— Вы абсолютно уверены, госпожа Фурцева? Вы всю ночь были здесь, никуда не отлучались? — уточнил Виктор.
Туда уходили мы с Симоном, пока остальные спали. Купались нагишом, плавали бок обок и занимались любовью на берегу.
— Каждую минуту этой ночи.
Пытаясь заглянуть внутрь через одно из окон, я вспоминаю, как в последний раз приходила сюда в сопровождении полицейских, прокурора и адвоката.
— Ваши соседи проявили какой-нибудь интерес, когда вывозили бытовку?
— Нет.
Перед продажей Микаэла велела все там переделать. Стены перекрашены в светло-зеленый цвет, a там, где раньше стояла кровать, теперь высится письменный стол с красивым кожаным креслом перед ним.
— Они вообще когда-нибудь проявляли интерес к бытовке?
Обходя дом, я замечаю, что на деревянной доске под окном что-то вырезано. Наклонившись вперед, я пытаюсь разобрать надпись. «RIP» — пожелание покоиться с миром, единственное напоминание о трагедии, разыгравшейся здесь.
— Нет.
Виктор расслабился и развел руками. Сибиряки могли налево и направо резать свои трупы до тех пор, пока у них не было никакой связи с бытовкой. До тех пор это чужие проблемы.
Прошло ровно восемь лет с тех пор, как убили Симона. Возможно, эти буквы кто-то вырезал тут в годовщину его смерти. Я читала, что друзья организовали концерт в его память, и когда пели его самый известный хит «Love me when I’m gone»
[7], зрители в зале подняли светящиеся мобильные телефоны с изображением горящей свечи на экране — море свечей. Эту песню он сочинил на пляже во время нашего медового месяца. Внезапно меня посещает мысль: я даже не знаю, где он похоронен.
Погруженная в свои мысли, я бреду обратно к дорожке, когда у ворот останавливается пожилая пара с палками в руках. Подняв одну руку с палкой, мужчина приветствует меня.
9
— Вы журналистка? — спрашивает он.
— Нет, — честно отвечаю я.
Наблюдать за Маей было мучительно. Женя видел ее бесполезные попытки заговорить с пассажирами, которые сходили с утреннего поезда из Ярославля. Ее отстраненность от людей во время поездки стала теперь помехой: никто не помнил ее красных волос, никто не видел ее ребенка. Никто никогда не слышал о бабе Лене. Она старалась напомнить им игру в карты и ссоры между нефтяниками. Так это обычное дело в дороге — отвечали ей люди. Они торопились по своим делам. У них не было времени на разговоры. Она побежала за священником, которого помнила по крошкам на бороде. На этот раз на ней поблескивали крупинки сахара. Но и у него не осталось никаких воспоминаний.
Мужчина указывает палкой на табличку в траве.
Женя видел, что Мая ослабела под невыносимым напором бабушек. Голубушка, как же ты могла потерять ребенка? А ты молилась Святому Николаю, девочка моя? Ребенок — это твоя маленькая сестрица? Такого раньше не случалось?.. Ты принимаешь наркотики? Если цыганка попросит милостыню, не забывай смотреть за ребенком.
— Стало быть, вы интересуетесь домом? Эта дача была во владении семьи Андерссонов в течение многих поколений. Знаете актера Эрика Андерссона? Его папа тут родился.
Платформы, кафе, залы ожидания, переходы, вестибюли, детские комнаты, билетные кассы — слишком большое пространство. Пешеходные переходы забиты ларьками и торговцами — они постоянно приставали к ней со своими ножницами, кусачками и прочей ерундой. Мае хотелось кричать. Наконец, она оказалась в большом зале вокзала. Она выглядела пешкой на гигантской шахматной доске, пешкой, у которой, быть может, больше не осталось ни одного хода.
Поскольку я никак не реагирую, женщина вставляет:
И даже Женя не мог знать всех возможных ходов. Что было делать Мае?.. Либо бритва, либо очередной поезд. Он чувствовал, как она выпадала из жизни — среди бесконечных семейств и торговцев, появлявшихся здесь с восходом солнца.
— Это было задолго до ее рождения.
Женя присел рядом. Мая не поздоровалась, но и не прогнала. Они так и сидели, как обычные пассажиры, уставившись из-под отяжелелых век на часы над табло прибытия и отправления поездов. На гнев навалилась усталость, дыхание замедлилось, тело расслабилось. Он догадался, что она не ела со вчерашнего дня и сунул ей плитку шоколада.
— Но вы наверняка слышали про Кэти, ее дочь, — продолжает мужчина. — Ее наследники пытаются продать дачу, посмотрим, что у них получится.
— Та женщина звонила?
Женщина сообщает, что дом стоял заброшенный восемь лет — почти точно день в день. И добавляет театральным шепотом:
— Тут произошло убийство.
