– Но стоил бы кучу денег? – спросила Коломба.

– Еще бы!

Они отошли к ограде, и Барт стрельнула сигарету у какого-то врача.

– Почему ты не рассказала о своих подозрениях спецслужбам? Они могли бы повести расследование в этом направлении.

– Я не доверяю Ди Марко. Еще неизвестно, какие цели он преследует. Правда, в патриотизме ему не откажешь. Не будь его биография безупречной, те, кого он обошел, возглавив ОБТ, давно бы смешали его с грязью. – Коломба бросила в железную урну камешек, но промахнулась. – И потом, спецслужбы уже копались в прошлом Томми и ничего не нашли. Тебе что-то пришло на ум?

Барт покачала головой:

– Нет. Я проводила экспертизу в единственных темницах, о которых нам известно: в контейнерах и на стоянке для трейлеров, где ты убила Отца. Ничто не указывало на существование других узников и пыточных. Да и сейчас они, к сожалению, все равно были бы уже мертвы.

– Если только их не кормил Лео, – сказала Коломба, снова прицелилась камнем в урну и на сей раз попала. Раздался приятный лязг. – Надеюсь, Данте скоро очнется. Без его извращенных мозгов в этом бардаке не разобраться.

11

К счастью, несмотря на длительное пребывание под наркозом, мозг Данте не понес физических повреждений. Симптомы зарождающейся менингоэнцефалопатии исчезли, и через неделю после обнаружения Данте в заброшенной клинике его отключили от аппарата искусственной вентиляции легких. Дозу седативных препаратов начали снижать, и Данте попал в чертовски скучный рай без цветов и облачков. Спустя целую вечность сплошную белизну стали заполнять бесшумно порхающие очертания, постепенно обретающие плотность и звук. Теперь тени парили в непрерывном растворе из бормотания, свиста и жужжания. То были слова, но Данте ничего не понимал: их он утратил вместе с чувствами. Он даже не осознавал, что его глаза открыты.

Вот почему на десятый день с первым чувством – жаждой – к нему пришло и первое осмысленное слово.

«Вода».

Слово, пульсируя, поплыло над его головой. Данте чувствовал булавочные уколы падающих на кожу капель.

«Дождь».

Во рту он ощутил металлический привкус, похожий на

«Кровь».

Ему казалось, будто голова его раздувается, как мешок, наполняется идеями и побуждениями, заставляющими его снова почувствовать себя

«Человеком».

Наблюдатель мог заметить лишь, как у него подрагивают ресницы, но в душе он

«Прыгал»

от

«Радости».

Тени тем временем все больше замедлялись, и ему уже удавалось рассмотреть детали. Зеленая вспышка ударила его, как

«Разряд тока».

Тень стала якорем, цепляющим его к действительности. Она вырисовывалась за неприступной горой из

«Одеяла».

Другие тени приближались к нему и шелестели прочь, но эта, из зеленых вспышек, неизменно оставалась рядом. Время, будто отягощенное наполняющими его голову словами, потекло еще медленнее. В глазах прояснялось, мир обретал тепло и цвет.

«Запах».

Запах воспламенил его мозг. Каждую молекулу насыщали чувства и память о прошлом. Тень стала трехмерной – это была женщина, сидящая в старом кресле с ветхой книгой, страницы которой крошились в ее руках. Женщина была одета в джинсы и шерстяной свитер грубой вязки. Босые ноги она положила на кровать.

Когда женщина подняла на него зеленые глаза, Данте вспомнил ее имя.

12

– Воздух, – одними губами сказал Данте.

Коломба вскочила, нажала на кнопку вызова медсестры, разблокировала колесики кровати и бегом выкатила ее из палаты. Перепуганный Данте дико вращал глазами.

Добравшись до пожарного выхода, Коломба нажала на ручку разблокировки. В ту же секунду взвыла сигнализация, и в коридор со взведенными пистолетами вбежали Альберти и еще двое агентов. Не останавливаясь, Коломба выкатила кровать на террасу.

Похоже, свежий воздух сотворил чудо – Данте успокоился, перевел взгляд на Коломбу и невнятно зашевелил губами.

Поняв, что он пытается назвать ее прозвищем КоКа, с которым она давно смирилась, Коломба нагнулась и обхватила его руками, стараясь не раздавить в своих объятиях. Кости Данте словно стали полыми – он был легким, как перышко.

Через пару недель лечения и физиотерапии Данте разрешили перевозить, и шестеренки службы защиты свидетелей завертелись, организовывая его перевод в военный госпиталь. Коломба дала военным решительный отпор и добилась, чтобы его перевели в больницу в Портико, до которого, в отличие от Римини, еще не дошел слух о найденном в заброшенной клинике господине Каселли. Эта больница была небольшой, но обладала всеми необходимыми для ухода за Данте ресурсами, а также заросшим садом, невидимым с дороги благодаря ограде. В саду разместили полевой госпиталь Красного Креста, где и содержали Данте, а еще в одной палатке находилась база охраны. Они были скрыты от посторонних взглядов, но, чтобы не поползла молва, вокруг поставили еще несколько пустых палаток, повесили объявление о скором открытии лагеря для кемперов и переодели полицейских в форму сторожей.

