Из-за этих двух роз Сяовэнь даже подложила себе за ужином добавки. Поев, она опрыскала бутоны водой. Ван Чанчи уже давно не наблюдал ее такой счастливой. Ее настроение передалось и ему. В то же время Ван Чанчи задумался: что именно обрадовало Сяовэнь? Ведь она обрадовалась не розам как таковым, а тому, что они обошлись ему даром. С тех пор каждый вечер, возвращаясь домой, он непременно приносил с собой какую-нибудь вещицу, будь то пустая картонная коробка, упаковочная лента, полбутылки клейстера, строительный мастерок, несколько картонок или облезлая ракетка для пинг-понга… Всякий раз эти подобранные либо по случаю доставшиеся Ван Чанчи предметы пробуждали у Сяовэнь аппетит и вызывали бурный восторг. И чтобы доставлять ей такое нехитрое удовольствие, Ван Чанчи постепенно расширял свое поле зрения. Он обшаривал взглядом каждый угол, что встречался ему по пути, на стройке он внимательно просматривал весь мусор, иногда у него даже рождалась мысль что-нибудь украсть, но она тут же исчезала. Это было подобно сверкнувшему в ночном небе фейерверку, и хотя такие мысли носили мимолетный характер, они будоражили его мозг так, словно он и правда что-то украл.

Бывало, что подобрать ему было нечего, и тогда он тратился по мелочам, покупая то тапки, то амулет, то сахарницу, то тряпичную куклу, то игрушечную машинку, то копилку, то детский чепчик, то пинетки, то рожок для кормления… Во всяком случае с пустыми руками он больше не возвращался. При этом что бы он ни купил, будь то новая или старая вещь, он всегда говорил, что это он подобрал или что это ему подарили. Душевное состояние Сяовэнь становилось все лучше, она заметно набирала вес, а ее головокружение унесло на чьи-то другие головы.

Как-то вечером Ван Чанчи привел с собой одного человека. Его звали Лю Цзяньпин, он был напарником Ван Чанчи на стройплощадке в уездном городе. Через каких-то знакомых он перебрался на стройплощадку в провинциальный центр и случайно наткнулся на Ван Чанчи. Встретившись, они долго хлопали друг друга по спинам, после чего Ван Чанчи пригласил его к себе. Едва Сяовэнь услышала родной говор, как тотчас признала в нем брата. Она тут же приготовила сверх обычного еще два мясных блюда и вытащила целый ящик пива. Они ели, пили, а заодно разговаривали о том, о сем. За разговором у них зашла речь о клене, что рос на околице их деревни. Лю Цзяньпин сказал:

— Я сам из Дингуаньчана, это прямо у подножия горы, где ваша деревня. Обычно сто́ит нам поднять голову, как сразу видно то дерево из вашего ущелья. Оно и правда очень большое, его за десять с лишним ли[18] видать. Однажды меня в пути застал дождь, и я спрятался под этим кленом, так у меня даже одежда не намокла.

— Неужели? — удивилась Сяовэнь.

Приятно взволнованный, Ван Чанчи не переставая потирал руки. Он потихоньку прикончил стакан пива, вытер рот и тоже стал вспоминать:

— Зимой, когда мы отправлялись в соседнюю деревню, где была начальная школа, каждый из учеников нес с со бой жаровню. Подойдя к тому дереву, мы бросали каждый в свою жаровню по охапке опавших листьев. Поскольку листья были влажными, а угольные брикеты не лучшего сорта, то листья, вместо того чтобы разгораться, начина ли дымить. Дым становился все чернее и гуще, и тогда все хватали свои жаровни и быстро бежали вперед, а дым длинным хвостом развевался за каждым из нас, словно мы были паровозами. Каждый раз, покидая дом, я непременно оборачивался, доходя до этого дерева, словно мне отдавал приказ кто-то сверху. И каждый раз, возвращаясь домой, едва я доходил до клена, как тут же переходил на бег — так мне не терпелось хотя бы на секунду раньше увидеть родителей. На самом деле дома меня не было по полгода, так что какая-то секунда тут ничего не решала, мой бег просто выражал мое настроение…

Пока Ван Чанчи делился своими воспоминаниями, глаза его увлажнились. А следом глаза увлажнились и у Сяовэнь.

— Куда это годится? — проговорил Лю Цзяньпин, и на его глаза тоже навернулись слезы.

И тут все трое заплакали — из-за обычного дерева.

Пустых бутылок у стола становилось все больше, и разговор мужчин набирал обороты. Слово за слово Ван Чанчи рассказал про свою травму на стройке. Выслушав его, Лю Цзяньпин вдруг задрал кверху левую руку. Только сейчас Ван Чанчи и Сяовэнь заметили, что у того не хватает на мизинце фаланги. Они выказали удивление, а Лю Цзяньпин в свою очередь рассказал, что палец он по неосторожности обрезал электропилой, когда помогал столярничать одному богачу. Сначала Лю Цзяньпин решил замять этот случай, но убедить себя у него не получалось: «С какой стати я вечно должен терпеть?» — подумал он и потребовал от хозяев компенсацию.

— Честно говоря, они оказались острословами еще по хлеще Лу Синя[19], каждая их фраза убивала наповал, — продолжал Лю Цзяньпин. — Тогда я со злости встал у них на пороге как вкопанный и ни с места. Хозяйка испугалась и дала мне десять тысяч, но я от них не отстал. На следующий день хозяин добавил еще десять тысяч, а я снова не отстаю. Сегодня десятка, завтра десятка, навек бы остался с этим семейством. Но они тоже были не промах, иначе как бы заработали столько денег? На третий день они вызвали полицейского. Тот сказал, что если я сейчас же уберусь, он попросит их заплатить мне еще десять тысяч. Я про себя подумал, что тридцать тысяч за какую-то фалангу это очень даже здорово. Ведь вы же представляете, что в деревнях даже целая жизнь не стоит таких денег. К тому же мне нужно было как-то уважить полицейского.

— Тридцать тысяч? Черт побери! — подскочила на месте Сяовэнь. — Выходит, половина твоего мизинца стоит больше, чем член Чанчи?

— Вот поэтому, — продолжил Лю Цзяньпин, — вы должны отважиться и пойти прямо домой к своему боссу.

— Да он и так уже и лечение мое оплатил, и двадцать тысяч выплатил беспрекословно. Я уже поправился, захотел вернуться на работу и вернулся, что я буду на ровном месте попрошайничать?

— А то, что у тебя ничего не стои́т, это нормально? — вмешалась Сяовэнь.

— Если действительно не стои́т, то ты сильно разбогатеешь, — сказал Лю Цзяньпин. — Вы что же, газет не читаете? Недавно суд впервые выплатил компенсацию за моральный ущерб, так что в случае с твоей производственной травмой можно действовать по этому шаблону.

— А сколько выплачивают за моральный ущерб? — поинтересовалась Сяовэнь.

— Несколько десятков тысяч, — ответил Лю Цзяньпин.

— Так давай потребуем, — обратилась Сяовэнь к Ван Чанчи.

— Я с Хуан Куем и то не справился, где уж мне тягаться с большими начальниками?

Лю Цзяньпин с силой хлопнул Ван Чанчи по плечу и сказал:

— Если вы согласитесь, я возьму это дело на себя. Не буду скрывать, я этим занимаюсь специально.

— Специально выбиваешь выплаты для пострадавших? — уточнил Ван Чанчи.

Лю Цзяньпин самодовольно кивнул, точно этим стоило гордиться. На лице Ван Чанчи появилось некоторое сомнение, похоже, он не мог так сразу принять этот факт. Между тем Лю Цзяньпин пустился в объяснения:

— Некоторые ради компенсации специально отрезают себе пальцы, есть такие, которые заманивают какого-нибудь человека в шахту, потом проламывают ему там лопатой голову, после чего говорят владельцу шахты, что тот был их родственником.

— А разве это не преступление?

— Богачи первые встали на эту дорожку, а мы уж потом подтянулись. Раз мы не в силах одолеть толстосумов и совершить революцию, тогда нам, по крайней мере, надо дать им понять, что у нас есть не только кости, но еще и шипы.