Женя сразу и не сообразил, о какой женщине она спрашивала.
— Надеюсь, мы не отпугнули вас, если вы подумывали его купить, — произносит мужчина с озабоченным выражением лица. Они желают мне хорошего вечера и уходят.
— Женщина на платформе?.. Нет, еще не звонила. У нее есть мой сотовый.
Выехав на шоссе, я несусь на полной скорости, и чем больше удаляюсь от этого места, тем легче становится дышать. Возвращаться туда было ошибкой.
— Уверен?
Не поздно ли теперь сожалеть?
— Я написал ей номер.
— Не знаю, — отвечаю я вслух, встречаясь глазами в зеркале со своим отражением. — А ты что думаешь?
Поздно.
— Мне показалось, она — хороший человек.
Музыка грохочет так, что стены и окна дрожат. Я до полного изнеможения бью по боксерской груше в тщетной попытке избавиться от нахлынувших мыслей и чувств. Раз за разом наношу мощные удары, выбивая из нее все дерьмо.
…Женя пожал плечами. Общение — не его конек. Одно из важных заманчивых свойств шахмат состояло в том, что победа была самоочевидна. Ничего не надо было никому доказывать. Победитель ничего не должен был говорить, ну, разве что «шах» и «мат». Дело в том, что Женя обычно или ликовал, или молчал. Иногда, когда он вдруг слышал себя, тут же замолкал: что это за осел открыл рот? Он помнил, как глупо повел себя с Маей в самом начале. Обстановка накалялась, и он должен был что-то сказать. Но в этот момент в зал ожидания вошли милиционеры с резиновыми дубинками, чтобы выгнать прокравшихся бомжей. Впереди тот самый лейтенант, который донимал Маю в отделении.
— Выходим на улицу, — скомандовал Женя.
Что бы я ни делала, это ни к чему не ведет. А я не в состоянии придумать, что еще сделать. Что я могу предпринять? Несправедливость судьбы к Симону и ко мне постепенно разрушает изнутри.
— Мы вернемся?
— Да.
Ноги легко движутся по полу, я лечу по длинной дуге, чтобы нанести еще один удар, и тут замечаю его. Резко остановившись, сгибаю колени и поднимаю кулаки, словно собираясь сделать выпад. Секунду спустя я выпрямляюсь.
— Без следователя?..
Меня не покидает чувство, что Роберт простоял довольно долго, наблюдая за мной. С вопросительным выражением на лице он указывает на колонку, стоящую на журнальном столике. Я выключаю ее. Среди внезапно обрушившийся на меня тишины слышу собственное тяжелое дыхание.
С бритой головой ее глаза казались огромными.
— Привет, — произносит он.
— Привет, — отвечаю я. Адреналин пульсирует в жилах вместе с тоской и фрустрацией. Я чувствую, как смотрит на меня Роберт, и делаю несколько шагов ему навстречу. Он кладет руки мне на талию.
— Эй, вы двое! — лейтенант заметил, как они вставали. Но его внимание отвлек беспризорник, который выхватил у кого-то кошелек и рванул к переходу. Женя увел Маю подальше. Они вышли из вокзала на барахолку. Дешевые игрушки, дешевые сувениры, дешевые меховые шапки, дешевые значки — под дешевым небом, в котором плавало серое дерьмо. Сегодня, он разглядел это.
А они разглядывали прилавки. Чтобы пополнить Маин гардероб, Женя купил ей футболки с Rolling Stones, Путиным и Куртом Кобейном; трикотажную толстовку Caf Hollywood и индийский парик. Мая была удивлена, словно подглядела, как он играл в дочки-матери. Наконец, они подошли к киоску, где продавали сотовые. Женя решил, что у нее должен быть мобильный телефон, если они вдруг разделятся.
— Я вся в поту, — говорю я.
Киоск был так забит всякими электронными и телевизионными приспособлениями, что двум продавцам внутри приходилось двигаться крайне осторожно. Какие-то два кавказца — отец и сын, — его точная копия — в плотных рубашках. Ворот расстегнут, на груди видны золотые цепи и обильная растительность. Они предложили Жене купить «самый лучший» телефон с сим-картой — без контракта и без абонентской платы. Все по-честному.
— Я готов облизать тебя всю, — отвечает он. Мы целуемся. Его руки скользят по моей спине и ягодицам, я крепче прижимаюсь к нему. Потом тяну его к дивану и тащу на себя.
— Он ворованный, — заявил Женя.
Закрыв глаза, я наслаждаюсь вкусом его поцелуя, забыв обо всем остальном. В таком положении, под его мощным телом, я готова остаться навсегда. Я шепчу, что хочу его, он с довольным видом продолжает меня ласкать, проводя пальцами по правому бедру. Но только когда добирается до моего живота и медленно задирает на мне майку, я замираю и открываю глаза. Он увидит шрамы. Он спросит, откуда они, а я не знаю, что ответить.
