1

Борис Николаевич Баринов встречался в японском ресторане со своим главным сообщником и помощником. Баринов был раздражен. Ему только что доложили по телефону о последней выходке сына. Вырастил дурака на свою голову! Стакана воды на старости лет не дождешься. Но единственный сын — это все-таки сын. Кровиночка, блин!

Поэтому со звонившим Баринов говорил со сдержанной ненавистью, так крепко стискивая корпус дорогущего мобильника в руке, что тот жалобно поскрипывал.

— Я не пугаю, но если с моим сыном что-нибудь случится, я вам всем головы поотрываю! — с нажимом подчеркнул он. — Да, советую это понимать буквально.

Он убрал телефон и попытался успокоиться. Куда там! Даже сердце прихватило. По сути, сын — это единственное больное место Баринова. В остальном дела его шли на удивление гладко. На радость ему и на зависть друзьям.

Собеседник попытался разрядить ситуацию.

— Не волнуйтесь, Борис Николаевич, я держу ситуацию под контролем.

Но это не помогло. Раздражение Баринова усугублялось еще и тем, что, имея имидж либерала, он просто обязан был любить японскую кухню. А он ее ненавидел. Особенно обычай жрать палочками. Палки-копалки дурацкие! Баринов вырос в приличной советской семье, поэтому из всех столовых приборов признавал лишь ложку. Он даже вилку с ножом презрительно игнорировал. А тут выдрючивайся, как клоун в цирке, пытаясь ухватить кусок сырой рыбы двумя карандашами. Да и сама жратва не лучше.

Баринов вздохнул тяжело, словно последний раз в жизни.

— Все у них, косоглазых, через одно место! Водка должна быть холодной, а закуска горячей! А у них все наоборот. Вот скажи мне, как там тебя…

Его собеседник сидел спиной к ярко освещенной стене из полупрозрачной рисовой бумаги, так что виден был лишь его силуэт.

— Я самокритично отзываюсь на кличку Оборотень, — усмехнулся он.

— Хрен с тобой, Оборотень, так Оборотень. Давай махнем за успешное завершение нашего грязного дела. С армянами, вроде, разобрались.

Они выпили. Баринов пил сакэ маленькими глотками, прикрыв глаза, всем своим видом изображая райское блаженство. Оборотень опрокинул в рот свою фарфоровую рюмочку без видимого удовольствия.

Речь шла о выселении армянских беженцев из гостиниц и общежитий, где те жили со времен Сумгаитского исхода. Баринов дал распоряжение Оборотню, и тот исполнил его в точности. Помещения освободили в рекордный срок, а населявших их людей выбросили на улицу.

Баринов, привычно скрывая отвращение, жевал лепестки сырой рыбы — то ли суси, то ли сасими. Некоторые по незнанию еще называют их «суши» и «сашими». Наливая сакэ в крохотные рюмки, он напомнил собеседнику:

— Я сунул тебя на хлебное место в президентскую комиссию не за красивые глаза. Помнишь, я говорил, что мне нужно протолкнуть в Думе новый закон об экстремизме? И в президентской команде его ждут. Ты обещал устроить для этого небольшое выступление где-нибудь в центре города.

— Будет вам выступление, будет и экстремизм, — Оборотень посмотрел на часы. — Уже, наверное, начали.

— Где?

— В самом центре. Улица Калашный ряд, почти напротив парламента. Небольшой фашистский погром.

Баринов скривился как от зубной боли.

— Ой-ой-ой!

— Что не так? — насторожился Оборотень.

— Место, — Баринов сокрушенно покачал головой. — Там у нашего кавказского друга Анвара в его модном магазине товара на миллион, — Баринов от волнения вцепился Оборотню в руку. — Я тебя умоляю, проследи, чтобы у него ничего не пропало. Можешь считать это моей личной просьбой. Не надо загонять в угол даже мышь, а тем более такую жирную черную крысу, как Анвар.

— Ладно, не волнуйтесь, — Оборотень с неприязнью стряхнул руку Баринова со своего запястья и достал мобильник. — Сейчас предупрежу своего человека, чтобы организовал охрану вашему человеку.

— Нашему, — с нажимом поправил Баринов.

Брезгливый жест собеседника ему определенно не понравился. Но он посчитал, что время для выяснения отношений еще не наступило.