По просьбе Данте Коломба разрезала ткань его палатки складным ножом и выдвинула изголовье его кровати наружу. Несмотря на электрические обогреватели, подключенные военным инженером прямо к высоковольтным воздушным линиям, было еще холодно, но Данте почти всегда лежал, высунув голову из палатки. Глядя в небеса, он понемногу собирался с мыслями и начал понимать, где находится. Разум его превратился в сломанный калейдоскоп. День на день не приходился: иногда он рассуждал здраво, а в другие дни только неразборчиво бормотал, путая времена и языки. Он узнавал некоторые лица, пугался слишком громких звуков и плохо ощущал свое тело. А еще плакал, особенно по ночам. Не раз Коломба вставала, чтобы убаюкать его, как ребенка. «Все в порядке, – повторяла она ему. – Ты в безопасности».

Через три недели после пробуждения Данте уже мог коротко объясняться и есть полутвердую пищу с помощью Коломбы, которая кормила его с ложечки и следила, чтобы он не поперхнулся.

Всякий раз, открывая глаза, он знал, что увидит ее рядом: в хорошую погоду она сидела в саду, в плохую – в палатке, положив ноги на его кровать, с какой-нибудь старой книжкой в руке. Она была поводырем, возвращающим его в мир, в моменты, когда он не мог вспомнить даже простых движений. Часто Данте с изумлением или страхом смотрел на самые обыкновенные вещи. Какая-нибудь кнопка или черпак приводили его в растерянность. На него находили приступы ярости, рыданий и паники, которых он потом стыдился. Не меньше стыдился он и своей затрудненной речи, обрюзгшего тела, периодических отключек.

Коломба никогда не выходила из себя, даже когда он капризничал, как ребенок. Она читала ему «Прощай, оружие!» в таком старом издании, что на обложке еще стояла цена в лирах (а именно триста пятьдесят лир), рецензии на фильмы, которые он пропустил, последние новости. По его просьбе она повесила на палатку бумажку с надписью «Chrystal Lake»[21] (что, как она подозревала, являлось отсылкой к какому-то никому не известному фильму), рассказала ему о Марке и своей семье и понемногу – с большой осторожностью – о том, что случилось в его отсутствие: о Томми, Меласах, докторе Пале, Лупо, Ромеро и всей остальной цепочке, которая привела ее к нему.

Однажды ночью Данте закричал как резаный. Коломба, кровать которой, отделенная небольшой перегородкой, стояла в той же палатке, бросилась к нему с пистолетом в руке:

– Что случилось?

– Лео… Я его видел, – хриплым после трахеотомии голосом сказал Данте.

Коломба огляделась, водя из стороны в сторону недавно возвращенным ей оружием:

– Где?

Данте скривился от натуги:

– «The Musical Box»[22]. – Он закашлялся.

– Не поняла, – мягко сказала Коломба. – Попробуй еще раз.

– Щель. Холод. Какое долгое путешествие! – Данте чуть не плакал. – Сука. Твою мать. – Он сосредоточился, пытаясь изловить скользкого угря, в которого превратился его мозг. – Коробка.

– Коробка? Коробка Гильтине?

– Wunderbar![23] – радостно сказал Данте. – Wonderbra![24]

Мешая языки и неведомо откуда взявшиеся цитаты, Данте сумел в общих чертах рассказать о своем пробуждении в Чернобыле и всплывшей в его памяти встрече с Лео. Коломба объяснила ему, что это был всего лишь сон, и в доказательство показала фотографии Украины и Чернобыля, сделанные со спутника.

– Ничего нет, видишь? Коробку снесли после взрыва ядерного реактора. Ты сам мне об этом говорил.

Поначалу Данте не верил. Воспоминания казались слишком реальными – гораздо реальнее палатки, ставшей ему домом. Но когда его связь с реальностью окрепла, он быстро понял, что Коломба, скорее всего, права: ему все приснилось и все полтора утраченных года он провел во сне. Не было ни героического побега, ни поглотившей его радиации, ни подвигов, ни встречи с человеком, называвшим себя его братом. Однако Данте был уверен, что его сон что-то значит, – а может, просто надеялся на это, стараясь найти в своем несчастье хоть что-нибудь хорошее.

Высунув голову из палатки в холодный сад и глядя на теряющуюся в зимней серости луну, Данте спрашивал себя: а может, и это лишь галлюцинация? Может, он еще в Венеции – застыл во времени, узнав в Лео мужчину, который следил за ним годами? Может, его и правда заперли в сундуке и он сошел с ума, а Коломба продолжает его искать, потому что никакого Томми, указавшего ей верный путь, никогда не существовало?

Или ни сундука, ни массового убийства, ни Лео никогда не было.

Возможно, он все еще заперт в силосной башне – узник Отца, придумавший жизнь, которой у него никогда не было.