— О чем вы говорите? — продавцы замялись и переглянулись.
— Штрих-код. Это просто. Откиньте первые и последние цифры, разбейте оставшиеся на группы по пять, прибавьте цифры под толстыми штрихами, и — вот вам индекс страны назначения. Вы можете даже узнать, куда должна была поступить партия. Эта коробка, например, была направлена из Ганновера в Германии — в Варшаву в Польше. Скорее всего, украли в дороге. Вы должны заявить об этом в милицию. Хотите, я проверю остальной товар?
— Давай на этот раз будем поаккуратнее, — говорю я, убирая его руку.
Люди вокруг, заинтересовавшись, останавливались…
Роберт удивленно смеется, но продолжает целовать меня в шею. Бормочет, что ему показалось, будто мне только что не терпелось его поскорее раздеть.
— Другие коробки?
Желание ощущается болью во всем теле, мне так не хватало близости с другим человеком. Заснуть и проснуться рядом с кем-то.
— Все коробки.
Ты действительно думаешь, что ему нужно что-то еще, кроме секса?
Ты что-то сказала? — спрашивает Роберт. Кончиками пальцев он проводит по моей груди.
Людей прибавилось. Обычно ни один рынок не обходится без развлечений — кукольного спектакля или танцующего медведя. Сегодня им оказался Женя.
Я пытаюсь сесть, когда он прикасается к поблекшему шраму у меня нал бровью и спрашивает, в какой драке я побывала. Упершись ладонями ему в груль, я отодвигаю его от себя и говорю:
— Я не стану платить столько за краденое. И гарантии, наверное, нет, когда товар краденный, — сказал он.
— Все это ошибка.
Роберт вскакиваете дивана и отступает назад. Я пытаюсь объяснить, что хочу, но не могу. Не помню, что говорю еще, но он берет куртку и уходит.
— Убирайся отсюда, дерьмо собачье… — наклонившись, шепнул в ухо сын торговца.
Собралась целая толпа зевак. Киоск охраняли от прямого нападения, поджога или кирпича в окно, но не от таких умников, которые умеют различать штрих-коды. Кроме того, драка означала бы сейчас неминуемый привод в милицию, что фактически равнялось набегу саранчи.
Я лежу на полу, неподвижно уставившись в потолочную балку. Якоб прислал мне эсэмэску с вопросом, все ли у меня в порядке, но я пока не собралась с силами, чтобы ответить. Знаю, что он думает — мне следует прекратить ковыряться в старых ранах, изменить судьбу Линды Андерссон все равно не удастся. Мне следовало бы воспользоваться возможностью жить настоящим, пойти дальше.
— Я займусь этим придурком, — молодой двинулся, было, к Жене, но отец его остановил:
Но все не так просто.
— Не обращай внимания.
Я осознаю, что у Линды Андерссон нет будущего. Но у Надии Хансен нет прошлого, нет никакой истории. Как она сможет жить на свободе, не зная, что это такое?
— Послушайте, молодой человек, какую цену вы считаете правильной?
— Половину.
Это ты не знаешь, что такое свобода.
— Я добавлю еще несколько телефонных карточек в качестве доказательства моего расположения.
— И чехол.
Зато я знаю, что такое быть невинно осужденной за убийство, знаю, что такое оказаться запертой в камере, отбывать срок. Знаю, что значит потерять все. Каково это — когда на тебя смотрят, как на монстра, когда люди при виде тебя морщатся и отводят глаза. И если свобода — это полное уничтожение, когда паришь в вакууме, не в силах сблизиться с другим человеком, то уж и не знаю, стоила ли игра свеч.
— Как пожелаете, — отец включил улыбку. Толпа одобрительно зашелестела.
С того момента, как мой самолет приземлился в Ар-ланде, я ломала голову, что же заставило меня вернуться. Жажда справедливости для Линды? Тревога за сестру? Потребность убедить ее в своей невиновности?
Как только Женя и Мая ушли, следующий покупатель запросил такую же скидку.
— Умеешь читать штрих-код? — отрезал старший.
Однако речь давно не идет о том, что справедливость может победить. А месть — бесплодное занятие. Симона и Линду невозможно вернуть к жизни.
— Нет.
Другого я ищу, другое может мне помочь. Банально, как мир, но без этого я не смогу жить дальше. Говорят, что только правда делает тебя свободным — так это или не так, мне нужна лишь она.
— Тогда — вали отсюда!
Правда о том, что произошло в ту ночь, почему Симон должен был умереть.
Женя никогда не думал раньше, что рынок с его пиратскими компакт-дисками хип-хопа и тяжелого металла, футболками Че и Майкла Джексона, китайскими зонтиками, снующими москвичами, женщинами из Средней Азии — они вечно тащат чемоданы размером со слона, взрывами петард, пьяными, привалившимися к стене, может быть таким интересным. Здесь пульсировала жизнь — ведь так? Настоящая, а не нарисованная, как на панно на стене вокзала.