Тут Ван Чанчи хлопнул об пол пустую бутылку.

— Ты согласен? — спросил Лю Цзяньпин.

Раздался повторный хлопок — Ван Чанчи разбил вторую бутылку. Напуганная его поведением Сяовэнь, залепетала:

— О предки, кончай уже бить бутылки, а то придется нашему ребенку собирать в будущем пустую тару.

«Хлоп!» — раздалось в очередной раз.

Глава 4. Помешательство

32

— Пятьдесят тысяч юаней, ты понимаешь сколько можно провернуть с такими деньгами?

Сяовэнь растолкала заснувшего было Ван Чанчи и помахала перед ним раскрытой ладонью. Мерцание уличных фонарей за окном превратило ее пятерню в расплывчатый веер, но через некоторое время Ван Чанчи разглядел в нем пальцы. С момента визита Лю Цзяньпина Сяовэнь день-деньской компостировала Ван Чанчи мозги компенсацией за моральный ущерб, не отставая от него до самой глубокой ночи.

— Но ведь двадцать тысяч возьмет еще Лю Цзяньпин, — напомнил Ван Чанчи.

— Пусть у нас останется тридцать тысяч, — говорила Сяовэнь, убирая большой и указательный пальцы, — но даже за тридцать тысяч в нашей деревне можно и дом двухэтажный построить, и ребенка вырастить, включая садик и учебу в средней школе.

Ван Чанчи словно ударили током в сердце, потому как, заговорив об учебе ребенка и строительстве дома, Сяовэнь попала в его уязвимое место. И все-таки он колебался. Бессознательно потирая правой рукой свое причинное место, он сказал:

— А вдруг у меня это временно, вдруг через несколько дней все восстановится?

— Что за чушь ты несешь? Я уже тысячу раз его мяла, и никакой реакции.

— Неужели ты даже не надеешься, что с ним все будет в порядке?

— А к чему мне пустые надежды? Тут важна четкая позиция. Уже больше месяца, как ты выписался из больницы, если прямо сейчас не потребуешь компенсацию, то потом руководство просто забудет об этом деле.

— Ну а если по чистой случайности у меня все придет в норму, разве я не стану аферистом?

— Как вата может превратиться в железо? У нас такой случай подвернулся, а ты все что-то мешкаешь.

Ван Чанчи был не в восторге от того, что его горе превратилось в предмет для бизнеса. Он повернулся к Сяовэнь спиной. Он не верил, что его случай настолько безнадежен, поэтому в вопросе о компенсации активности не проявлял. Ему казалось, что пока он не требует денег, у него остается хотя бы ниточка надежды, и наоборот, как только он начнет их требовать, и мало того, если вдруг их получит, — выздоравливать ему будет уже совестно. Поэтому как ни уговаривала его Сяовэнь, он так и не попросил у начальства денег за свое увечье. Более того, он несколько раз втихаря сходил в клинику, где занимались мужскими проблемами, и там ему выписали целую кучу лекарств. Он их спрятал и в тайне от Сяовэнь принимал, каждый раз чувствуя себя виноватым, словно он, не делясь, втихаря съедал какое-то лакомство. С момента лечения прошло больше половины месяца, но его орган оставался мягким, как вата. На душе у него было совсем паршиво, тем не менее он не сдавался, поэтому обратился к врачу традиционной медицины, который выписал ему кучу китайских лекарств. Эти лекарства следовало заваривать, что вызывало недовольство Сяовэнь. Каждый вечер после ужина Ван Чанчи начинал готовить для себя снадобье. Запах целебных трав вырывался через отверстие в крышечке глиняного чайничка, заполняя всю квартиру и пропитывая все вокруг, включая даже постель и одежду. Сяовэнь, зажимая нос, говорила:

— Эти травы действительно тебя вылечат?

— А зачем я, по-твоему, их принимаю? — отвечал Ван Чанчи.

— Да тебя всего лишь хотели надуть, — холодно усмехалась Сяовэнь.

Ван Чанчи и сам так думал, но если всех докторов считать за шарлатанов, а все лекарства — за подделку, то у него пропадет всякая надежда. После приема китайских лекарств прошло десять с лишним дней, но никакого эффекта они не принесли. Однако Ван Чанчи не отчаивался. Он решил, что проблема не в лекарствах, а в их недостаточных дозах. Тогда он увеличил дозу и теперь взахлеб заглатывал свое варево, от чего Сяовэнь покрывалась гусиной кожей, словно лекарство принимал не Ван Чанчи, а она сама. Всякий раз перед тем, как выпить снадобье, Ван Чанчи, чтобы не раздражать своими звуками Сяовэнь, просил ее заткнуть уши. И она открывала их только тогда, когда тот выпивал лекарство. Днем он наливал настой в пластиковый термос и брал с собой на стройку. Лю Цзяньпин, заметив, что Ван Чанчи принимает лекарство, похлопал его по плечу и сказал:

— С каким бы аппетитом ты не пил это лекарство, оно тебе все равно не поможет. Лучше решительно потребовать компенсацию.

Ван Чанчи в ответ мотал головой, да так рьяно, что было слышно, как хрустит его шея.

Как-то раз Ван Чанчи получил квитанцию о денежном переводе. Деньги пришли от Ван Хуая, на бланке была указана сумма в одну тысячу юаней, а в пункте отправления значилась почта уездного городка. Эта хлипкая бумажка легла в руки Ван Чанчи таким грузом, что у него тотчас заныли от боли пальцы. С момента своего отъезда в город сам он не отослал в родную деревню ни фэня[20], зато деньги пришли в город, что выглядело более чем смешно. Ван Чанчи нашел на стройке укромное место и молча выплакался, после чего отослал полученные деньги обратно, прибавив к ним еще одну тысячу. А спустя десять дней он получил от Второго дядюшки такое известие: «Месяц назад твои родители покинули деревню и сказали, что поехали жить к тебе в город. Я понял, что они еще не с тобой, только когда получил твое письмо и перевод…»

Ван Чанчи словно обухом огрели по голове, это было даже похлеще, чем когда он свалился со строительных лесов. В тот вечер он вернулся домой с совершенно пустыми руками, забыв взять с работы даже свой паек и термос с настойкой. Пока Ван Чанчи уединился в туалете, Сяовэнь, почуяв неладное, обшарила все его карманы и в итоге нашла письмо от Второго дядюшки. Она перечитала его дважды и, в целом поняв содержание, подошла к туалету и хлопнула по двери. Та оказалась не заперта. В туалете Ван Чанчи просто стоял, он не справлял нужду и не умывался, похоже, он зашел туда, чтобы просто побыть одному. Тогда Сяовэнь, подняв перед ним письмо, заявила:

— Я знаю, где они.

Ван Чанчи хотел все сохранить в тайне от жены, а тут оказалось, что она знает даже больше, чем он. Он вышел из туалета и, отняв у нее письмо, сказал:

— Все равно ничего не понимаешь, зачем берешь?

— Они наверняка попрошайничают в уездном городе.

Ван Чанчи ударил ее по губам. Но она, вместо того чтобы замолчать, продолжала:

— У них нет других способов заработать, кроме как просить милостыню.

— Это чушь!

Только заметив, как изменился в лице Ван Чанчи, Сяовэнь поняла, что наговорила лишнего. Но сдержаться она никак не могла. Она словно обнаружила чужой недостаток, молчать о котором было невтерпеж.

— На самом деле ничего в этом зазорного нет, — добавила она. — По крайней мере они могут себя прокормить, а это всяко лучше, чем сидеть дома и ждать, когда пироги посыплются с неба.

— А может, они продают доуфу? — заикнулся Ван Чанчи. — Ты ведь знаешь, какой белый и нежный доуфу делает моя мать.

— И где бы они взяли на это деньги?

— Заняли бы.

— Уж коли им Второй дядюшка ничего не давал, у кого им еще занимать?