Глава вторая

1

В слишком теплой шерстяной шапке и солнечных очках Коломба поднималась по ступеням битком набитого собора Портико. Почтить память Меласов – жертв единственного двойного убийства, произошедшего в округе с каменного века, – собрались чиновники со всей провинции и полицейские в парадной форме. Поскольку патологоанатомическое исследование трупов было окончено, а все анализы, включая анализ ДНК, взяты, магистрат санкционировал проведение похорон. Хотя Коломба отсутствовала в Портико целый месяц, да и прежде нечасто здесь бывала, она смотрела в пол, чтобы не столкнуться взглядом с кем-нибудь, кто мог ее узнать.

Еще до начала похорон полил дождь. На площади открылись десятки разноцветных зонтов, и человеческий прибой понес Коломбу внутрь собора. Остановиться ей удалось только у похоронных носилок в центральном нефе. Цветочные венки на крышках не скрывали неумелой работы плотника, – казалось, Деметра выбрала самые дешевые гробы в каталоге.

Сама Деметра, на шее которой красовалось ожерелье из десяти ниток жемчуга, стояла в первом ряду. На лице ее читалось скорее раздражение, чем печаль. Расследование смерти ее брата и его супруги еще не подошло к завершению, и покинуть Италию она не могла. Действие ее паспорта приостановили, а магистраты и карабинеры подвергли ее допросу, заставив рассказать о мельчайших подробностях биографии.

Рядом с Деметрой теснились представители городских властей, включая Лупо, четверых его подчиненных в парадной форме и безногого мужчину на костылях, который отвечал на звонки в участке.

Зайдя за колонну, Коломба разглядывала присутствующих. В толпе она узнала доктора Тира, гика из магазина электроники, в кои-то веки не наряженного в футболку с надписью на клингонском, и даже продавщицу-кореянку из Монтенигро. Пришел на церемонию и Пала, разумеется облачившийся в черное с головы до ног. Он стоял в стороне и в ожидании начала службы любовался фреской, вполголоса что-то обсуждая с Катериной. Коломба продолжала наблюдать за собравшимися в поисках кого-то подозрительного, надеясь, что Лео с наклеенными усами объявится на похоронах, чтобы посмеяться над своими жертвами. Умом она понимала, что это практически невозможно, но, оставшись дома, сошла бы с ума от тревоги.

Священник начал службу. Коломба перекрестилась, прочла «Отче наш» и обернулась в поисках выхода. В этот момент в собор вошел Томми.

Его сопровождала седая женщина с резкими движениями – должно быть, социальная работница из интерната, куда его перевели. Парень, одетый в синий шерстяной свитер с горлом и лопающиеся на бедрах коричневые кордовые брюки, казался спокойным и еще больше потолстевшим. Он озирался, быстро, по-птичьи, вертя головой, ломал руки и с каждым шагом повторял последовательность звуков, заглушающих голос священнослужителя. Все головы волной повернулись к нему, и священник смолк. Чувствуя себя выставленной на всеобщее обозрение, Коломба, ускорив шаг, двинулась к дверям, но выбраться из толпы оказалось нелегко. При виде ее Томми взвизгнул так пронзительно, что задрожали витражи. Сбив свою сопровождающую с ног и обнажив верхние зубы в широкой улыбке, он бросился к ней.

– Спокойно, Томми, – мягко сказала Коломба. – Не опрокинь меня на пол.

Томми взял ее за руки, изобразив в сутолоке неловкое подобие балета. Коломба увидела, как стоящие в глубине собора Лупо и его подчиненные повернулись к ней. Узнав ее, фельдфебель побагровел.

– Томми, мне нужно идти, – сказала она, мягко высвобождая руки. Меньше всего ей хотелось, чтобы Лупо подошел к ней.

Взбудораженный Томми начал лихорадочно крутить головой. Коломба погладила его по волосам.

– Я скоро заеду тебя проведать, обещаю, – сказала она и, предоставив его заботам сопровождающей, вышла под ливень.

За спиной у нее зазвучали торжественные ноты церковного органа, а посреди площади, как по волшебству, материализовался Д’Аморе с большим зонтом расцветки гей-прайда.

– А, и вы здесь. Ну разумеется, – сказала Коломба.

Он улыбнулся:

– Мы вездесущи, но не бросаемся в глаза. Это свойственно нашей натуре. Уже почти время обеда, не хочешь вместе перекусить?

– Сегодня в столовой дают мясной рулет. Я не могу его пропустить.

– Да ладно тебе! Я временно оставил тебя в покое, но ты ведь не рассчитывала, что я про тебя забыл? Я угощаю. – Д’Аморе приподнял зонт. – Не стой под дождем.

Коломба осталась стоять в шаге от него:

– Я лучше утону. Дай пройти.

2

Они обедали в трактире, который в Портико называли «У фашиста» из-за огромного портрета Муссолини, написанного в двадцатом веке и выдаваемого владельцем за исторический шедевр. Старая официантка поставила перед ними две тарелки тушеной кабанины и корзинку с лепешками, испеченными на гриле. За соседними столиками шумно беседовали, и они могли не опасаться лишних ушей.

– Деметра Мелас потребовала опеки над Томми. Мы пытаемся усложнить ей задачу, но, если не объявятся другие родственники, в конце концов парень достанется ей.