Освобожденный от массивного корпуса гостиницы «Москва» центр столицы радовал глаз удивительным простором. От «Метрополя» до серого Дома на набережной за Москвой-рекой ничто не ограничивало перспективы.

«Уж если все сожгли и поломали, лучше бы так все и оставили, — подумал опер Крюков. — Получился бы роскошный сквер в самом центре города. Любимое место отдыха москвичей — сквер «Лужок».

Улицы вокруг были перегорожены. Именно здесь проводилось общегородское мероприятие, в котором руководство собиралось задействовать капитана Крюкова и его коллег.

Городские власти твердо взяли курс на проведение следующих олимпийских игр в Москве. По такому случаю решили возобновить практику трансляции спортивных игр на большие мониторы, установленные на главных городских площадях. Чтобы не позориться перед иностранцами, начали с малого. С внутренних чемпионатов. Сегодня должны были играть «Спартак» и «ЦСКА». Играли, кажется, в футбол. Крюков точно не знал, поскольку талантом болельщика не обладал вообще. Он предпочитал получать дозы адреналина бесплатно, вернее, на работе и за свою зарплату.

Площадь перед экраном монитора была поделена на две части цепью серых милицейских фуражек. По одну сторону разделительных турникетов колыхалась толпа красно-белых спартаковцев, по другую — красно-синих армейцев. Крюков с возвышения возле стеклянного купола подземного торгового центра окинул сборище грустным взглядом.

— И зачем мы здесь? Какая наша роль на этом празднике жизни? Тут ОМОН нужен, постовых в форме побольше. Казаки с пиками наперевес и нагайками пригодились бы.

Но милиции в форме оказалось немного. Вероятно, власти не хотели заранее дразнить и провоцировать болельщиков. Вместо этого решили внедрить в их ряды оперативников в штатском. Зачем? Крюков такую сложность не понимал.

Толпа перед большим экраном все росла. Напарник Крюкова — Мокеев, в отличие от него, был завзятым болельщиком.

— Может, передислоцируемся поближе к экрану? — предложил он.

Крюков пожал плечами.

— За каким хреном? Отсюда лучше видно.

— А если заваруха начнется?

— Тем более. Здесь безопаснее и есть маневр для организованного отступления.

Мокеев не отступал.

— Пойдем, потолкаемся. Что полезное услышим. Заодно и футбол посмотрим. У «Спартака», конечно, шансов мало, но чем черт не шутит?

Крюков решительно покрутил головой.

— Не пойду, ноги отдавят. Если приспичило, топай один. А я потом за тебя отомщу.

Мокеев сполз с перил и направился к толпе. Крюков увидел, как к нему подошел длинный парень.

Бритоголовый, в коротких камуфляжных штанах и куртке-бомбере. Крюков встречал его и раньше. Фамилия парня была Игнатов, кличка — Игнат. Когда-то он не изображал скинхеда, а был членом ореховской преступной группировки и стукачом Мокеева. Видимо, стукачом он так и остался. Он приблизился к майору, что-то сказал ему на ухо, после чего оба растворились в толпе. Крюков, как ни старался, не смог разглядеть Виктора среди множества людских голов.

Тем временем атмосфера в толпе накалялась. Заваруха все-таки началась после назначенного судьей пенальти. В чьи ворота? Крюков так и не понял. За что? Точки зрения сторон расходились, но преобладало мнение — потому что судья козел.

Толпа среагировала на забитый гол, как ученый бык на боевое красное знамя. Раздались яростные вопли. Внятно разобрать можно было только два слова: «мясо» и «конюшня».

Под «мясом», ясное дело, подразумевался «Спартак», под «конюшней» — «ЦСКА».

Постепенно от чисто спортивных аргументов — «кто хуже играть не умеет» — дискуссия плавно перешла на любимое поле — национальный вопрос.

Послышались серьезные обвинения.

— «Спартачи» — жиды! У вас ни одного русского в команде нет!

В ответ неслось.

— «Кони» — черные! Вас чечены купили! Под кавказцев прогнулись!