Правда, превратившая в руины всю мою жизнь.
— Ты его там наколол, со штрих-кодом? — спросила Мая. — Как тебе это удалось?
— Фокусник никогда не раскрывает своих секретов.
И вновь я прячусь в темноте перед их домом. Вижу их в освещенном окне, вижу свою сестру и ее дочь, которые кружатся, взявшись за руки. Микаэла улыбается, юбочка у девочки развевается, они продолжают танец и крутятся в другую сторону. Алекс смеется и кружится вместе с ними, держа на руках маленького сына.
— А какие у тебя еще есть секреты?
— Если я расскажу тебе, они перестанут быть секретами.
Я хотела бы спросить Микаэлу, как она может с ним жить. Я хотела бы спросить Алекса, как он может смеяться и испытывать радость после всего, что совершил. Хочу, чтобы он на своей шкуре испытал, что это такое — когда у тебя отняли все.
— Тебя поэтому называют «гением» — из-за таких штучек и шахмат?
— Со штрих-кодом никакого накола не было. Просто считаешь.
Алекс уходит с дочкой на верхний этаж, Микаэла сидит на диване, приложив малыша к груди. Вскоре он засыпает. Она уносит его по лестнице наверх.
— Ну, да…
— А шахматы — элементарное предвидение ходов противника. Шаг за шагом. Чем больше играешь, тем проще потом прорабатывать каждую новую возможность.
Я стою одна в темноте. Стоит закрыть глаза, и я вижу, как открываю дверь веранды. Я проникну внутрь и прокрадусь на второй этаж, пока Микаэла и Алекс смотрят телевизор внизу. Представляю себе, как на цыпочках вхожу в детскую. Темные взъерошенные волосы девочки рассыпались по подушке, как у Микаэлы в этом возрасте. Я вспоминаю, как мы с ней хихикали по вечерам, прежде чем заснуть, голова к голове. Когда я поправляю на девочке одеяло, она улыбается во сне. Мальчик лежит на животе в своей кроватке с высокими бортиками, его маленькая спинка такая теплая на ощупь, когда я осторожно прикасаюсь к нему.
— Ты когда-нибудь проигрываешь?
Они такие маленькие и беззащитные.
— Конечно. Надо сначала дать противнику возможность выиграть, чтобы повысить ставки. Но это не имеет отношения к настоящему проигрышу. Просто так проще вытянуть из него бабки. Это — игра в игре. — Он поднырнул под прилавок с разноцветными презервативами, обещавшими долгое удовольствие. Эти были более качественными — по сравнению со старыми советскими галошами. Слова застревали.
Затем я дожидаюсь темноты и тишины во всем доме и неслышно спускаюсь по лестнице, ступенька за ступенькой. На полпути замираю и прислушиваюсь, но ничего не слышу, кроме собственного дыхания. Спустившись вниз, бросаю взгляд вдоль коридора в сторону спальни — дверь приоткрыта, внутри тоже темно.
— Кто отец ребенка?
Первым делом я иду Зв кухню, чтобы взять нож. Стою и смотрю на одинокий уличный фонарь за окном, отбрасывающий полукруг бледного света. Чтобы выполнить свою миссию, мне надо собраться с духом. Пройдя по коридору, я вхожу в спальню. Смотрю на свадебную фотографию, крепче сжимая рукоятку ножа. Алекс и Микаэла, пойманные в вечной улыбке, словно счастье в этот момент будет длиться бесконечно. Еще одна иллюзия. Я разбужу их и заставлю это осознать.
Разве неправильно воспринимать все это как расплату за то, что было отнято у меня?
— …Да кто угодно, — равнодушно обронила Мая.
Правда сделает и меня, и Микаэлу свободными.
Такого ответа Женя не ожидал.
Пройдя по газону, я миную бассейн и поднимаюсь на веранду. Внутри темно, Алекс и Микаэла по-прежнему наверху. Я берусь за ручку. Ладонь дрожит, когда я поворачиваю ее. Дверь заперта.
Я пробую еще раз, на этот раз сильнее, но она не поддается. Я тяну и трясу ее — мне уже наплевать, что это не получается бесшумно.
10
Приставив ладони к стеклу, я заглядываю в гостиную. И тут словно превращаюсь в ледяной столб, не могу пошевелиться. Внутри в темноте стоит темная фигура с блестящими глазами и наблюдает за мной. Нас разделяет только стекло. Включается наружное освещение, свет падает на лицо сестры. Она смотрит на меня сурово и с осуждением.