Коломба изумленно подняла взгляд от тарелки:

– Вот уж не думала, что ее волнует его судьба.

– У нее свои причины. Двадцать пять миллионов причин, – сказал Д’Аморе.

– Что, прости?

– Ее брат был очень богат. «Вилла „Покой“» тоже принадлежала ему: он стал мажоритарным акционером обществ, владеющих виллой, через акционерный фонд. Перед смертью Мелас переписал все на Томми. Ему даже не нужно входить в права наследства. Ему и так все принадлежит.

– Он все еще в списке подозреваемых в двойном убийстве, – сказала Коломба. – Почему вы его не оправдали?

– Потому что у нас нет доказательств, что его сделал сиротой Бонаккорсо. Генеральный прокурор с большим пониманием относится к нашему расследованию, но он не намерен снимать с Томми обвинение только на основе отвлеченных соображений. Мы не нашли ни связи между Бонаккорсо и семьей Мелас, ни следов его пребывания в Италии.

– Кроме взрыва в Милане.

– Единственная женщина, которая его видела, получила ожог семидесяти процентов тела. Если он и оставил в доме Ромеро какие-то улики, они сгорели.

– Не думала, что ваше расследование до сих пор так мало продвинулось, – пробормотала Коломба и надкусила лепешку.

– Если у тебя есть предложения, с удовольствием их выслушаю.

Коломба запила хлеб вином.

– Если что придет на ум, я тебе скажу.

Д’Аморе улыбнулся:

– Долго еще ты будешь на нас дуться? У тебя счеты с Бонаккорсо, а нам нужна помощь. Хотя бы для того, чтобы понять, с какой целью он сюда переехал.

Коломба принялась возить мясо вилкой по тарелке.

– Он сейчас, скорее всего, уже на другом конце света.

– Раньше мы тоже так думали, но мы ошибались. – Д’Аморе отправил в рот последний кусочек кабанины. – Мы готовы поддержать тебя, в каком бы направлении ты ни повела расследование, и предоставить тебе все необходимые полномочия. Можешь привлечь оставшихся членов твоей команды. И мы даже тебе заплатим.

– Какая щедрость.

Д’Аморе улыбнулся красными от соуса зубами:

– Ты права. Сомневаюсь, что тебе когда-либо делали более щедрое предложение.

3

По дороге обратно в «полевой госпиталь» Коломба всерьез раздумывала над предложением спецслужб. Она знала, что в одиночку ей никогда не добраться до Лео, а он стал для нее настоящим наваждением – особенно теперь, когда Данте больше не требовалась постоянная помощь. Он четко произносил слова и мог самостоятельно пройти несколько шагов, хоть и опираясь на ходунки, которые он ненавидел, потому что такие же были у старого педофила из «Гриффинов»[25]. Его голос по-прежнему оставался очень хриплым, и временами Данте терял нить разговора, но у него наблюдались заметные улучшения – если не чудесные, то по крайней мере существенные. Правда, сравнивать врачам было не с чем: в истории отсутствовали задокументированные случаи, когда здоровые пациенты надолго вводились бы в искусственную кому.

– После третьей комы начинаешь привыкать, – сказал ей Данте как-то вечером, когда они ужинали под прозрачной крышей палатки. Он снова исключил из своего рациона все продукты животного происхождения и, хотя врачи морщили нос, запивал минестроне и пюре веганским коктейлем для бодибилдеров.

Коломба же в тот вечер довольствовалась скучной куриной грудкой с салатом. Она наконец начала набирать вес и мышцы, но не хотела отрастить живот.

– Третьей? Ты прикалываешься?

– Передозировка лекарств. Я пытался убедить врачей, что просто экспериментирую, но они сказали, что это называется иначе.

– Брехня! Ладно, я сделаю вид, что тебе верю, потому что ты еще не в себе. – Коломба обглодала вилочковую кость и протянула ему. – Ломай.

Данте отломил большую часть вилочки:

– Я победил.

– Что ты загадал? – спросила Коломба.

– Без труда вернуть все, что я потерял. Но вряд ли мне это удастся.

После тринадцати лет, проведенных в полной изоляции в заточении у Отца, Данте собрал сотни коробок, до отказа забитых предметами поп-культуры, относившимися к утраченным им годам: одеждой, видеокассетами с телепередачами, позабытыми даже их героями, снятыми с производства дезодорантами, запечатанными виниловыми пластинками, фигурками из киндер-сюрприза, футбольными карточками, игрушками вроде «клик-клака», вышедшими из моды через один сезон, модными каталогами и мебельными журналами. Теперь ему предстояло восстановить еще восемнадцать месяцев в бесконечно усложнившемся с восьмидесятых годов мире, состоявшем из пустот, которые вирусно распространялись в соцсетях и тут же устаревали.