Оскорбления были нешуточными. После этого говорить стало просто не о чем, и стороны прибегли к обоюдному физическому насилию. Турникеты разлетелись, как мусор под порывом ветра. Редкую цепочку серых фуражек смели в мгновение ока. В небо над толпой взмыли пустые бутылки. Странно… К экрану со стеклянной посудой вроде бы не пропускали, а на самой площади напитков в стеклянной таре не продавали.

Бутылки на излете застучали по головам. Если бы у кого-то из собравшихся вдруг оказались мозги, он мог бы заработать сотрясение. Но таких, к счастью, на площадь вообще не пускали. Эти самые мозги и не пускали. Остальным удары с воздуха ущерба не нанесли, напротив, только раззадорили.

Враждующие партии сошлись врукопашную. Футболисты на экране вяло доигрывали матч, но на них уже никто не обращал внимания. Самые интересные события сейчас разворачивались не на экране, а перед ним.

Драка определенно удалась. Вперед продвигались отряды спартаковцев, смелых бойцов. Но и армейцы не ударили лицом в грязь. Своим лицом. Зато от всей души постарались вывозить мордами в грязи своих соперников.

Крюков безуспешно пытался отыскать взглядом в толпе Мокеева или кого-нибудь из своих. За Виктора опер не опасался, его заинтересовал бритоголовый Игнат.

Неужели и скинхеды успели подсуетиться? Обычно они сами использовали болельщиков в своих акциях, а тут получалось наоборот. Непонятно… И уж чего никак нельзя было ожидать от разобщенных и враждующих друг с другом фашистских группировок столицы — так это единой централизованной организации. Крюкову такая догадка очень не понравилась. Но ее следовало проверить.

Он направился в самую гущу битвы. Драки он не боялся. Больше того, любил повозиться под настроение. На подступах к эпицентру побоища на него выскочил паренек с бейсбольной битой в руках и ужасом в глазах. Его даже бить не пришлось. Бита как-то сама собой оказалась у Крюкова, а паренек помчался дальше, не разбирая дороги.

Крюков двигался в разъяренной, бушующей толпе осторожно, как среди зарослей крапивы. Биту он использовал не как орудие массового поражения, а скорее, как указку. Никого сам не бил, но если замечал атакующего, то коротким тычком палки направлял его в другую, безопасную для себя сторону. Чаще всего вниз, на асфальт.

Мокеев как сквозь землю провалился. И лысая башка Игната нигде не светилась. Других бритоголовых Крюков тоже пока не заметил. Неужели он ошибся насчет единой организации?

Не тут-то было. Со стороны Охотного ряда с развернутыми черными знаменами, украшенными православным крестом и портретом Сталина и Спаса Нерукотворного стройными рядами приближались защитники веры и отечества.

Сами они называли себя «архангелами», так как руководил ими Михаил Архангельский по прозвищу Миха Архангел. Из уголовников. Говорили даже, что он был вором в законе, но Крюков над такими баснями смеялся. Миху он знал не первый год как облупленного. Когда-то тот воровал иконы по деревням, не гнушался и применением силы, если хозяину удавалось схватить его за руку. За эту силу, а также за дерзость, с которой он ею пользовался, его главным образом и уважали.

Иконы Миха толкал иностранцам за валюту. Тогда-то он и попал в поле зрения Крюкова. Чистая валютная статья «восемь-восемь», не считая краж и грабежей. Но посадить Миху не удалось. Не дали «ребята с нашего завода». Оказалось, что Архангел давно и усердно стучит для КГБ. Продолжал ли он это плодотворное сотрудничество сейчас, Крюков не ведал, но подозревал, что старая дружба не ржавеет. Особенно, если ее подпитывают производственные отношения.

— С нами крестная сила! — дружно заорали «архангелы» и устремились в битву.

Они принялись лупить всех без разбора — как красно-белых, так и красно-синих. Но и те быстро сообразили, откуда ветер дунул, мигом перестроились и сообща ударили на нового врага.

Неожиданно перед Крюковым мелькнуло лицо Игната. Он был не один. За ним теснились бритоголовые пацаны в курточках без воротника — бомберах, коротковатых камуфлированных штанах и тяжелых ботинках. Многие шли с закрытыми лицами. На «архангелов» они не походили ни видом, ни идеалами и тут же вступили с ними в ожесточенную драку. У бритоголовых бойцов опер заметил нарукавные красные повязки с двумя перекрещенными молниями в белом кругу. Раньше такие символы носили фашисты не то в СС, не то в СД.

