

– У нас здесь детективы из шестого участка, – продолжает Шон, – но сейчас всем распоряжается оперативная группа. Мы будем руководить проведением расследования из штаба, как и все остальные. Капитан Пиацца уже готова сожрать меня живьем.

— Но зачем было убивать Симона? — спрашивает Микаэла. — Тебе обязательно было заходить так далеко?

Он имеет в виду Кармен Пиаццу, американку итальянского происхождения пятидесяти с чем-то лет, жесткую и крутую даму, поднявшуюся по всем ступенькам служебной лестницы отдела детективов и возглавляющую сейчас департамент уголовного розыска. Если кто-нибудь и сумеет когда-нибудь выгнать Шона за связь со мной, то это будет Пиацца. Она в восторге от послужного списка Шона, в особенности от списка произведенных им арестов, но считает его ковбоем. И она права. Он упрямый, жестокий, безнравственный ирландский ковбой.

Надия фыркает.

– Ей известно что-нибудь конкретное о нас с тобой?

– Нет.

– И никаких сплетен? Вообще ничего?

– Не думаю.

– А как насчет Джо? – спрашиваю я, имея в виду партнера Шона, детектива Джо Гуэрчио. – Может, он разболтал что-нибудь?

Линда как в песне Кэти — она луна, которой нужен свет солнца, чтобы сиять. Чтобы вообще существовать. Ей нужны такие мужчины, как Симон. Она живет за счет своих нереалистичных фантазий, розовых любовных историй со счастливым концом. Вся ее жизнь — бесконечная мыльная опера.

Секундное колебание.

— Но Алекс на это не пошел, — говорит Микаэла.

Я чувствую, как Надия улыбается. Ему было ее просто жаль. И как только она поняла это, решила вернуться к Симону. Она готова была простить его, потому что он боготворил ее.

– Этого не может быть. Послушай, просто веди себя неприступно и сдержанно, как всегда. Если не считать последнего раза. Как ты себя чувствуешь, кстати? Нервишки не шалят или что-нибудь в этом роде?

Я закрываю глаза.

Надия останавливается и кладет руку на локоть Микаэлы.

– Пока ты не спросил, все было в порядке.

– Извини. В общем, поспеши. Жду. Мне пора возвращаться.

Именно поэтому Линда отправилась разыскивать его среди ночи. Но я не могла позволить им начать сначала. Понимаешь? Иначе никогда не обрела бы свободу. Я боролась за свою жизнь. За свое существование.

На меня вдруг накатывает волна беспричинного страха.

– Ты не можешь меня подождать?

Они идут молча бок обок, и я слышу дыхание Надии. Именно его я слышала тогда в гостевом домике. Ее присутствие ощущала в комнате.

– Наверное, будет лучше, если я не стану этого делать.

Через какое-то время мы выходим из леса — на этом месте я стояла много раз, глядя на море, прежде чем взобраться на скалу. Здесь красиво, но я напугана и не могу наслаждаться видом. Меня мучает мысль, что планирует сделать Надия. Почему я не могу этого почувствовать? Почему не понимаю? Как она может знать обо мне все, если я понятия не имею, что творится у нее в голове? Кажется, она сама выбирает, чем хочет поделиться со мной, а чем нет.

Лучше для кого? Для тебя…

– Отлично.

Мы спускаемся к воде, Микаэла поднимает камень и бросает его в воду. Спрашивает, помнит ли Надия, как делать «блинчики», как учил пала. Они долго стоят у воды, кидая камни. Считают, сколько раз они отскакивают от поверхности воды, даже смеются. Я не понимаю чему.

«Думай о деле, – приказываю я себе, высматривая номера домов на Притании, чтобы не проскочить нужный адрес. – От тебя ожидают профессионального поведения. Ты знаешь свое дело».

— Одного я не могу взять в толк, — произносит Микаэла, садясь на камень. — Зачем ты легла в постель и заснула? Ты могла просто уйти оттуда. Ведь тебя тоже задержали и осудили.

Факты достаточно просты. В течение последних тридцати дней трое мужчин были застрелены из одного и того же оружия, их тела отмечены одними и теми же укусами, и в двух случаях по образцам слюны с вероятностью восемьдесят семь процентов было установлено, что нанес их белый мужчина родом с Кавказа. В лаборатории Главного полицейского управления Нового Орлеана были проведены баллистические тесты, и эксперты сравнили пули. В судебно-медицинской лаборатории штата установили тождественность образцов ДНК из слюны. А я установила идентичность следов укусов.

Это оказалось ужаснее для Линды, чем для меня. Я просидела взаперти большую часть жизни, задавленная, забитая в темноте. Особой разницы не почувствовала. К тому же я могла быть уверена — в тюрьме она не найдет себе нового мужчину.

Надия смеется.

На самом деле сделать это намного труднее, чем показывают по телевизору. Чтобы объяснить детективам из отдела по расследованию убийств, в чем заключается моя работа, я часто рассказываю им об одном судебно-медицинском эксперте, который с помощью искусственных вставных челюстей пытался оставить на теле идентичные отпечатки зубов. У него ничего не получилось. Вывод ясен даже патрульным полицейским. Уж если идентифицировать укусы, оставленные на теле одним и тем же комплектом зубов, представляется достаточно трудным делом, то что же тогда говорить об идентификации следов, которые могли быть оставлены зубами любого из миллионов наших сограждан? Даже сравнение следов укусов на теле с зубами небольшой группы подозреваемых в действительности намного сложнее, чем полагают большинство одонтологов.