Всякий случай, когда он не улавливал соль шутки или намека медбратьев и охранников, становился для него тяжелой раной. Он будто снова превращался в нескладного подростка из силосной башни, не умеющего пользоваться туалетом и столовыми приборами, завязывать шнурки и звонить по телефону. То мрачное время ему удалось пережить только благодаря единственному таланту, обретенному в башне: наблюдательности. Чтобы понять окружающих его инопланетян, он, словно изучая сложный иностранный язык, классифицировал и запомнил тысячи жестов, звуков, запахов, выражений лица. Ему еще не исполнилось и двадцати, когда он научился читать людей, как открытую книгу. И сделал открытие, изменившее его жизнь: все лгут. Из вежливости или от страха, чтобы подбодрить собеседника или втереться к нему в доверие, по глупости или со злым умыслом, но лгут все – и зачастую верят в собственную ложь.

Коломба это знала. Знала она и что их отношения держатся на том, что она всегда была с ним до жестокости честна. По крайней мере до тех пор, пока он не вышел из комы, – кое о чем из того, что случилось в его отсутствие, она предпочла умолчать.

Однако, войдя в палатку и увидев в изножье кровати новенький телевизор, Коломба поняла, что все тайное становится явным.

4

Данте поднял взгляд от телевизора, и Коломба уставилась на носы своих ботинок.

– Привет, – сказала она. – А это тут откуда?

Данте нажал на пульт и выключил телевизор.

– Утром доставили, пока тебя не было. Ты знала, что «Нетфликс» выпустил документалку о Венеции?

– Да.

– КоКа, что за херня случилась? Что они натворили?

– Они все скрыли. То есть мы. Я согласилась сотрудничать и тоже виновата.

– Я тебе не верю. – От волнения Данте начал глотать слова, как в первые дни после пробуждения. – Ты бы никогда на такое не пошла.

– Тем не менее так и было. Хочешь знать полную историю или предпочитаешь, чтобы я пошла повесилась?

Данте закрыл глаза:

– Господи Исусе. Рассказывай. По порядку, пожалуйста.

Коломба села на свою кровать и сняла ботинки.

– После того как Лео пырнул меня ножом и похитил тебя из Дворца спорта, я потеряла сознание, а очнулась только через три дня в венецианской больнице. Я потеряла много крови и почти чокнулась. – Всякий раз, как действие морфина ослабевало, у нее в животе взрывалась граната. – Так чокнулась, что не замечала, что никто, кроме Сантини, меня не навещает. Он выслушивал мой бред, рассказывал, что происходит за стенами больницы, но в голове у меня ничего не удерживалось. Только через неделю я узнала, что никому еще не известно, что я присутствовала во Дворце спорта. Меня зарегистрировали под фальшивым именем и не сообщили даже моей матери.

– Тебя поместили в карантин, – пробормотал Данте.

– Сантини поручили меня проинструктировать, прежде чем я начну общаться со штатскими и следователями. По официальной версии мы с тобой отдыхали в Венеции и случайно оказались во Дворце спорта. – Голос бывшего шефа до сих пор отдавался в ушах Коломбы: «Погибло сорок девять человек! Сорок девять. И ты знала, что должно случиться». – Сантини сказал, что, если я скажу правду, меня обвинят в сокрытии информации, воспрепятствовании осуществлению правосудия и непредумышленном соучастии в массовом убийстве.

– Ты пыталась их предупредить… – сказал Данте.

– Они избавились от всех протоколов допросов, на которых я сообщала, что подозреваю о существовании Гильтине. Сантини понимал, что совершает низость, но, по его словам, у него не было выбора. В тот день он выглядел измотанным и полупьяным. Потому что если поверят моей версии, то он, его начальник и все те, кто меня не слушал, окажутся по уши в дерьме вместе со мной.

– Я бы на твоем месте все равно попытался сказать правду, – с гневом сказал Данте. – Господи, хотел бы я видеть, как они этим дерьмом захлебнутся.

– Я готова была рисковать свободой, но не тобой. Это привело бы к обвинениям, встречным обвинениям, следственным комиссиям, скандалам… И всякий раз, когда какой-нибудь магистрат пытался бы взять расследование под свой контроль, ему пришлось бы бороться с теми, кого я подставила своими показаниями.

Данте опустил изголовье кровати и снова поднял его, срывая злость на кнопке.

– В документалке сказали, что тебе дали медаль.

– Я не поехала на вручение. – Коломба накрыла ноги одеялом. Было холодно. – Когда меня перевезли в римскую больницу, начался цирк. Журналисты лезли во все щели, лишь бы получить рассказ из первых рук. Твои фанаты требовали, чтобы я призналась в твоем убийстве. Да, такие слухи тоже поползли.

– Знаю. «Истина ради Данте Торре». Мне почти лестно.

– Какой-то тип переоделся медбратом, чтобы прорваться в больницу и вырвать у меня признание, но его, к счастью, задержали на входе – он взял с собой испачканный мукой белый халат, который одолжил у своего приятеля-пекаря, и нож. Но больше всего я страдала из-за своих же сослуживцев.

– Почему?

– Потому что они не могли тебя найти. Я стала лжесвидетельницей, и никто не знал, где ты. Я ужасно со всеми обращалась. Не успела я поправиться, как комиссия по психической и физической оценке решила, что я больше не годна к активной службе. В лучшем случае мне поручили бы руководить паспортным столом. Но я и не собиралась оставаться после того, что совершила. Я уволилась и уехала из города.