Крюков пересек площадь и пробился к милицейскому оцеплению возле парламента. Постовые с интересом наблюдали за побоищем, не проявляя при этом никакого желания вмешаться. Это была не их работа. К сфере их защиты относились депутаты-законодатели и кучка девиц легкого поведения, согнанных разгулявшимся народом со своих штатных рабочих мест.

Путанкам Крюков сочувствовал. Проститутки, особенно валютные, находились в сфере его профессионального внимания с приснопамятных времен застоя, когда никакой проституции в нашей стране как будто не существовало. Как и секса. При всем внешнем благополучии жизнь барышень легкого поведения отнюдь не напоминала сладкий сон на фоне бесконечного оргазма. Сегодня одна такая в норковой шубе гордо дефилирует мимо сыщика в двери Большого театра, а назавтра он читает в сводке происшествий, что любительницу оперы и балета нашли мертвой со следами насилия на прекрасном теле.

Крюков махнул служебным удостоверением постовым милиционерам, прошел за их цепочку и кивнул знакомым девчонкам. Они в ответ мило заулыбались. Крюков был ментом не вредным, кровь не пил, на субботники никого не таскал. Собственно, он вообще их услугами не пользовался. Ну, почти не пользовался, а исключения лишь подтверждали правило. Но всегда мог рыцарски прийти на помощь и сурово наказать не в меру жадного сутенера, клиента-отморозка или своего обнаглевшего коллегу. Такие вот у него были методы воспитания.

Помощь участницам куртизанского движения он оказывал без всякой задней мысли, но взамен зачастую получал такую информацию, какую и за большие деньги не купишь. Вот и сейчас одна из путанок, рослая каланча по кличке Маленькая Вера, загадочно подмигнула оперу и поманила к себе.

— Ты не Витю Мокеева ищешь? — спросила она с заговорщицким видом. — Он тут с какими-то скинами лысыми крутился. Еще до того, как большая драка началась.

Крюков видел, как Виктор удалился в сопровождении одного лысого — Игната, своего стукача. Почему же Маленькая Вера употребила множественное число?

— И много с ним было скинов? — спросил опер.

Маленькая Вера наморщила лобик.

— Кажется, трое. Или четверо. Трое парней и девка. Один такой длинный, совсем бритый. Под ноль.

«Это Игнат», — определил про себя Крюков.

— Другой — крепкий парень лет двадцати. Он не лысый, а просто коротко стриженный, одет в длинный кожаный плащ. А третьего я толком не разглядела. Он сзади держался, поближе к девке своей чумазой. Представляешь — эта бикса такая же бритая, как эти идиоты.

Всем своим видом девица выразила презрение к особам женского пола, которые болтаются с всякими бритоголовыми идиотами вместо того, чтобы соблазнять состоятельных мужиков.

— Куда они пошли? — спросил Крюков.

— В сторону Лубянки. Я их видела возле бутика «Дольче Анваро». И… не знаю, стоит ли говорить?.. Ты Клавку Шифер помнишь? В прошлом году путанила на Тверской. Крашеная крыска из Житомира, по депутатам работала. Так вот, она с ними отправилась. С этими бритоголовыми.

Теперь настало время напрячь память Крюкову.

— Она же вроде завязала путанить. Или я ошибаюсь? — припомнил он.

— Не ошибаешься. Замуж она собралась. Анвар на ней жениться обещал, представляешь?! Анвар! Почему так скромно — не Билл Гейтс и не Абрамович? Если врать, так уж с размахом!

Опер нахмурился.

— Говоришь, она за Анвара замуж собралась? И пошла в сторону анварова магазина с Мокеем и скинами? Забавное совпадение.

— Скины вроде ее провожали, а Витька сзади шагал. Будто следил, — пояснила уличная барышня.

— И на том спасибо.

Крюков перехватил поудобнее трофейный ударный инструмент и продолжил свой скорбный путь. Снова пришлось уворачиваться и отмахиваться от наиболее рьяных поединщиков. Вдоль улицы чадили подожженные хулиганами машины. Едкий черный дым вызывал резь в глазах и горле.