Это уже была не Москва Аркадия. Золотая миля между Кремлем и собором Христа Спасителя соседствовала с районом рабочих, студентов и художников. В местных едальнях, по преимуществу стоячих кафешках, подавали вареную картошку. Улицы сверкали не бриллиантами, а битым стеклом. Но люди съехали. Выкупленные, распроданные, разобранные девелоперами квартиры были перестроены и превращены в бутики, куда стали приезжать длинноногие телки с пакетами Prada. Они, не переставая, перемещались между пилатесом и дорогими ресторанами — из ресторанов переходили в суши-бары, из суши-баров спешили на йогу.
Попятившись, я разворачиваюсь и пускаюсь бежать.
Когда глушитель «Лады» стал греметь, словно барабан, Аркадий припарковался, чтобы позвонить Жене. Случалось, мальчик пропадал неделями, но больше всего Аркадий боялся его одиночества. Кроме шахматистов, на которых он зарабатывал, у Жени не было никого, кто бы общался с ним постоянно и о ком бы Аркадий знал — за исключением уличной шпаны. Ими верховодил опасный юнец — бандит по имени Егор, которого подозревали в убийстве бомжей.
С бешеной скоростью я пролетаю мост в сторону Лидингё. В порту Вертахамн, словно металлические бестии, беззвучно замерли на воде темные силуэты паромов, свет встречных фар становится все сильнее и проносится мимо меня в психоделическом рисунке всю дорогу через город, до самого Нюнэсхамна.
Поднявшись на спальный чердак, я прямо в одежде кидаюсь на кровать. Как бы мне хотелось, чтобы мама была рядом! Мне так не хватает возможности поговорить с ней, спросить совета, что теперь делать. Она всегда знала ответ.
А Линда поступала, как сама хотела, никого не слушая.
Десять сигналов без ответа — предел того, что мог выдержать Аркадий. Едва он выключил телефон, как около него нарисовался белый внедорожник. Дамочка, сдвинув солнечные очки на лоб, попросила опустить стекло. Шелковый шарф был небрежно завязан вокруг шеи узлом, на запястье болталась золотая цепочка.
Тогда все было гораздо проще.
— Здесь не парковка для «Лады», — сказала она.
На следующее утро я не выхожу на пробежку, и впервые к четверти девятого кофе у меня не сварен. Только около девяти, с трудом спустившись по лестнице, обнаруживаю, что холодильник пуст. Я еду в продуктовый магазин и обхожу торговый зал несколько раз, сама не понимая, что ищу. Невидящим взглядом озираю полку с мюсли, когда из-за угла появляется Роберт. Увидев меня, он останавливается.
— Какая еще парковка?
— Привет, — говорю я.
— Не для «Лады».
Он молчит.
— Как это?
— Могу пригласить тебя на чашечку кофе, — снова говорю я. — У меня дома.
— А вот так это. Никаким «Ладам» здесь парковаться не разрешается, тем более спать в них.
Голос звучит куда более надрывно, чем мне бы того хотелось, но я не могу быть одна. Больше не выдержу одиночества.
Аркадий посмотрел на Виктора, храпящего, свернувшись калачиком позади.
Роберт стоит, уставившись на меня.
— Мы — в России? — спросил Аркадий.
— Прости, если я вела себя странно в прошлый раз, — произношу я, гладя его по руке.
— Да.
— В Москве?
— Странно? переспрашивает Роберт, отталкивая мою руку. — Если помнишь, ты сама на меня наскакивала. Ты потянула меня на диван, ты начала меня целовать.
— А где же еще.
— И «Лада» — русская машина?
— Русская, но это, между прочим, не автосвалка.
Он коротко улыбается даме с ходунками-роллаторами, проходящей мимо, и продолжает, понизив голос:
— А я и не знал.
— Может, ее сюда эвакуировали из соседнего квартала?
— Тебя не интересуют романтика и вздохи на скамейке, говоришь ты, тебе нужен только секс. В следующую секунду все происходит слишком быстро, и тебя это не устраивает. А потом ты внезапно даешь мне по морде.
— Нет, ехал мимо.
Он указывает на свою губу, и я замечаю, что она распухла. Я открываю рот, чтобы возразить, но Роберт не дает мне вставить ни слова.
— Понятно, я вызываю охрану.
…В этот момент у Аркадия зазвонил сотовый. Он ждал звонка от Жени и ответил, не проверив, кто это.
— Не знаю, что это за дикие приемы доминирования, но я больше не желаю участвовать в твоих играх, — заявляет он. — Похоже, у тебя серьезные проблемы.
— Ну, спасибо, — раздался голос Зурина, — ответил после первого же звонка, ты как будто подарок на день рождения сделал, да что там — еще лучше…
Аркадий поднял стекло в тот момент, когда дамочка начала новую тираду, а потом молча прилепил к стеклу удостоверение. Мгновение спустя внедорожник растворился вместе с красоткой.
— …Что лучше?