Как же это было унизительно! Ван Чанчи переживал, что в уездном городе жили многие из его одноклассников и учителей, если они увидят, что его родители побираются, то проклянут не только его самого, но и его последующие поколения. Неудивительно, что у него горели уши, наверняка кто-то его уже костерил. Ван Чанчи бессознательно потрогал свои уши и едва не обжегся. После ужина он все еще чувствовал, что уши его не остыли, ему казалось, словно в него тычут миллионы пальцев со всего света. Решив наведаться в родные края, Ван Чанчи взял сумку и бросил в нее кое-какую одежду.

— Даже если ты приедешь туда, что ты сможешь сделать?

— Если я их найду, то попрошу вернуться в деревню.

— Там они ничего заработать не смогут, а без денег дом не построишь.

— Разве у нас нет денег? У нас их достаточно, чтобы они выстроили двухэтажный дом.

С этими словами Ван Чанчи открыл деревянный саквояж и вытащил сберкнижку.

— Если ты заберешь эти деньги, то как быть с ребенком? Ты ведь не разрешаешь рожать его дома.

Ван Чанчи теребил пальцами сберкнижку. Раскалившись от трения, и пальцы, и сберкнижка начали дрожать. Поколебавшись какое-то время, Ван Чанчи вернул сберкнижку на место. Тогда Сяовэнь сказала:

— А если ты поедешь к ним без денег, то к чему вообще ездить? Они дождутся, когда ты снова уедешь в город, и снова начнут просить милостыню.

— Как я, по-твоему, должен поступить? — спросил Ван Чанчи, расхаживая взад-вперед.

— У меня есть один вариант.

— Какой? — замер Ван Чанчи.

— Съезди, отдай деньги со сберкнижки родителям, но по возвращении сразу сходи к застройщику и потребуй компенсации. Так мы сможем и дом в деревне выстроить, и ребенка в городе родить.

Ван Чанчи этот вариант показался весьма разумным, но в глубине души он был решительно против такого развития событий. Кроме нежелания признавать свою физическую ущербность, он также страшился судебной тяжбы. Ему не хватало уверенности, чтобы судиться с богатыми и влиятельными, и, пожалуй, именно поэтому он принимал лекарства; заведомо зная, что они ему не помогут, он просто тянул время, только чтобы не требовать компенсации. Стоя перед ящиком, Ван Чанчи долго не осмеливался протянуть к нему руку, боясь, что сберкнижка еще не остыла.

33

Приехав в город своего уезда, Ван Чанчи стал обшаривать улицы в поисках Ван Хуая. Он обошел все людные места: вокзалы, кинотеатры, торговые площади, закусочные, пристани, не пропустил ни одной придорожной урны, ни одного пня или столба, но следов Ван Хуая так нигде и не обнаружил. Чем дольше он не мог найти отца, тем больше радовался. Ван Чанчи надеялся, что Ван Хуай все-таки не опустился до попрошайничества, что Всевышний даст ему другой ответ на то, куда запропастился отец. Однако на третье утро, когда Ван Чанчи оказался в десяти метрах от ворот Второй начальной школы, он вдруг заметил какую-то распластавшуюся ниц фигуру. Она показалась ему до боли знакомой. Когда-то такой высокий, такой крепкий, такой отважный, такой спокойный, такой достойный, такой мудрый, такой пропитанный по́том его отец сейчас словно дохлая собака, скорчившись, валялся на земле, весь в каких-то лохмотьях, заросший, со спутанными волосами, грязный от пыли. Перед его лицом стояла погнутая и облезлая железная чашка. Взрослые безразлично проходили мимо, лишь иногда кто-нибудь из детей, выпросив у родителей мелочь, бросал деньги в чашку. Бумажные деньги падали в нее бесшумно, зато монеты издавали звяканье, от которого у Ван Чанчи тут же сжималось сердце, хотя он находился через дорогу и не мог слышать этот звук. Поскольку народ двигался сплошным потоком, у Ван Чанчи не хватало смелости подойти к отцу; укрывшись под деревом, он наблюдал за ним издалека. Ван Чанчи крепился изо всех сил, но слезы сами текли из его глаз, и он то и дело их вытирал, мечтая лишь о том, чтобы вместе со слезами стерлась картина, которую он видел перед собой. Словно повинуясь какому-то шестому чувству, Ван Хуай поднял голову и посмотрел в направлении Ван Чанчи. Ван Чанчи увидел, каким черным и худым стало лицо отца, глаза уменьшились и запали, щеки заросли щетиной. Ван Чанчи ударился головой о ствол дерева: раз, другой, третий, — так, что стала осыпаться кора. Ван Хуай на какое-то время задержал на нем свой взгляд, но, не заметив ничего необычного, снова опустил голову. Во дворе школы раздался звонок на урок, поток пешеходов заметно сократился. Ван Чанчи вытер слезы, выскочил из-за дерева, подошел к Ван Хуаю и бросил в его чашку привезенные с собой двадцать тысяч юаней. Чашка, не выдержав такого груза, накренилась и, повалившись на землю, подкатилась прямо к рукам Ван Хуая. Словно от сильного укола, пальцы Ван Хуая задрожали. Он медленно поднял голову, ошарашенно глядя перед собой, словно на него направили луч света. И буквально в ту же секунду из его запавших глаз потоком хлынули слезы, все его лицо вмиг переменилось, и было непонятно, плачет он или смеется. Слезы вытекали из глаз и скатывались по дорожкам морщин, но, докатившись до середины лица, высыхали, точно их впитывала истосковавшаяся по дождю засохшая земля. Глядя на это истощенное, потрескавшееся от нехватки влаги лицо, Ван Чанчи, который только что старательно вытер свои глаза, снова почувствовал, как они наполнились слезами. Он присел на корточки, обнял Ван Хуая и позвал: «Па…» Этот зов словно пробил невидимую плотину слезных желез Ван Хуая, и поток слез вырвался на волю.

— Где мама? — спросил Ван Чанчи.

В ответ Ван Хуай показал в сторону небольшого переулка напротив. Ван Чанчи поднял с земли Ван Хуая и понес его к указанному месту. Он не ожидал, что Ван Хуай окажется настолько легким — легким, словно ребенок. Он не ожидал, что Ван Хуай окажется таким маленьким — маленьким, словно младенец. Но чем легче казался отец, тем тяжелее было Ван Чанчи; чем меньше казался отец, тем сильнее ныла душа Ван Чанчи.

Родители сняли в переулке ветхую хибару площадью в десять квадратных метров. На выходившем на улицу подоконнике в ряд стояли стеклянные бутылки, наполненные водой самых разных цветов и оттенков, полученных из выброшенных кем-то красок. Эти бутылки украшали подоконник словно причудливые цветы. Дверь в дом была широко распахнута. На ней висели сломанные ветряные колокольчики, и поскольку они уже покрылись ржавчиной, было понятно, что их просто где-то подобрали. В комнате стояла кровать, возле нее — инвалидная коляска, у самого окна примостилась печка, углы были завалены картонными коробками и всяким хламом. Ван Чанчи опустил Ван Хуая в коляску, после чего обернулся и тут же увидел вставшую в дверях Лю Шуанцзюй. Она почти полностью закрыла собой просвет, отчего ее очертания стали словно у золотистого колоска. Поскольку в комнате вдруг стало темно, то им было плохо видно друг друга. Ван Чанчи позвал: «Ма…» Она замерла и выронила из рук плетеный мешок. Ван Чанчи его подобрал. Она вытерла рукой уголки глаз. Ван Чанчи забросил мешок сверху на коробки.

— Ты вернулся, — произнесла она.

— Вернулся, — сказал Ван Чанчи.

Она, не переставая, вытирала слезы. Ван Чанчи передал ей несколько бумажных платочков. Она приложила их к лицу, и тонкая бумага тотчас размокла. Он завел ее внутрь и усадил на кровать. Она шмыгнула носом, убрала с лица остатки бумаги и стала внимательно изучать лицо сына.

— У тебя совсем желтая кожа, ты заболел?

— Нет, — ответил Ван Чанчи.

Тогда она пощупала его руки и снова спросила:

— И ничего не ломал?

— Ничего.

— Как Сяовэнь?

— Осталось всего два месяца до родов.