В нескольких метрах от Крюкова со звоном разбилась бутылка. Из нее вытекла вязкая тягучая масса и вспыхнула.

«А ведь это не просто бутылка с бензином, — подумал опер. — Самодельный напалм почище коктейля Молотова. И изготовлен явно не по «Поваренной книге анархиста». Квалифицированная работа».



Бутик с дурацким названием «Дольче Анваро» принадлежал Анвару. Вообше-то Анвару принадлежала половина столичных гостиниц и магазинов в центре города, но все через подставных лиц. Официально же он был владельцем лишь этого блестящего во всех отношениях магазинчика.

Пускали сюда не всех. На дверях торчали вальяжные мордовороты в недорогих темных костюмах и осуществляли фейс-контроль. Лиц со свиными рылами аккуратно отсеивали, вежливо объясняя, что нижний порог цен — на трусы, носки и прочую мелочевку — начинается с пятисот долларов.

Сейчас мордоворотам было не до высокомерия. Куда только подевалась их обычная надменность! Они с трудом отбивались от кучи наседавших «архангелов». Аккуратные черные костюмы были порваны в разных местах и покрылись пылью и грязью. Но и противникам досталось. Один валялся на асфальте без движения. А может, и без дыхания.

И все же положение мордоворотов выглядело незавидным. Численный перевес был на стороне противника. Они прижали охранников к дверям заведения. Но тут в тыл нападавшим ударила небольшая, но сплоченная группа. Бритые головы, высокие тяжелые ботинки-гриндерсы… Лица закрыты платками типа ковбойских или пионерских галстуков.

Крюков пригляделся внимательнее. Похоже, все трое его клиентов оказались тут. Игнат, которого опер узнал по одежке и широченным плечам. Другой, коротко стриженный пацан в кожаном пальто, замотал нос и подбородок белым шелковым шарфом. Третий, невзрачный, мог бы и не прятать морду. Такого снова встретишь — не узнаешь. И подружка при них. Она единственная из группы не прятала лица. «Ничего девочка, — подумал опер, — если отмыть ее и причесать. А для начала подождать, пока на бритой бестолковке волосики отрастут».

Предводительствовал нападавшими амбал семь на восемь. Этот скрывался под капюшоном с дырками для глаз. О нем Маленькая Вера не упоминала. Не заметила или он только что присоединился?

А вот Виктора Мокеева с ними не было. Крюков подумал, что тот может следить из укрытия за бритоголовыми. Знать бы только — зачем? И куда-то подевалась бывшая путанка Клавка Шифер, возомнившая себя будущей женой полубандита-полубизнесмена Анвара.

Со звоном разлетелось стекло витрины, и через пролом из бутика на улицу выскочили трое «архангелов». В руках одного из них был пластиковый пакет. Пакет зацепился краем за острый обломок стекла и порвался. Из него посыпался светло-серый порошок. Крюков замер в стойке охотничьей собаки. Неужели героин?

Тем временем к дверям бутика прихлынула новая толпа. Скинхеды вместе с охранниками успели раскидать «архангелов». Бритоголовый амбал обернулся к прибывшим и замахал руками.

— А ну стой! Кому, бля, сказано, по этой стороне ничего не трогать! Вон ларек с пивом — громи его!

Толпа замешкалась. Кто-то и в самом деле направился крушить ларек, но остальные продолжали топтаться на месте. Послышались отдельные выкрики.

— А пошел ты! А ты кто такой?! Мочи его! Нам скины не указ!

— Стой, это же сам Шварц! Я его сразу узнал!

— Да и фиг с ним! Что нам Шварц?! Мочи его! Ломай все!

Толпа замерла в нерешительности. Напряжение достигло максимума.



Из здания на противоположной стороне улицы за происходящими событиями наблюдал смуглый человек лет тридцати-сорока. Внешностью он напоминал молодого Омара Шарифа. В общем, помесь мачо и джигита. Он стоял у большого окна и говорил по мобильнику.

— Как обстановка, э?

— Хреново, Анвар, — доложил абонент. — Эти громилы вот-вот ворвутся в магазин. Часть товара уже «архангелы» уволокли. И девочка твоя нервничает. Сумка с сюрпризом у нее.

— Харашо! Уходи оттуда. У тебя три минуты.