Он проходит мимо меня к кассе. Расплачивается, упаковывает товары и исчезает за дверями. Опустив глаза к своей тележке, я пару раз моргаю, прогоняя слезы. Пылкие обвинения Роберта больно ранили меня, и он явно именно с этой целью их произнес. Но почему?
— …Лучше заявление об увольнении.
— Я тебе его не направлял.
Потрясенная, я бросаю тележку и еду обратно к дому.
— Не горячись, Ренко, у тебя весь день впереди.
Для Аркадия прокурор Зурин был примером хитрого приспособленца. Он дрейфовал — от одного начальства к другому, от «левых» — к «правым», Зурин плыл по течению и так выживал.
— И почему бы я должен подать заявление?
— Потому что последнее, что тебе хотелось бы получить — внутриведомственное расследование и отстранение от должности.
— А почему я должен быть отстранен от должности?
Я захожу в прихожую, сбрасываю туфли и иду дальше в гостиную. Стою, глядя в окно. Тучи сгустились, пенящиеся волны переворачивают друг друга под серым небом.
— Очень просто — за игнорирование приказов и превышение полномочий. Ты же постоянно занимаешь работой прокурора — до смешного дошло.
Что-то заставляет меня отреагировать, хотя я точно не знаю, что именно. Какой-то звук? Ощущение, что я не одна? Что в комнате находится кто-то еще? Отражение в оконном стекле показывает, что она стоит в нескольких метрах позади меня, неподвижно замерев за барной стойкой. Она похожа на грозное привидение.
— А если поконкретнее?
— Дело с мертвой проституткой. Было приказано не заниматься расследованием.
— Линда, — шепчет она. — Это ты.
— Я и не занимался. Я случайно оказался рядом с офицером милиции, который ответил на сообщение о передозировке, когда участковые не отреагировали на него. Я помогал нашему работнику — за исключением технической поддержки ничего не было.
— Какая там еще поддержка для обыкновенного случая передоза?.. Ты преподнес мне свою голову на блюдце с серебряной каемочкой, понял? Ты должен был оставаться в машине.
Я медленно оборачиваюсь. Мы долго стоим, рассматривая друг друга.
— Это не передозировка, — сказал Аркадий. — Согласно заключению патологоанатома, девочке дали…
— Ты не врубаешься. Ты проигнорировал мои приказы. Кто дал тебе разрешение провести вскрытие?
— Я видела тебя на празднике. Но только вчера поняла, что это действительно ты. Я выследила тебя. И теперь вернулась сюда.
— Да это все Орлов, он ведет это дело!
Она смеется и обходит стойку бара — я замечаю, что в руке у нее лом.
— Какой Орлов — он не просыхает.
— Да ну, сегодня видел его — он как огурчик.
— Единственное орудие, которое я нашла, — говорит она, глядя на него. — Лежал в машине.
Виктор, проснувшийся от шума в машине, открыл дверь и выскочил.
— …Мы организуем вскрытие, когда имеются подозрительные обстоятельства.
— Слушай, ну я его понимаю. Здоровая молодая женщина оказалась вдруг мертвой. Если это не вызывает подозрения, то что вызывает?
Микаэла делает шаг вперед. Я отступаю, прижимаясь спиной к стеклу. Она оглядывает дом и говорит, что теперь роли поменялись, на этот раз она проникла ко мне. Ткнув в мою сторону ломом, она говорит, что я очень изменилась, выгляжу совсем по-другому. Спрашивает, как получилось, что я жива, как это возможно. Спрашивает, что мне нужно. У нее так много вопросов.
— Хватит уже. Возвращайся немедленно в отдел. Ты где сейчас?
— Не знаю. Передо мной на углу «Старбакс».
— Ты хочешь отомстить, Линда?
— Это не поможет. Ренко, ты можешь уйти в отставку тихо и без шума, или — тебя вышибут со скандалом. А если ты там спелся со своим другом Орловым, полетите оба.
Голос звучит неестественно, под глазами черные круги. Ее взгляд напоминает мне Анну — как раз перед тем, как та ударила меня заточкой. Обойдя боксерскую грушу, Микаэла становится у окна, в стороне от меня.
Пять минут спустя Аркадий застрял в пробке на Кутузовском проспекте, пока милиция расчищала путь для флотилии правительственных лимузинов, которые неслись по средней полосе. У него появилось время обдумать растущую вероятность увольнения. Что тогда? Он мог бы выращивать розы на даче. Держать голубей. Читать хорошие книги на языке оригинала. Заниматься спортом. Увы, беда в том, что работа следователя делала человека непригодным ни к какому другому занятию. Это можно было сравнить с мерзким, но приевшимся вкусом: напиток племени масаи — смесь крови с молоком.