— С внуком все в порядке?

— В порядке.

— Ну тогда хорошо. Мама сейчас тебя накормит. — Хлопоча у печки, Лю Шуанцзюй стала жаловаться: — Идея просить милостыню принадлежала твоему отцу.

Месяц назад Ван Хуай втихомолку продал всех домашних куриц. Лю Шуанцзюй, вернувшись с поля, подумала, что кур кто-то своровал, поэтому поставила перед их клетушкой три благовонные свечи, подожгла немного жертвенных денег и приготовилась читать заклинания. Согласно древнему преданию, в которое деревенские верили, после возжигания свечей и чтения заклинаний вора непременно будет ждать возмездие. Самым большим наказанием, которое прочила Лю Шуанцзюй вору, были боли в животе, причем не обязательно, чтобы они довели его до больницы, лучше всего, чтобы он просто осознал свой проступок и потихоньку вернул кур обратно. Но не успела еще Лю Шуанцзюй раскрыть рот, как Ван Хуай положил перед ней горсть бумажных денег. При делении всей суммы на двенадцать как раз выходила цена за одну курицу. Лю Шуанцзюй, глянув на деньги, тут же все поняла и спросила:

— Продал так продал, но почему хотя бы одной не оставил?

Ван Хуай уставился вдаль. Гребень горы переливался разными оттенками зеленого, небесную высь рассекала стая птиц, золотым диском отсвечивало вечернее солнце. Лю Шуанцзюй погасила свечи и спросила:

— Онемел, что ли?

В ответ на это Ван Хуай, продолжая смотреть вдаль, словно имел огромные виды на этот мир, сказал:

— Вырученные деньги я хотел послать Чанчи.

Услышав это, Лю Шуанцзюй тут же смягчилась.

Через неделю Ван Хуай продал двух уже подросших свиней. Стоя перед пустым свинарником, Лю Шуанцзюй всплакнула и спросила:

— И что дальше, продашь меня?

— Посмотри на мои ноги, — ответил Ван Хуай.

Лю Шуанцзюй, глянув на его ноги, заметила, что они еще сильнее похудели, теперь его голень можно было обхватить одной рукой, да и бедро, впрочем, тоже. Лю Шуанцзюй долго изучала его конечности, но так и не смогла понять, почему он продал свиней. Между тем Ван Хуай продолжал:

— Куда делись мои ноги? Их съело время. А куда делось время? Его разбазарил я. Если я и дальше буду бездействовать, то так и подохну в этой дыре. Здешний хлеб и скот ничего не стоят, даже человеку тут грош цена, я бы здесь ни на минуту не задерживался.

Лю Шуанцзюй, привыкшая к подобным жалобам Ван Хуая, подумала, что это просто очередные его выкрутасы. Она не ожидала, что он на полном серьезе примется собирать вещи. Одежда Ван Хуая, а также документы и деньги хранились в деревянном ящике, который для удобства стоял прямо у кровати. Но с того момента, как Ван Хуай начал паковать сумку, Лю Шуанцзюй переместила ящик на комод, а также поменяла на нем замок. Так что теперь без помощи Лю Шуанцзюй Ван Хуай, как ни старался, до ящика дотянуться не мог, уже не говоря о том, чтобы открыть замок и что-нибудь оттуда взять. Свой стаканчик с зубной щеткой и тому подобную дребедень он уже упаковал, а вот самое важное — одежду и документы с деньгами — нет. Лю Шуанцзюй каждый день продолжала ходить в поле, где пропалывала сорняки и занималась рассадой, ведь выжить они могли только за счет земли.

Ван Хуай по отдельности приставал то к Лю Байтяо, то к Ван Дуну с просьбой спустить ящик с комода. Но те только качали головами и говорили, что Лю Шуанцзюй их предупредила: кто будет пособничать Ван Хуаю, того она проклянет так, что мало не покажется, будет жить хуже собаки. Ван Хуай холодно усмехнулся: «Ну, с такими-то мыслями неудивительно, что вы нищие. А я вслед за Чанчи поеду за счастьем в город, он сейчас разбогател, у него появились перспективы». Однако, как бы Ван Хуай ни превозносил Ван Чанчи, Лю Байтяо и Ван Дун к ящику так и не притронулись. Ван Хуай понял, что кроме него самого ему никто не поможет. Тогда он отыскал бамбуковый шест и стал потихоньку двигать им ящик. Каждый день он двигал его совсем по чуть-чуть, надеясь, что в один прекрасный день все-таки стащит его вниз. Но пока Ван Хуай его двигал, он осознал одну вещь: пусть даже он спустит этот ящик, пусть даже взломает замок и достанет деньги, все равно это будет лишь один шаг на трудном пути. Без посторонней помощи ему все равно не добраться до трассы. И если Лю Шуанцзюй не составит ему компанию, то, даже добравшись до трассы, он без жены все равно потом не справится. Поэтому Ван Хуай изменил свою стратегию и заговорил по-другому:

— Я тут вот чего подумал. Сяовэнь уже на пятом месяце. У нее это первая беременность. Чанчи впервые выступает в роли отца. Они оба еще сами как дети, мало того, что им не хватает средств, им еще не хватает помощников.

После таких речей Лю Шуанцзюй стала мыслить шире. Ее взор устремился за горы, она словно увидела Чанчи и Сяовэнь и даже своего внука в ее животе. А Ван Хуай продолжал:

— Даже собаки и те учат своих детей ухаживать за потомством, а мы все-таки люди. У Сяовэнь еще не было материнского опыта, поэтому ты должна поехать в город и научить ее этому.

Лю Шуанцзюй мучилась три дня, пока Ван Хуай продолжал ее обрабатывать:

— Мы не можем изменить свою судьбу, но у внука такая возможность есть. Если наш внук благополучно явится на свет и будет расти здоровым, то нам ради этого и мусор собирать не зазорно.

Лю Шуанцзюй, слушая все это, наконец-то открыла ящик. Свои кукурузное и рисовое поля она оставила на попечение Второго дядюшки и его жены, а сама вместе с Ван Хуаем отправилась в город. В тот день Второй дядюшка вместе с Лю Байтяо, подняв коляску с Ван Хуаем, шли впереди, а Лю Шуанцзюй с заплечной корзиной поспешала за ними. Всю дорогу Лю Шуанцзюй то и дело оборачивалась назад, и пусть деревни уже не было видно, она все равно норовила повернуться в ту сторону. А вот сидящий в коляске Ван Хуай головы ни разу назад не повернул — похоже, он не испытывал никакой грусти, словно его дом находился не позади, а впереди.

Когда они добрались до уездного городка, план Ван Хуая изменился. Все деньги он держал у себя, взяв финансы под свой контроль, и таким образом не давал Лю Шуанцзюй возможности ни поехать в город к Ван Чанчи, ни возвратиться обратно. Лю Шуанцзюй вдруг ощутила себя заложницей и поносила Ван Хуая как последнего мошенника. Тогда Ван Хуай сказал:

— Ты думаешь, Ван Чанчи и правда разбогател? Если мы заявимся к ним с пустыми руками, то не только им не поможем, но станем для них обузой.

— Так на кой ляд ты принудил меня уехать из деревни?! — возмутилась Лю Шуанцзюй.

— Я все подсчитал: до родов Сяовэнь у нас остается еще три с лишним месяца, а за это время мы можем быстренько подзаработать деньжат в уездном городке…

— Твой отец опозорил всех: и семейство Ванов, и семейство Лю, и семейство Хэ. Когда я выходила на улицу, мне казалось, что все нас знают, от стыда я не знала, куда зарыть свою голову, — жаловалась Лю Шуанцзюй, хлопоча у печки. Она была настолько возмущена, что даже забыла посолить стряпню.