В первый раз она, успев проехать ровно четыре километра, врезалась в ограждение и разбила машину в хлам. Обезболивающие отупляли ее, скорость реакции близилась к нулю. Во второй раз она села в поезд и отправилась в старый семейный дом. Там она и осталась.

– Я ничего не могла сделать, чтобы тебя найти. О тебе не было никаких известий. Никогда, – сказала Коломба. – Тысячу раз я думала, что надо было сказать правду. Может, тогда появился бы кто-то получше Ди Марко и магистратов, взявших под контроль расследование. Я и сейчас так думаю. Возможно, тогда кто-то нашел бы тебя раньше.

Данте перевернулся с боку на бок, как страдающая гусеница.

– Нет. Выброси эту ерунду из головы, – сказал он. – Ты сделала что могла.

– Я все запорола. – Коломба шмыгнула носом. – Я не остановила Гильтине. Из-за меня тебя чуть не убили. Я миллион раз соврала. И все впустую. Тебя бросили умирать. – Она снова шмыгнула носом.

– КоКа, ты не виновата. Меня бесят все эти шпионы и политиканы, которые переписывают историю, как им заблагорассудится. И шантажируют хороших людей. – Данте покачал головой. – Это не новость, так было всегда. К счастью, как только меня выпишут, мне больше не придется иметь с ними дело.

Коломба вздохнула:

– Кстати… Я должна сказать тебе кое-что еще.

5

Коломба рассказала Данте о своей встрече с Д’Аморе.

– Он предложил мне сотрудничать с ОБТ.

– Ты послала его куда подальше? – Данте пристально посмотрел на нее. – Нет, не послала. – Он вытащил из-под одеяла пачку сигарет и закурил.

Коломба подлетела к нему.

– Ты что, идиот? – закричала она и попыталась вырвать у него сигарету, но Данте, подобно фокуснику, спрятал ее в ладони и вытащил из уха.

Он делал вид, что трюк дается ему не хуже, чем в былые времена, но, судя по тому, как он скривился, фокус стоил ему немалых усилий.

– КоКа, я большой мальчик, – подражая Хэмфри Богарту, пошутил он.

– Ты еще выздоравливаешь. – Коломба выбросила сигарету и пачку из палатки. – Можешь беситься сколько хочешь, но это не причина, чтобы убивать себя. И потом, если я соглашусь, я не стану работать на них по-настоящему, а только притворюсь, чтобы выведать, что им известно. Информация будет поступать только в одном направлении.

– И с чего бы тебе соглашаться?

– Чтобы найти Лео. По-твоему, это не убедительная причина?

– Нет.

– Когда-то ты был одержим Лео. Ты готов был отдать все на свете, чтобы до него добраться, – изумленно сказала Коломба.

– А потом он добрался до меня, и моя одержимость прошла.

– Лео тоже на моей совести.

– КоКа, ты такая же жертва, как и я. Твой единственный долг – постараться поправиться. – По лицу Коломбы пробежала тень, и она отвела взгляд. Но Данте заметил это, и в его голове встал на место еще один кусочек пазла: в поезде, направлявшемся в Венецию, он видел, как Лео и Коломба выходят из купе с одинаковым блеском в глазах. – Ты с ним трахалась.

Коломба пожевала ноготь.

– Глупо было рассчитывать, что ты об этом не узнаешь. Но тебя не касается, с кем я сплю.

Данте повысил голос и задохнулся от кашля.

– Он мой похититель! И мой брат! Если бы ты забеременела, я был бы сейчас дядей твоего ребенка!

– Не неси чепуху. ДНК Лео не совпадает с твоей.

– А с твоих трусиков образец взяли?

Коломба швырнула в него ботинком, который пролетел в сантиметре от его головы.

– Придурок! Анализ проводили по его волосу, но я еще раз повторяю: это не твое собачье дело. Мне стыдно, что я так обманулась, но перед тобой я оправдываться не собираюсь.

На лицо Коломбы упал луч позднего дневного солнца. У Данте знакомо сжалось в животе. «Боже, какая она красивая», – подумал он. И понял, что его мучит чувство, которого он никогда раньше не испытывал, – ревность. Чувство, которое он презирал. Тон его стал еще резче.

– О’кей, – не глядя на нее, сказал он. – Извини. Сегодня не лучший день. Но скажи Д’Аморе, что я не буду с ним работать.

– Он хочет работать со мной, – холодно ответила Коломба.

– Не льсти себе. Он обратился к тебе в надежде, что ты уговоришь меня. Это обычные манипуляции Ди Марко.

– Мной не так-то просто манипулировать.

– Ты говорила об этом Лео, когда вы заперлись в туалете поезда? – спросил Данте и тут же пожалел о своих словах.

– Иди на хер. – Коломба вскочила, подобрала ботинок и выбежала из палатки.