Анвар посмотрел на часы. Секундная стрелка ползла по циферблату с черепашьей скоростью. Он перевел взгляд на толпу возле бутика. Она, похоже, увеличилась. Анвар в сердцах выругался и прошелся пальцем по кнопкам набора номера. Ему ответил молодой женский голос.

— Это я, э, — сказал Анвар. — Клавочка, золото мое, где ты?

— Я в бутике, в твоем кабинете! — почти кричала девушка испуганным голосом. — Тут какие-то бандиты ломятся! Зачем меня сюда привезли?

— Ты же сама хотела выбрать платье к нашей свадьбе! Слушай, золото мое, а сумка, которую я тебе передал, с тобой?

— Со мной. Я ее не выпускаю из рук. У нее молния сломалась, и она не расстегивается. Что там внутри?

— Сюрприз, — Анвар улыбнулся и добавил: — Не бойся, дорогая, за тобой уже поехали мои люди. Сейчас тебя заберут. — Он нажал звездочку на пульте, потом набрал еще несколько цифр.

Взрыв прозвучал сравнительно негромко. За шумом и гвалтом на площади его можно было бы и не расслышать. Но полыхнуло здорово. Анвар тяжело вздохнул. И Клавка ему нравилась, и убытки просто огромные. Но безопасность дороже.



Крюков замер. Вот уж чего он никак не ожидал, так это взрыва. Сразу после него внутри бутика начался пожар. Из разбитых окон повалил густой жирный дым. Толпа разбегалась от магазина в разные стороны.

На площадь выскочил автобус ОМОНа и резко затормозил. Из него горохом посыпались бойцы. Попадать под раздачу пряников Крюкову вовсе не хотелось, и он принялся размахивать милицейским удостоверением, как белым флагом. Тем временем к горящему бутику подлетели пожарные машины. Боевые расчеты принялись за дело, и в считанные минуты с огнем было покончено. Прибывшие медики в голубой форме МЧС принялись выносить из помещения убитых и раненых.

— Слушай, ты, вроде, из милиции? — старший спасатель вышел из взорванного магазина и взял Крюкова за рукав. — Что с мертвыми делать? Выносить или ждать следственную бригаду?

— А много их?

— Трое вроде.

Крюков почесал затылок.

— Лучше не трогать. Пойдем, посмотрим.

Внутри уже можно было дышать без противогаза, хотя едкий запах взрывчатки заставлял глаза слезиться. Взрыв произошел на втором этаже. Здесь все оказалось разрушено и опрокинуто. Стены помещения обгорели дочерна.

И первый же из убитых показался Крюкову знакомым. Точно, он самый, напарник Ибрагима, с которым тот приезжал забирать Барчонка. Он лежал в дверях, вероятно, хотел свалить до взрыва, но не успел.

Бывшая путанка Клавка Шифер так и не успела начать новую жизнь. Ее красивое тело было разорвано на куски. Голова отлетела в угол и теперь смотрела на опера удивленными глазами. Крюков поежился, хотя и повидал в жизни всякого.

— Эй, идите сюда! — позвал из небольшого коридорчика медик, держа в руках раскрытое красное удостоверение. — Тут ваш, майор милиции. Мертвый.

Крюков подошел медленным шагом. Он все еще надеялся на чудо. Ну, мало ли в Москве майоров милиции? Но чуда не случилось, худшие опасения подтвердились. За диваном лежал его напарник Виктор Мокеев. С залитой кровью головой.

«Интересно, за каким лешим его сюда понесло?» — подумал сыщик и спросил: — Это его взрывом сюда забросило?

Врач пожал плечами.

— Вряд ли. Точно не могу сказать, экспертиза покажет, но, похоже, взрыв тут не при чем. Его ударили по голове чем-то тяжелым. Били от души, аж мозги наружу вылезли. Извините за подробности.

В дверной проем с шумом ворвался начальник убойного отдела полковник Шабанов. Как всегда недовольный всем: тем, что до сих пор не подъехали следователь прокуратуры и криминалисты, тем, что пожарные и спасатели затоптали следы. Ну, а присутствие Крюкова вызвало у полковника целую бурю гнева.