34

Ван Чанчи пришлось извести целый кусок мыла, чтобы начисто вымыть Ван Хуая. Скорее всего, Ван Хуай был не настолько уж грязным, просто Ван Чанчи казалось, что для приведения Ван Хуая в надлежащий вид требовалось не меньше целого куска мыла. После купания он переодел отца во все чистое и покатил его на улицу. По дороге Ван Хуай не отставал от него с вопросами: «Мы отправились на автовокзал? Но почему мы тогда не взяли твою мать? Может, ты хочешь пригласить меня выпить? Неужели ты везешь меня в крематорий? Куда мы снова свернули? Похоже, ты хочешь прикупить мне одежду? Не похоже. Неужели ты собираешься сдать меня в отделение полиции? Да нет. Тогда ты везешь меня к отцу Хуан Куя…» Ван Чанчи не издавал в ответ ни единого звука, пока не подвез отца к дверям парикмахерской на улице Сяохэцзе. Увидав парикмахерскую, Ван Хуай осекся и сказал:

— Чанчи, я сделаю что угодно, но вот стричь себя не позволю. Мои волосы — это как атрибут актера, это как товарный знак или вывеска, без них у меня не будет никакого дохода.

— То есть ты всю жизнь настроен попрошайничать? — заметил Ван Чанчи.

Ван Хуай взялся за ручной тормоз, его коляска заскрежетала, оставив на асфальте два черных следа.

— Ты ведь понимаешь, что такому, как я, в деревне уже не заработать, — сказал Ван Хуай, опустив голову.

— А кто тебя просит зарабатывать?

— Мы не можем во всем полагаться на тебя. Я поступаю так, чтобы хоть как-то облегчить твою ношу.

— От этого моя ноша только тяжелее. Ведь как ты учил меня в детстве? Лучше помереть с голоду, чем просить милостыню.

— Тогда я еще мог сохранять свое достоинство, а вот сейчас…

— А что сейчас? Разве тебе совсем нечего положить в котел?

— Я не хочу признавать, что ни на что не годен, хочу обеспечивать себя сам.

— Как бы трудно ни было, но жить за счет милостыни нельзя.

— Это… как раз то, что я хотел сказать тебе.

— Тогда почему ты не хочешь стричься?

— Свою никчемность я как-нибудь переживу, а вот потерю достоинства моего сына — нет.

— Пусть я приму тысячи невзгод, но я не позволю тебе терять лицо.

Тут Ван Хуай неожиданно поднял голову и полными слез глазами уставился на Ван Чанчи. В эту секунду они наконец-то осмелились посмотреть друг другу в глаза. Еще секунду назад один из них сидел с низко опущенной головой, а другой стоял, уставившись на речку, и оба они больше всего на свете боялись, что их взгляды пересекутся. А сейчас они жадно смотрели друг на друга, стремясь в закопченных лицах разглядеть светлые души.

— Чанчи, ты далеко пойдешь, — проговорил Ван Хуай.

В ответ Ван Чанчи вытащил отца из коляски и понес его в парикмахерскую. Удивительно, но его шаги вдруг замедлились, он шел, словно в замедленной съемке, и было непонятно, то ли он сомневается, то ли хочет подольше задержать Ван Хуая в своих объятиях.

После стрижки Ван Хуай вернул свой первоначальный облик и стал похож на себя прежнего. Всю дорогу назад он не переставал извиняться и повторял: «Чанчи, я тебя опозорил, я не достоин не только предков семьи Ван, но и ребенка, который родится…» И сколько они ехали по улице, столько Ван Хуай извинялся. Если раньше всегда именно Ван Чанчи просил прощения у Ван Хуая, то сейчас все поменялось, словно Ван Чанчи подчинил себе Ван Хуая. Однако никакого удовольствия от этого Ван Чанчи не испытывал. Он понимал, что тому, кто извиняется — легче, а тому, кто эти извинения принимает, наоборот, тяжелее. Чувствуя какую-то неловкость и смущение, он ускорил шаг, чтобы поскорее привезти Ван Хуая обратно. Лю Шуанцзюй продолжала сидеть в задумчивости у картонных коробок точно в такой же позе, в какой была, когда они уходили, — похоже, она просидела в таком положении больше часа. Ван Чанчи пришлось ее трижды окликнуть, прежде чем она вышла из ступора и произнесла:

— Чанчи, ты и правда хочешь заставить нас вернуться обратно?

— Неужели ты и дальше собираешься здесь перед всеми позориться?

— Жалобы есть не просят. На самом деле я уже понемногу привыкла.

— Привыкла подбирать мусор?

— Здесь я за месяц зарабатываю больше, чем за целый год, корячась в деревне. Ты глянь на все эти коробки, бутылки, журналы, газеты — им еще можно найти применение, я уж не говорю про лампу, ботинки, рисоварку, одежду, ватное одеяло и телевизор.

— Но ведь всем этим уже пользовались другие, даже думать об этом противно.

— Если бы мухи любили чистоту, то наверняка бы уже все передохли.

— Ты — моя мать, а не муха.

— Учитывая, как я живу, от мухи я почти ничем не отличаюсь.

— Тогда выходит, что я потомок мухи.

— Что за вздор! Ты чист. Думай о своем будущем, не нужно о нас заботиться.

— Но ведь я плоть от плоти вашей, как я могу о вас не заботиться?

Сердце Лю Шуанцзюй ёкнуло, эта фраза Ван Чанчи ее тронула. Она повернула голову в сторону Ван Хуая. Тот сказал:

— Возвращаемся. Слово «крестьянин» звучит не так ужасно, как «попрошайка».

— Но… — попробовала было возразить Лю Шуанцзюй, — крестьяне не обязательно живут лучше, чем попрошайки.

— Деньги — это еще не все, тут уже разговор о совести и об авторитете. Чанчи такой почтительный и уважительный сын. Неужели ты боишься, что он допустит, чтобы ты голодала и нищенствовала?

Лю Шуанцзюй, вздохнув, сказала:

— Я не ожидала, что после того, как мы отправили тебя в город, ты, подобно городским, возьмешь и отвернешься от нас.

— Ты все-таки знай меру, — оборвал ее Ван Хуай. — Почтительность и уважение ни за какие деньги не купишь.

Они избавились от утиля, собрали вещи, вернули ключ хозяину и поспешили на автовокзал. Когда пришла пора садиться в автобус, Лю Шуанцзюй спросила Ван Чанчи:

— Не хочешь съездить с нами?

Ван Чанчи помотал головой. На самом деле это расходилось с его истинным желанием. Ему очень хотелось хоть одним глазком взглянуть на родную деревню, о которой он грезил и днем и ночью, хотелось взглянуть на родной дом, на огород, на свинарник, на Второго дядюшку, на клен, на очертания гор и рисовые поля. А еще хотелось до отвала наесться домашней едой. Но возвратиться ему не позволяла совесть: он боялся, что деревенские распознают обман его отца и узнают, чем на самом деле занимались его родители. Двери автобуса звучно захлопнулись, сидящий в коляске Ван Хуай полностью исчез из вида. Но Ван Чанчи пока еще видел прильнувшее к окошку лицо Лю Шуанцзюй. Она так сильно прижалась к стеклу, что ее нос совсем сплющился, она словно хотела вырваться из плена. Автобус трижды просигналил о своей отправке и медленно тронулся в путь. Ван Чанчи смотрел на удаляющийся автобус, и на душе у него было хуже некуда.

Выйдя с вокзала, он подошел к авторемонтной мастерской и уселся на тот самый камень, на котором сидел в прошлом году. Там работал все тот же мастер, но своего бывшего ученика он уже не признал. Глядя вдаль на уходящую в горы трассу, Ван Чанчи представлял, как автобус проезжает мимо деревенек Мацунь, Цзяли и волостного управления, представлял, как Лю Шуанцзюй берет в доме у двоюродной сестры бамбуковые шесты и просит кого-нибудь помочь дотащить Ван Хуая, минуя водохранилище, сельсовет и чайную плантацию, до самого дома. Потом представлял, как Лю Шуанцзюй вытаскивает из кармана своих брюк ключ и отпирает покрывшийся ржавыми пятнами замок.