6

Коломба прыгнула в машину вне себя от ярости, стыда и разочарования. Гребаный неблагодарный грубиян…

В такие моменты ей обычно помогала пробежка, но утром она уже пробежалась вокруг больницы и еще не настолько пришла в форму, чтобы повторить на бис. Поэтому она поехала в Конельяно – деревушку неподалеку, где в большом ангаре среди полей находилось стрельбище, которое она давно собиралась как-нибудь посетить. Хозяин продал ей две коробки по пятьдесят патронов и проводил ее к галерее. Большинство из двадцати галерей было занято самыми непохожими друг на друга стрелками, от качка с неонацистскими татуировками до старушки, после каждого выстрела протирающей очки.

Хозяин выдал ей противошумные наушники:

– Судя по тому, как вы управляетесь с оружием, вы справитесь и без меня, но, поскольку вы здесь в первый раз, по закону я обязан вас проинструктировать.

Коломба кивнула. Он показал ей, как заряжать и разряжать пистолет и двигаться по дорожке. Трижды подряд выстрелив в висящую в двадцати ярдах от них мишень с изображением вооруженного пистолетом мужчины в шляпе и набрав неплохие баллы, несмотря на подслеповатые глаза в очках с толстыми стеклами, он передал ей оружие:

– Теперь вы.

Коломба перезарядила пушку. Инструктор обратил внимание на движения ее пальцев:

– Армия?

– Полиция. Но я в отставке.

– Многие ваши сослуживцы не знают даже, с какой стороны дуло.

– К счастью многих моих сослуживцев, им никогда и не нужно было это знать.

Коломба медленно отстреляла первую обойму. Стрелком она была посредственным, да и нехватка практики давала о себе знать. Вместо груди она попала мишени в низ живота, после чего подняла прицел и попала в сердце, горло и лицо. Инструктор кивнул:

– Пожалуй, можете продолжать самостоятельно. Развлекайтесь.

Опустошив восемь обойм и снеся десять мишеней, Коломба купила еще сто патронов и отстреляла всю сотню – на сей раз беглым огнем. Наконец у нее заболели запястья и плечи, но напряжение немного отступило. Почистив пистолет, она подошла к хозяину, чтобы попрощаться.

– Я заметил, что у вас нет кобуры, – сказал тот. – Если ваша износилась, у меня найдется парочка бюджетных вариантов.

– Я так привыкла, – сказала Коломба, сунув пистолет в карман куртки с дырявой, запятнанной маслом подкладкой.

Хозяин приподнял очки:

– Синьорина, будь я на двадцать лет моложе, вы были бы моей идеальной женщиной.

– Спасибо. Мне давно не делали таких приятных комплиментов, – ответила она и вышла на пустую парковку.

В ушах еще звенело от выстрелов. Несмотря на свет оранжевого фонаря, с тех пор как она оставила здесь машину, сильно стемнело, но Коломба была слишком расслаблена и заряжена эндорфинами, чтобы встревожиться.

А потом почувствовала, что кто-то дышит ей в затылок.

7

Коломба попыталась достать пистолет, но не успела. Кто-то схватил ее за волосы и с силой ударил об окно «панды». Нос ее хрустнул, легкие сомкнулись. Она закричала, но из прижатого к стеклу рта не вырвалось ни звука.

«Лео».

За волосы снова дернули, и она отлетела на капот. Звуки стали резонирующими и мягкими, рот наполнился привкусом крови. В это застывшее мгновение она заново пережила все те случаи, когда ей чудилось его присутствие в шорохе или случайной тени. Руки в перчатках сжали ее горло, и мрак сгустился.

«Ну и ладно, – со странной легкостью подумала она. – Зато все закончится».

А потом почувствовала, как воняет от ее душителя. Запах был горьким, отдавал грязью и потом. Коломба помнила запах Лео, вкус его губ, форму его тела.

Это не Лео.

«Это не Лео».

Ярость придала ей сил. Коломба лягнула нападающего и ощутила под подошвой ботинка его лодыжку. Хватка на ее горле ослабла, легкие открылись. Ей удалось развернуться на три четверти. Нападающий оказался худощавым мужчиной в лыжной маске и плотном комбинезоне строителя.

«Это не Лео», – в третий раз повторила она про себя.

Коломба попыталась вынуть из кармана пистолет, но снова не успела: навалившись на нее всем весом, мужчина сшиб ее на землю. Пистолет отлетел.

Резец Коломбы сломался о грязный асфальт, и она почувствовала во рту вкус нефти и керосина. Повернув голову, она вслепую укусила мужчину и сжала зубы на его мышце бедра. Тот взвыл от боли, и голос, хоть и до неузнаваемости приглушенный маской, показался ей смутно знакомым. Даже не пытаясь подняться, она откатилась в сторону и забилась под «панду». Лежа на спине, она следила за передвижениями мужчины. Наконец она достала из левого ботинка складной нож и медленно открыла его, надеясь, что нападающий нагнется и она сможет его ударить. Но его теннисные туфли двинулись прочь, а через мгновение раздался стук металла об асфальт парковки.

«Мой пистолет!» – подумала Коломба, отползая к задним колесам. Мужчина в маске опустился на колени и веером выстрелил под машину. Одна из пуль отскочила от лонжерона и упала в сантиметре от ее лица. Оттолкнувшись руками, Коломба выпрыгнула из-за машины и пустилась бежать, еще не успев встать с четверенек. Мужчина в маске снова открыл огонь. Темноту пронзили искры выстрелов. Окно какого-то автомобиля разлетелось вдребезги, взвыла противоугонная сигнализация.