— Крюков, скотина, и ты здесь! Вестник смерти! Ты же куда ни сунешься, за тобой, как в песне у Высоцкого, «воронье и гробы»! И, конечно, все залапал! Если опять твоих отпечатков пальцев окажется больше всего, я тебя посажу! По крайней мере, лет десять под ногами крутиться не будешь.

Женьку Шабанова можно было понять. Каждый свежий труп — это как минимум новый воз работы, а как максимум — служебные неприятности, тут поневоле станешь бросаться на окружающих.

Спорить с Женькой сыщик не стал. Устыдился. Полковник Шабанов не раз предлагал Крюкову перейти на работу в его отдел, обещал чины и награды. Но опер скромно отказывался. Он справедливо считал, что от добра добра не ищут. К тому же — свято верил в старую истину, гласившую: хочешь потерять друга — дай ему взаймы или возьми к себе на работу. В данном случае — пойди к нему на службу. Крюков терять старого друга Женьку не хотел.

Поэтому он ограничился тем, что помахал полковнику рукой и изобразил свою коронную улыбку. В ответ Шабанов разразился новым потоком брани. Под эти громовые раскаты мата Крюков и выбрался на улицу.

Здесь ситуация понемногу нормализовалась. По площади расхаживали пешие милицейские патрули, гордо разъезжали конные. Часть горящих машин пожарным удалось потушить, некоторые продолжали дымиться. Разрозненные кучки фанатов и хулиганов разбились по двое-трое и жались к домам. Цепкий глаз сыщика сразу выделил знакомый силуэт Игната. То и дело озираясь, он удалялся от места происшествия. В несколько прыжков опер догнал стукача, дернул за руку, едва не вырвав ее из плечевого сустава, и прижал к стене.

— Игнаша?! Какой сюрприз! Неужели в бритоголовые записался? Растешь, сука! Быстро говори, фашист, что тут случилось, где Витю потерял?

Игнат растерялся.

— Я не знаю… Меня Виктор Алексеич…

Стукач вдруг попробовал вырваться. Но, хотя на вид он был высок и крепок, рывок не получился. Для убедительности Крюков слегка пнул его коленом в живот. Высоковато, но дотянулся. Игната немного скрючило. Теперь сыщику даже пришлось к нему немного наклониться.

— Бабушке своей будешь шары вкручивать! Говори быстро, что случилось с Виктором? Почему он оказался в этом магазине? Колись, иуда, иначе я тебя в камеру закрою! А там знаешь, что с козлами делают?

Добровольный помощник милиции вытаращил глаза и разинул рот, но признаваться не спешил. Сыщику пришлось его слегка придушить. Лишенный кислорода доносчик лихорадочно засуетился в поисках выхода и выбрал самый простой и привычный путь: откровенности и чистосердечного признания своей неправоты.

— Мне нельзя в камеру! — заныл Игнат. — Я все скажу. Вон, смотрите — пацан в черном кожаном пальто. Кличка Хорст. Как зовут — не знаю. Я у них недавно. Внедрился по приказу Мокеева. Этот Хорст — фашист, пришел из организации «Фаланга‑88». Я должен был только свести его с Виктором Алексеичем. И свел. Они вошли в бутик. Я остался ждать на улице. А тут драка. Потом внутри что-то рвануло. Я в ту дверь сунулся, а там уже все горит…

Крюков недоверчиво покачал головой. Парень в кожаном плаще по кличке Хорст спокойно стоял на другой стороне улицы, словно ничего не опасаясь. Крюков пригляделся к нему повнимательнее. Высокий, худощавый, лет восемнадцати-двадцати. Волосы на его голове обриты не наголо, а торчали ежиком. Шелковый шарф не закрывал лица, а небрежно болтался на шее. Впрочем, лицо без особых примет. Вот только левая щека немного измазана в копоти. Крюков мысленно прокрутил его по учетам. Нет, в розыске этот Хорст определенно не находился. Разве что по кличкам прокрутить?

Сыщик смешался. Что делать? Брать этого Хорста на основании одних только показаний Игната? Крюков плохо знал этого стукача, но со слов Мокеева составил о нем впечатление как о весьма ненадежном типе. Виктор подозревал своего агента чуть ли не в двурушничестве. И все-таки отправился на стрелку с его подачи, даже не предупредив напарника и не подстраховавшись. Где и погиб. Странно это, господа…

Пока Крюков прокручивал в голове разные варианты поведения, объект наблюдения двинулся вдоль улицы и исчез за углом.