Постепенно стемнело, автомастерская закрылась, на улицах, словно два ряда свечей, один за другим зажглись фонари. Прежде чем уйти, мастер посверлил своим взглядом Ван Чанчи, но никаких результатов это действие не дало. Ван Чанчи подошел к хибаре, в которой жили родители. На подоконнике все еще красовались стеклянные бутылки с водой самых разных цветов и оттенков, на двери печально позвякивали покрытые ржавчиной ветряные колокольчики. Он почуял оставшийся от Ван Хуая запах, увидел перед домом еще не стертые следы ног Лю Шуанцзюй. Он обошел вокруг хибары, тяжко вздохнул, после чего положил обе руки на ее стену и с силой толкнул. Стена с треском обвалилась, подняв целый столб пыли. «Если бы они не уехали, — подумал Ван Чанчи, — то рано или поздно этот аварийный дом схоронил бы их под собой. Если бы сейчас я его не разрушил, то они, возможно, сюда бы вернулись и снова стали попрошайничать». А может быть, такому его поведению была совсем другая причина. Кто знает, вдруг он таким образом просто хотел похоронить этот мрачный период своей жизни? Или искоренить его из недр своей памяти?

А Ван Хуай в этот самый момент уже сидел у себя дома. К ним заявились Второй дядюшка, его жена, Чжан Пятый, Чжан Сяньхуа, Ван Дун, Лю Байтяо и другие, даже Гуан Шэн из соседней деревни — и тот пришел. Все они стали приставать с расспросами, как там да что, их интересовало, сколько зарабатывает Ван Чанчи, они справлялись о Сяовэнь, которая уже была на сносях… Лю Шуанцзюй угощала всех водкой, чаем, сигаретами, конфетами и печеньем. После нескольких рюмок Ван Хуай раскраснелся. Раззадорившись, он освободил на штанах пояс и, вытащив две припрятанные пачки денег, положил их на стол. Все вдруг уставились на деньги, в комнате воцарилась тишина. Лю Байтяо охрипшим от удивления голосом спросил: «Откуда у тебя такая уйма денег?» — «Чанчи дал», — ответил Ван Хуай. Все пораженно заохали, стали причитать, перебивая друг друга, и спрашивать: неужели Чанчи стал большим начальником? Ван Хуай лишь молча продолжал выпивать, и лицо его, расплывшись в улыбке, покрылось сплошной сеточкой морщин.

35

Ван Чанчи не собирался раздувать никаких проблем, а потому хотел предупредить всякое их появление заранее. Каждый день он исправно приходил на стройплощадку выкладывать стены, надеясь, что так будет всегда. Он ничего не хотел менять, и было бы здорово, если бы возводимое здание продолжало расти вверх вечно. Лишь бы только в его правой руке был мастерок, в левой — красный кирпич, а в ноздрях — едкий запах цемента, и тогда бы его жизнь напоминала отлитую арматуру, все в ней было бы надежно и крепко. Однако Лю Цзяньпин продолжал бить его по плечу, обзывая то трусливой черепахой, то земляным червем, то муравьем, то другими бесхребетными и трусливыми существами. Каждый раз, отчитывая его, Лю Цзяньпин вспоминал какую-нибудь новую тварь из мира животных. Во время обеда на стройке Ван Чанчи обычно брал свою порцию и садился в какой-нибудь безлюдный угол, чтобы, чавкая, поесть в свое удовольствие. Но Лю Цзяньпин, словно у него был встроен датчик GPS, всегда находил Ван Чанчи, где бы тот ни спрятался. Кроме того, что Лю Цзяньпин его отчитывал, он еще высказывал ему свои сожаления, замечая, что такой шанс, словно пук, долго вонять не будет. Тогда Ван Чанчи спрашивал, откуда у него такая уверенность. Лю Цзяньпин отвечал, что он уже трижды выигрывал дела такого рода и в каждом случае получал больше десяти тысяч юаней. Ван Чанчи ему не верил. Разумеется, у него были основания не верить, потому как еще совсем недавно на стройплощадке в уездном городке Лю Цзяньпин был рохлей, который таскался за Ван Чанчи хвостом, чтобы только поесть на халяву: каким же образом теперь он мог так сильно измениться? Как-то раз Лю Цзяньпин вытащил несколько измятых листков и показал их Ван Чанчи. Развернув их, Ван Чанчи убедился, что это были расписки от людей, которые доверили Лю Цзяньпину потребовать возмещения их убытков. Там стояли подписи и отпечатки пальцев, так что это не было похоже на подделку. Рассмотрев бумаги, Ван Чанчи вернул их назад и спросил Лю Цзяньпина, почему тот решил заниматься такими делами.

По словам Лю Цзиньпина, это произошло само собой. Заработную плату задерживают на каждой стройплощадке, с ним такое уже случалось пять раз, и когда у него не оставалось денег даже на пампушку, он шел прямиком к начальникам и угрожал им кулаком и палкой. Те изначально были неправы, поэтому стоило взять их за горло, как они начинали возмещать задолженности по зарплате. Поначалу Лю Цзяньпин прятался за других и ему перепадали лишь крохи, но спустя пару таких походов он осмелел. Почему он осмелел? Да потому что понял, что за убийство платят жизнью, а долги подлежат возврату, сотни лет народ живет по этим правилам. Так на каком основании тот, кому задолжали, вдруг должен бояться должника? Чем больше Лю Цзяньпин говорил, тем больше распалялся, словно сжимал в руках ключ от успеха. Ван Чанчи пришлось посмотреть на него другими глазами. В тот же вечер он составил доверенность, а на следующий день вместе с Лю Цзяньпином сходил в больницу за справкой об импотенции. Заполучив эти две бумаги, Лю Цзяньпин исчез со стройплощадки, сказав, что отправился на большое дело. Ван Чанчи все так же продолжал ходить на работу, но только теперь из рук у него то и дело валились на землю, рассыпаясь в крошку, кирпичи, да и стены выходили не такими ровными, и работал он все медленнее, смутно предчувствуя приближение беды.

В результате его вызвал к себе в кабинет подрядчик Ань и сказал, чтобы Ван Чанчи или прекратил свои фокусы, или убрался вон. От испуга у Ван Чанчи обмякли ноги, и он обмочился. Подрядчик Ань, глядя на низ его трепещущих штанин, сказал:

— Раз у тебя нет смелости, зачем вообще взялся за такое дело?

— Моей жене скоро рожать, ей даже на роддом не хватит, а ведь ребенка потом еще и кормить чем-то нужно, — ответил Ван Чанчи.

— Разве недавно тебе не возместили двадцать тысяч?

— Я все отдал родителям.

— Это не значит, что теперь можно заниматься шантажом.

— Думаете, что двадцать тысяч компенсируют мою импотенцию?

— А кто сказал, что ты импотент?

— Врач, — ответил Ван Чанчи, доставая копию справки.

Подрядчик Ань взглянул на бумагу и вызвал из соседней комнаты свою секретаршу Жунжун.

— Прощупай-ка его своей рукой, мне надо убедиться, настоящий он импотент или нет.

Жунжун была землячкой подрядчика Аня, а также его любовницей. Услышав от него такую просьбу, она тут же залилась краской.

— Ты сделаешь это или нет? — спросил Ань.

Жунжун отрицательно покачала головой.

— В таком случае завтра же можешь проваливать. Ты тут ешь и живешь за мой счет, а в критический момент отказываешь боссу в проведении экспертизы. Ты вообще хочешь еще здесь работать?

Жунжун резко выдохнула, словно хотела избавиться от стыда. Она взяла новые перчатки, но едва собралась их надеть, как Ань отобрал перчатки и сказал:

— Если дрочить в перчатках, то ни у кого не встанет.

Жунжун снова резко выдохнула, словно хотела избавиться от стыда, и подошла к Ван Чанчи. Тот чувствовал себя еще ужаснее, чем она. Двумя руками он прикрыл свою ширинку, трясясь от страха.

— Раз ты так боишься, — заключил Ань, — значит, никакой ты не импотент.

— Врачи меня уже проверяли, — ответил Ван Чанчи.

— Да брось, в наше время такую справку можно приобрести за пачку сигарет. Кто тебе поверит?

— Раз не веришь, проверяй!

С этими словами Ван Чанчи расстегнул ширинку. Жунжун потянулась туда руками. Ван Чанчи, отстранившись, спросил:

— Ты действительно сделаешь это? Мы ведь тут все из деревенских, неужели вы не можете проявить хотя бы каплю сочувствия?