Я не понимаю, зачем она здесь. Просто не знаю, что и подумать. Подозревает ли она, что Алекс ведет двойную игру? Может быть, они живут в совместной договоренности похоронить все, связанное со мной и Симоном, чтобы продолжать жить своей восхитительной семейной жизнью в роскошном коттедже? Та сестра, с которой я выросла, не согласилась бы жить во лжи, Она предпочла бы посмотреть в глаза правде, даже если от этого будет больно.
Но если раньше между нами существовала связь, то теперь ее нет. Микаэлу я больше не знаю.
Он нашел приглашение на выставку в клуб «Нижинский», которое обнаружилось под бутылкой водки в бытовке. Покрутил в руке. Оно и, правда, было похоже на кредитную карточку. Немного длиннее и чуть толще. Больше похоже на фишку для игры в рулетку. Днем раньше он и не знал о существовании этой выставки. Теперь же ее растяжки были на лесах, казалось, всех строительных площадок в центре Москвы. Luxury-аукцион в «Нижинском» — серебром по черному.
В ту ночь все произошло случайно, — говорит она. — Я молила Бога, чтобы нас никто не увидел. А ты? Ты нас видела?
Аркадий нашел у метро газетный киоск. Пресса освещала аукцион по-разному. «Известия» одобряли его капиталистическую роскошь. «Завтра» подозревала еврейский заговор. «Газета», ориентированная на простых людей, предлагала всем разнообразные предметы роскоши, вроде частных островов, замков… Воздастся каждому — по мечте его.
С округлившимися глазами Микаэла делает шаг ко мне.
— Видела что? Чем вы занимались?
Она моргает.
— Алекс… он вышел ко мне, когда ты отправилась искать Симона. Мы спустились к озеру.
…Виктор жил своими вчерашними мыслями о будущем: спираль модулей вокруг центральной лестницы, каждый модуль — куб необработанного камня, в котором соединяется функциональность и красота. Один модуль завалился. Он словно покоился на боку, без водопроводных труб и электропроводки. Городские жители и комиссия по историческому наследию много лет боролись за здание, потому что когда-то интеллигенция Москвы регулярно встречалась в квартире отца Орлова, чтобы пообщаться, послушать стихи и выпить. Здесь бывали Есенин, Маяковский, Блок, когда, как выразился бы Виктор, поэзия еще не превратилась в романтические помои. Виктор помнил наизусть сотни стихотворений. Некоторые называли его ходячим «Домом поэтов». Кошка аккуратно пересекла двор, заваленный пустыми бутылками и поросший одуванчиками. Пара котят наблюдала за ним с кучи грязного хлама.
Поначалу я не понимаю, о чем она говорит, но потом до меня доходит смысл ее слов.
— Ты переспала с Алексом еще на вечеринке? — спрашиваю я едва слышно.
Виктор почувствовал себя посвежевшим. Дрожь прошла, а, услышав цену билета на аукцион в «Нижинском», он оживился еще больше.
— Я хотела сама тебе рассказать. Мне очень жаль, что так получилось.
Микаэла занималась любовью с моим парнем. Подло делала это у меня за спиной, хотя и знала, что я снова счастлива. Она должна была все мне испортить. Отнять у меня и это тоже.
— Десять тысяч долларов, чтобы просто войти в дверь? Слушай, там точно бесплатно кормить будут?
Все началось еще в детстве, когда мы стали отдаляться друг от друга. Микаэла ненавидела меня и всегда хотела получить то, что принадлежало мне.
— Значит, это ты… — произношу я.
— Думаю, не только кормить, но и поить. Между прочим, звонил прокурор. Он хочет, чтобы я написал заявление; кроме того, он потребовал, чтобы ты квалифицировал случай Ольги как обычную передозировку и немедленно закрыл дело.
— Что ты имеешь в виду?
— Ага, пусть требует. У нас — случай убийства. Он не только тебя трахает, он рикошетом и меня трахает. Он и Ольгу трахает. Эй, киска, это я не о тебе… — приблудная кошка нежно терлась о ноги Виктора. — И что ты собираешься сделать?
Наконец-то я вижу всю правду. Моя сестра пыталась заставить меня признаться, взять на себя ответственность. Теперь я понимаю, почему Она отказалась свидетельствовать в мою пользу. Понимаю ее реакцию на мои слова, когда я сказала, что подозреваю Алекса. Слезы, всхлипы, мольбы о прощении. Вместо того, чтобы признаться, она бросила мне в лицо свое семейное счастье. Заставила меня поверить, что они утешали друг друга после приговора надо мной, хотя на самом деле все произошло гораздо раньше.
— Это ты позвонила в «службу SOS», — говорю я. — Ты отказалась свидетельствовать в мою защиту, хотя могла это сделать. Вы с Алексом стояли, обнявшись, возле дачи. Ты даже не подняла на меня глаза, когда меня увозила полиция.
— Лечь спать.
Микаэла молчит.
— Если бы вам нечего было скрывать, не пришлось бы лгать на допросах.
— И никакого прошения об отставке?