Двигаясь зигзагами, Коломба перебежала парковку и спряталась за углом полигона. Она прижалась к стене, держа в обеих руках нож и сплевывая кровь. Мужчина в маске испарился. Коломба осторожно высунулась из-за угла: парковка была пуста, окрестные поля поглотила тьма.

Услышав крики, все оставшиеся на стрельбище клиенты высыпали наружу. Коломба сказала, что на нее напали и что она сама позвонит в полицию.

– Есть записи с камер на парковке?

– К сожалению, камеры установлены только перед входом, – ответил хозяин.

«Ну разумеется», – подумала Коломба.

– Тогда мне нужен список членов стрелкового клуба.

– Синьорина… я не имею права разглашать…

Коломба утерла кровь из носа и провела рукой по рубашке хозяина:

– Пошевеливайся, или я от твоей шараги камня на камне не оставлю.

Хозяин пошевелился.

8

В десять вечера измазанная в крови и бензине Коломба приехала в больницу. При виде ее Альберти, болтавший с одним из медбратьев перед входом, кинулся ей навстречу:

– Госпожа Каселли! Что с вами стряслось?

– Не твое собачье дело, – отозвалась она. – И если еще раз купишь Данте сигареты, тебе конец.

В темноте слабо светилась палатка. Коломба прошла мимо ворот для «скорых» и отодвинула москитную сетку. Данте сидел в кровати, курил и смотрел телевизор.

– Мне посвятили целый спецвыпуск, – сказал он, пряча новую пачку под одеялом. А потом посмотрел на нее. – Что за хрень… Кто это сделал? – промямлил он.

– Все не так плохо, как выглядит.

– Да уж надеюсь, потому что выглядишь ты кошмарно, – сказал Данте. – Я позову врача.

– Нет. Я хочу найти подонка, который на меня напал. – Она напряженно села на край постели. – Посмотри, не видишь ли чего.

– Кровь, – впадая в панику, сказал Данте.

– Попробуй еще раз. Раз уж я не могу обратиться к сослуживцам, ты моя единственная альтернатива криминалистам.

– Почему это ты не можешь обратиться к сослуживцам? – спросил Данте, отодвигаясь от ее грязной куртки.

– Он мог быть сообщником Лео.

– И ты должна его найти, одна против всех. – Данте покачал головой. – Для начала мне не помешало бы узнать, что с тобой произошло.

– Какой-то мужик напал на меня на парковке стрельбища в Конельяно.

Она рассказала ему, что случилось, а Данте тем временем, бережно сняв с нее куртку, осмотрел ее главным образом для того, чтобы ее успокоить.

– На Лео не похоже, – осторожно произнес он.

– Ты правда считаешь, будто знаешь, как он рассуждает?

– Он уж точно мог бы позволить себе киллеров попрофессиональнее, чем этот увалень. – Данте вздохнул. – Закатай свитер, пожалуйста.

Коломба повиновалась.

– Может, ты и прав. Это был тот подонок Лупо… Не может смириться, что я его отделала.

Данте посветил ей на шею торшером. Кровь, земля и синяки.

– Хм.

– «Хм» что?

– Хм, не знаю. На нем были перчатки?

– Да, рабочие, так что никаких отпечатков не осталось.

Стараясь не прикасаться к Коломбе, Данте приблизил лицо к ее шее и принюхался. Кровь, пот, машинное масло, пыль, мыло. И лимон. Химия. Знакомый запах, от которого пересыхает во рту.

– Ты в последние несколько часов посуду не мыла? А может, пользовалась каким-нибудь чистящим средством?

– Нет.

– Можешь обработать ссадины. Я знаю, кто это. Но не собираюсь тебе ничего говорить, если ты не наведаешься в неотложку.

– А ты не блефуешь? Тебе правда что-то пришло в голову?

– Думаю, с враньем друг другу нам пора заканчивать. Иди к врачу.

– Некогда, я подлечусь сама.

Она умылась в туалете на первом этаже, и вода в раковине покраснела от крови. Нос распух, но перегородка не была сломана. Зато губа оказалась разбита в том же месте, что и в прошлый раз. Рану жгло, как кислотой. Коломба смочила туалетную бумагу и промокнула губу, потом сунула еще пару кусочков бумаги в ноздри – нос снова начал кровоточить. Через пять минут она уже вернулась к Данте, который дожидался ее, нервно ломая руки.

– Боже, что за поганый денек, – сказала Коломба, садясь. Только сейчас она заметила, что ее свитер порвался на животе. – Кто он?

– Я скажу, но поеду с тобой, – неохотно сказал Данте. – Хоть подышу свежим воздухом.

– Нет. Ты не стоишь на ногах, и меньше всего нам надо, чтобы тебя кто-то узнал. Но если хочешь, можешь поспорить еще пару часов, пока этот мерзавец удирает.

Данте фыркнул:

– Ты невыносима.

– Сам такой. Это Лупо или Лео?