— А кто установил такое правило, что все деревенские должны сочувствовать друг другу? — спросил Ань.

Когда Жунжун уже приготовилась рывком стащить с Ван Чанчи штаны, тот в последнюю секунду не дал ей этого сделать. Тогда Жунжун протиснула свою руку прямиком внутрь ширинки. Ван Чанчи истошно заорал, словно был на пороге смерти, словно в его штаны неожиданно залезла мышь. Эта мышь оказалась горячей, она стала метаться по его причинному месту вверх-вниз. Ван Чанчи был полон желания ощутить твердость, но сил на твердость у него не хватало. Он стыдливо повесил голову и сказал:

— Ань, если когда-нибудь я тебя убью, то знай — ты сам напросился.

Жунжун, сделав свое дело, вытащила руку обратно. Ань вопросительно уставился на нее. Она отрицательно покачала головой и направилась к раковине, где зачерпнула горсть стирального порошка. Пока она тщательно терла свои руки, вся раковина наполнилась пеной. Но сколько бы ни было пены, ей все равно казалось, что руки у нее все еще грязные. Тогда она зачерпнула еще одну пригоршню порошка, словно хотела стереть верхний слой кожи, чтобы почувствовать себя чистой. Ван Чанчи застегнул свои штаны и, не в силах вынести позора, подошел вплотную к подрядчику Аню и замахнулся для пощечины. Но в самый последний момент он включил кнопку «стоп» и пошел на попятную. Он еще никогда никого не бил, и сейчас у него не хватило на это смелости.

Выйдя за ворота стройплощадки, Ван Чанчи вдруг почувствовал, что между ног у него теперь абсолютная пустота, у него появилось ощущение, что это место ему натерли бальзамом «Звездочка»; там царила такая же пустота, как на открытом поле, по которому гулял холодный ветер. Он миновал одну улицу, потом другую, за все это время ноги его ни разу не соприкоснулись, словно их отрезали друг от друга, навечно оставив между ними прорытый морской канал. Ван Чанчи, не останавливаясь, шел и шел, словно только в ходьбе мог еще почувствовать некоторое единство своих ног. Он продолжал шагать вперед, пока не пришел к тому месту, где проживал Лю Цзяньпин. Ван Чанчи постучался, Лю Цзяньпин, на удивление, оказался дома. Он пригласил Ван Чанчи пройти внутрь. Лю Цзяньпин жил в двухкомнатной квартире площадью в тридцать квадратов с кухней, санузлом и маленьким балконом. Дом был старый, но стены в квартире сияли белой краской. В гостиной висела небольшая книжная полка, на которой стояло больше десятка книг, все по юриспруденции. Чайный столик украшала цветочная композиция, и хотя цветы были искусственные, на них не было ни пылинки. На окнах, кроме тюля, висели еще и портьеры. Постель в спальне была аккуратно заправлена, с двух сторон у изголовья кровати стояли небольшие тумбочки. На левой лежала корешком вверх раскрытая книга, тоже юридического содержания. Только сейчас Ван Чанчи стало очевидно, что Лю Цзяньпин ушел далеко вперед. Он уже не был простым мигрантом, приехавшим на заработки, теперь он поднялся до уровня посредника по выплатам компенсаций. И на стройплощадку он устроился не ради подработки, а ради поиска клиентов, другими словами, чтобы разведать, кто нуждается в его услугах.

— Тебе не стоит завидовать, все это мне досталось дорогой ценой.

С этими словами Лю Цзяньпин стал закатывать на себе одежду, поочередно обнажая шрамы на руках, спине и ногах.

— Ножевых ранений, переломов и ссадин у меня не мало.

Тогда Ван Чанчи тоже приподнял рубаху, показывая на оставшиеся на животе шрамы от ножа, потом похлопал себя между ног и сказал:

— Ко всему этому еще можно добавить две переломанные ноги моего отца.

— Если нам раздеться, все мы окажемся похожи, — заключил Лю Цзяньпин.

Из-за похожих увечий доверие Ван Чанчи к Лю Цзяньпину возросло. Опять-таки книги по юриспруденции вызвали у него дополнительное уважение. Ван Чанчи взял одну из книг, по инерции перелистал ее, не вникая ни в один из иероглифов. И цветочная композиция, и сам Лю Цзяньпин обрели какие-то нереальные очертания, в голове Ван Чанчи крутились лишь кадры только что пережитого позора. Тут Лю Цзяньпин сказал:

— Твой босс скользкий, словно вьюн, я уже дважды прижимал его к стенке и каждый раз он изворачивался. Боюсь, получить от него деньги будет сложнее, чем вырвать перо у летящей птицы.

— Как бы трудно это ни было, ты должен мне помочь, пути назад уже нет, — ответил Ван Чанчи.

— Его можно выманить, только если ты изобразишь самоубийцу.

— Мой отец уже как-то показывал такой трюк, в итоге кроме инвалидности ничего не заработал.

— Это тебе не деревня, тут, если повезет, такая новость появится в СМИ. Ты не смотри, что начальники обычно корчат из себя невесть что, едва они сталкиваются с публичным обвинением, они тут же готовы обмочиться.

Но Ван Чанчи лишь помотал головой:

— Лучше придумать что-нибудь другое. Если я вдруг соскользну и разобьюсь, мою семью ждет полный крах. На мне, с одной стороны, старики, с другой — еще не родившийся малыш, это слишком рискованно. Ведь ты изучаешь законы и право, почему бы тебе не попробовать действовать в этом ключе? — С этими словами Ван Чанчи поднял книгу, которую держал в руках.

Лю Цзяньпин лишь холодно усмехнулся:

— Ты полагаешь, что я в этом и правда разбираюсь? Это все так, для апломба, такие, как мы, на безобразия можем отвечать лишь безобразием. Проще говоря, надо платить той же монетой, действовать по букве закона здесь бесполезно.

— Но как можно не считаться с доводами?

— Доводы — это хорошо, но сперва за них нужно заплатить. На тебя обратят внимание только тогда, когда ты внесешь задаток. Допустим, мы выиграем тяжбу, но нескольких десятков тысяч все равно не хватит, чтобы заручиться поддержкой чиновников. Когда придет время, ты получишь приговор, доказывающий твою правоту, а за все твои хлопоты заработаешь просто скрепленную печатью бумажку. Это то же самое, что какая-нибудь почетная грамота вместо денежной награды.

Ван Чанчи погрузился в молчание. Через некоторое время он аккуратно положил книгу на место и осторожно спросил:

— А есть еще какой-нибудь способ?

— Есть, — ответил Лю Цзяньпин, — но решишься ли ты?

— Может, и решусь.

— Речь о похищении.

Ван Чанчи снова погрузился в молчание. Выдержав долгую паузу, он наконец сказал:

— Тут бы пригодилось оружие.

— Да ты бы и с оружием сдрейфил. Знаешь, кто у вас там главный начальник?

Ван Чанчи отрицательно мотнул головой.

— Линь Цзябай.

— Снова он? Он уже оставил людей без зарплаты в уездном центре!

— Ты знаешь, кто убрал Хуан Куя?

— Неужели он?

— Поскольку в это дело вмешался отец Линь Цзябая, полиция ничего с ним не сделает.

— А за что он убрал Хуан Куя?

— Возможно, Хуан Куй слишком много знал.

— Тогда, твою мать, я рискну! — Ван Чанчи вдруг так сильно повысил голос, что Лю Цзяньпин вздрогнул.

36

Проснувшись рано утром, Ван Чанчи сначала хотел поваляться в кровати, но поскольку в семь часов уже сработал его биологический будильник, спать ему больше не хотелось, и он не спеша поднялся. Будь это в обычное время, он бы уже носился как сумасшедший, одевался бы, чистил зубы, умывался, собирался, потом, словно гонщик, вылетел бы из дома и помчался вниз, к закусочной, там задержался бы на секунду, чтобы купить две пампушки, и погнал бы дальше, на стройплощадку. Однако сейчас, он, похоже, перегорел, ему больше никуда не хотелось бежать, он сидел, словно приклеенный к простыне, и не двигался, точно застывшее изваяние.