Микаэла медленно качает головой, но я продолжаю.
— А разве это на меня похоже?
— Вы совершили это вместе? Поэтому ты устроила такую сцену во время своего последнего визита? Чтобы скрыть свое участие в убийстве Симона?
— И что потом?
— Ты начала обвинять Алекса, и я рассказала, что мы с ним вместе, чтобы ты догадалась, — отвечает она. — Все эти безумные обвинения довели меня до такого отчаяния, что я не сдержалась. Но это была моя ошибка.
Голос Микаэлы прерывается. Она плачет со всхлипами — в точности как в Бископсберге, не собираясь ни в чем сознаваться.
— Потом? Я думаю, глупо не пойти на вечеринку миллионеров. Смешаться с толпой. Показать фотографию Ольги как можно большему числу людей. И веди себя хорошо!
Я говорю, что она актриса получше дедушки.
— Нет проблем. Я могу прочитать им Маяковского: «Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй…». — Виктор самодовольно улыбнулся.
— Ты играешь бесподобно. И не желаешь менять сценарий. Хочешь, чтобы я так и осталась в роли Монстра.
— Стихи у тебя на все случаи жизни.
Квартира Аркадия, унаследованная им от отца, выглядела именно что по-буржуйски — с деревянными панелями и паркетными полами. Фотографий на стенах не было. Никаких семейных портретов на пианино. Женщины из его жизни ушли безвозвратно. Еда в холодильнике задерживалась до тех пор, пока не протухала и не выбрасывалась.
Моя младшая сестра смотрит на меня полными слез глазами:
Он нырнул в постель, но уснуть так и не смог. Ему грезилось, что он в комнате с белыми стенами между металлическим столом и баком для стирки. В нем плавали части тела. Он должен был заново собрать по частям девушку, которую он называл Ольгой. Трудность состояла в том, что в чане также были части тел других женщин. Он отличал их по цвету, плотности тканей, температуре. Но как бы он ни соединял их, ему никак не удавалось собрать целого тела.
— Мне сообщили, что ты покончила с собой. Я думала, это моя вина — что я толкнула тебя на этот шаг, когда рассказала о нас с Алексом. Ты себе даже не представляешь, что я пережила за последние полгода. Как горевала и оплакивала тебя.
Она почти кричит, но я не даю сбить себя искусной игрой.
— Тебе меня совершенно не жаль, — говорю я. — Ты убила Симона. Я хочу, чтобы ты в этом призналась. И объяснила, зачем это сделала.
Микаэла бросает лом на пол с металлическим звоном. Идет к дивану и плюхается на него.
11
— Как такое могло бы произойти? — спрашивает она жалобным тоном. — Ты хочешь сказать, что это я держала в руке нож? Или заставила Алекса это сделать? А как тогда ты оказалась вся в крови?
В огне хрустальных люстр ничто не казалось слишком дорогим или нелепым. Детское ружье для стрельбы по птицам, которое принадлежало князю Алексею Романову, некогда наследнику Российской Империи, предлагалось за 75 000 долларов.
— Ты всегда меня ненавидела.
Изумрудное ожерелье, принадлежавшее Элизабет Тейлор, за 275 000 долларов.
— Это неправда, Линда.
За 25 миллионов долларов — полет на Международной космической станции.
— Я больше не Линда.
Бутылка «Бордо» 1802 года, оставленная Наполеоном, когда горела Москва, за 44 000 долларов.
— А как тебя теперь зовут?
Модели — прекрасные и безмолвные, как гепарды, стояли вдоль красной дорожки с табличками: «Бентли», «Картье», «Бриони». Аркадий, напротив, выглядел так, как будто его одевал гробовщик. Разочарование, которое он вызывал в женщинах, заставляло его чувствовать себя виноватым.
— Надия.
По мере того, как гости заполняли зал, Аркадий узнавал известных спортсменов, супермоделей, знаменитых тусовщиков, банкиров и миллионеров. На сцене теннисная звезда хихикала, читая сценарий. «Добро пожаловать на Luxury-аукцион в клуб „Нижинский“… мегасобытие… такие спонсоры, как „Булгари“, „Бентли“ и „Группа Ваксберг“. Все доходы — московским детским приютам». Да ну?
Реакция Микаэлы застает меня врасплох. Она резко садится прямо и смотрит на меня пристальным взглядом. Глаза у нее блестят, она словно пытается заглянуть мне в душу. Ни одна из нас не произносит ни слова, слышится лишь плеск волн об утесы снаружи.
Все обсуждали недвижимость. Золотая миля была самым дорогим кварталом в Москве. Точнее — в мире, и это было незыблемо.
Но на этот раз Микаэле не уйти от ответа. Я говорю, что у меня есть доказательства того, какой она была с самого детства.
— За углом — англо-американская школа.
— Сейчас я тебе покажу А потом ты расскажешь мне всю правду.