Спустя час проснулась Сяовэнь. Ван Чанчи по-прежнему сидел на кровати.

— Сколько времени? — спросила Сяовэнь. — Ты еще не ушел?

Ван Чанчи ее словно не слышал, он даже не моргнул. Вдруг Сяовэнь хлопнула себя по лбу и сказала:

— Слушай, какая же я идиотка, чуть не забыла, что сегодня у тебя трюк с самоубийством.

Ван Чанчи по-прежнему сидел, не шелохнувшись, похоже, он перестал даже думать. Сяовэнь встала, разогрела рисовую кашицу, пожарила яичницу, после чего несколько раз подряд позвала мужа. На седьмой-восьмой раз он наконец поднялся с постели, почистил зубы, умылся и сел завтракать. Сяовэнь сказала:

— Помни, что все это лишь игра, наша цель — выманить змею из норы, не смей повторить прыжок своего отца.

Ван Чанчи не проронил ни звука. Сяовэнь продолжала:

— Наверху ветрено, оденься теплее, слишком высоко не лезь и долго там не торчи. Как только заберешься на леса, пока никто не видит, привяжи себя веревкой, главное — не сорвись.

Сказав это, она вытащила бечевку. Бечевка была примерно метр длиной, толстая и крепкая, с крюками на обоих концах.

— Ты где ее взяла? — спросил Ван Чанчи.

— Купила, — ответила Сяовэнь. — Такое можно найти у каждой стройплощадки. Там еще продают разные плакаты типа: «За полученное увечье требую возмещения!», «Если не заплатишь деньгами, заплатишь внуками и сыновьями!», «До празднования Нового года просим отдать зарплату народу!», «Должник, имей смелость показаться на глаза!». Там есть все, что пожелаешь, и от покупателей нет отбоя, этот бизнес вот-вот превратится в отдельную отрасль.

Когда Ван Чанчи вышел за порог, первой его мыслью было взять и удушить этой бечевкой Линь Цзябая, однако эта мысль развеялась, подобно пару от пампушечных решеток в уличной закусочной. Ван Чанчи три дня бродил по периметру стройплощадки, не находя смелости залезть на строительные леса. Каждый вечер он обессиленный возвращался домой, чувствуя себя бесконечно виноватым перед Сяовэнь. И хотя Сяовэнь его не упрекала, ее недовольство слышалось и в том, как порывисто она мешала овощи на сковородке, и в том, с каким шумом расставляла тарелки, и в том, с каким раздражением она мылась, — даже вода из-под крана лилась у нее с более мощным напором. Ван Чанчи будто сидел на иголках, ему не хотелось находиться дома. На вечер четвертого дня он снова с опущенной головой вернулся домой, где кроме Сяовэнь обнаружил еще одного человека. Кто же это был? Он никак не мог вспомнить. Напрягая изо всех сил память, Ван Чанчи вдруг смутно осознал, что это Лю Цзяньпин.

— Ну как, забрался на леса? — спросил он.

— Нет, — ответил Ван Чанчи.

— А как же ты собираешься получить компенсацию? — спросила Сяовэнь.

— Мне нужно действовать как-то иначе, чем мой отец.

— Все остальные методы могут иметь печальные последствия: или прольется чья-то кровь, или не досчитаешься денег. Все это сложно и к тому же противозаконно, зато шоу с суицидом никому не повредит, разве что вынудит начальника предпринять какие-то действия, — сказал Лю Цзяньпин.

— Нынешние начальники никого и ничего не боятся, их не испугает никакой суицид, — ответил Ван Чанчи.

— А что, если к тебе присоединюсь я? Вместе мы — сила, — предложил Лю Цзяньпин.

— Я не хочу повторять за отцом.

— Есть вещи, которые приходится делать, хочешь ты того или нет. Ты ведь не можешь, к примеру, взять и перестать отбивать поклоны перед предками? — вмешалась Сяовэнь.

— В сферу выбивания долгов сложно привнести что-то новое, тут лучше всего действовать традиционными методами.

— Я не хочу повторяться, — стоял на своем Ван Чанчи.

Спустя несколько дней он наконец придумал нечто совершенно новое, и это привело его в такое возбуждение, что он всю ночь не сомкнул глаз. Пока он рос, на всех его поступках, больших и малых, ощущалось влияние отца, и только сейчас он придумал нечто оригинальное в своем роде. Может быть, он преисполнился такого энтузиазма именно потому, что его идея ничем не повторяла идеи отца. Разумеется, она не возникла из ниоткуда, она стала плодом тщательных наблюдений и учитывала реальное положение дел. Прежде всего, он записал телефон строительной компании, который был указан на рекламе стройплощадки. Затем, представившись богатым клиентом, он позвонил туда из телефонной будки, уточнил, где эта компания находится, после чего заявился по указанному адресу. Под видом земляка Линь Цзябая он специально заговорил на диалекте, надеясь, что его к нему пропустят, но охранник его не пропустил. Выждав два дня, Ван Чанчи снова заявился в компанию, но теперь уже под предлогом, что у него там есть одно дело. Охранник принялся уточнять, что у него за дело. Ван Чанчи не смог быстро найтись с ответом и его снова не пропустили. На третий раз он сказал, что ищет некоего Лао Дэна. Охранник попросил назвать полную фамилию и имя сотрудника, и тогда Ван Чанчи выпалил первое, что пришло ему в голову: Дэн Дэчжи. Охранник никого не нашел под таким именем и снова выпроводил его. После трех визитов подряд Ван Чанчи, разумеется, уже всем намозолил глаза, поэтому шанса проникнуть в компанию у него не осталось.

Тогда Ван Чанчи устроил неподалеку от офиса компании засаду и выяснил, что Линь Цзябай каждое утро приезжает на работу на черном автомобиле, номерной знак которого содержит пять «восьмерок»[21]. Когда машина проезжала мимо, Ван Чанчи отделяли от Линь Цзябая всего каких-то пять метров, однако на этих пяти метрах располагалась преграда в виде окна машины. Они словно находились в двух разных мирах, между которыми был возможен лишь зрительный контакт, словно одного из них просто показывали по телевизору. К тому же на этом небольшом расстоянии друг от друга они находились лишь миг. Между тем вход в офис преграждали турникет и охранник, где Ван Чанчи явно ничего не светило. Тогда он отошел на пятьсот метров в направлении, откуда обычно приезжал Линь Цзябай, и там обнаружил перекресток, рядом с которым находился полицейский участок Дунбаолу.

Утром в девять часов двенадцать минут Ван Чанчи с ужасным грохотом приземлился прямо на капот машины Линь Цзябая. Он свалился на нее словно какой-нибудь труп с неба, вынудив Линь Цзябая тут же остановиться. Поскольку Ван Чанчи сильно ударился переносицей о лобовое стекло, его пронзила такая дикая боль, что в висках его нестерпимо застучало, а барабанные перепонки грозили вот-вот разорваться, он даже подумал, что ему пришел конец, но, по счастью, резкая боль скоро отступила. Вокруг стали собираться прохожие, транспортное движение вмиг парализовало. Из полицейского участка выбежали двое полицейских, один из них занял место регулировщика, другой подбежал к Ван Чанчи. Между тем Ван Чанчи уселся на капот и вытащил плакат с надписью «Требую компенсации по причине производственной травмы». Зевак собиралось все больше, их крики и возгласы стали заглушать сигналы клаксонов. Полицейский, заикаясь, обратился к Ван Чанчи:

— Да-да-давай уже спускайся.

— Мне стоило больших усилий поймать его, если я спущусь, он тут же ускользнет, — ответил Ван Чанчи.

— Ты мне условия не выдвигай, для начала надо очистить дорогу, — распорядился полицейский.

Ван Чанчи двумя руками уцепился за выемку на капоте, в то время как полицейский начал стаскивать его за ноги. В результате Ван Чанчи соскользнул на землю, поцарапав подбородок о бампер и об асфальт.