«Придется заняться парнем поближе», — решил для себя сыщик.

Но перед тем как отпустить вялое тело незадачливого осведомителя, опер еще раз прижал его за кадык.

— Имей в виду, фашист проклятый, будешь давать полезную информацию, будешь получать кислород для жизни! Если нет, я тебе его перекрою. Ферштейн? Жить может только то, что приносит пользу обществу, понял? Это ваш фашистский философ Зигфрид фон Шмультке сказал.

Тут сыщик отпустил стукача и пошел искать свою машину. День явно не задался. Может быть, бабушка была права, когда не советовала работать в воскресенье?



Девушка была очень молода и очень красива. При рождении ей дали имя Мухабат, но год назад, получая паспорт, она назвалась именем любимой певицы — Жасмин.

В комнате кроме нее находился смуглый мужчина лет тридцати. Лицом он напоминал артиста Омара Шарифа, этакий каказский мачо. Правда, когда он начинал говорить, впечатление от его блестящей внешности несколько портилось.

— Э, слушай, женюсь на тебе, э! — пел мачо-джигит. — Я Анвар, меня каждый собака знает, мое слово закон, э! Трусы снимай, э! Ты не думай, Анвар не собака — потрахал и убежал. У Анвара невеста была, Клавкой звали. Очень красивый. Погибла недавно. Террористы взорвали. И две жены было. Они тоже погибли. Теперь вот тебя полюбил. Женой моей будешь!

Жасмин с обожанием смотрела на Анвара, как Лейли на своего Меджнуна.

— Ты силен и благороден как могучий батыр-пехлеван, любимый. Но мой почтенный отец хочет отдать меня за Мусу, — пропела она. — Мой уважаемый отец работает на него. Муса — хозяин. Большой человек.

Благородный Анвар презрительно улыбнулся.

— Э, Муса — собачий сын, ишак! Свинину ест, я сам видел, э! Я на тебе женюсь. Самой любимой женой будешь, э!

И запел песню любви.

— Будешь жить в доме в три этажа. Самый верхний этаж — пол паркетный, два балкона — весь твой будет! Есть в мой дом большой холодильник «Вирпул», широкий, две двери. Обе двери закрыты на ключ, ключ у тебя будет! Ты самый главный в мой дом будешь, э! Есть в мой дом большой телевизор «Панасоник», экран во всю стену. Пульт, чтобы программы переключать и громко-тихо делать, у тебя будет. Ты самый главный в мой дом будешь, э! Будешь в мой дом жить, ничего не делать. Только стряпать, есть и толстеть. Зачем не веришь, э?

На этом песня кончилась. Жасмин залилась краской смущения. Что и говорить, предложение обольститель сформулировал убедительно — яснее некуда. Она кивнула.

— Я тебе верю. Только вот отец может не согласиться. Мы — шииты, а ты суннит. Перед тем как мы убежали из Ферганы, тамошние сунниты убили моего дядю и всю его семью. Они ворвались в его дом, связали всех. Женщин изнасиловали, а мужчин били палками и мотыгами. Потом они разрезали всем женщинам животы, а мужчинам перерезали горло. Детям просто разбили головы о камни очага. Потом они облили всех бензином и сожгли. Было очень страшно. — Она испуганно посмотрела на окно.

Благородное мужественное лицо Анвара снова испортила презрительная ухмылка. Язык у него просто чесался от желания выказать любимой все, что он думает об ее собачьих шиитах. Но он сдержался и лишь проговорил:

— А здесь чего боишься? Здесь не Фергана. Здесь Москва, люди мирный, немножко пугливый.

Но Жасмин покачала головой.

— Здесь еще страшнее. Все только и говорят о бритоголовых фашистах. Я их ужасно боюсь.

— Со мной никого не бойся, э! Я Анвар, меня каждый собака знает. Здесь все меня боятся. А про эту квартиру вообще никто не знает. Ни Муса, ни отец не найдет. И фашисты не найдут.

И тут неожиданно диалог влюбленных был прерван шумом во дворе. Жасмин бросилась к окну, выглянула и отпрянула в неописуемом ужасе.



Прошло несколько дней. В бывшей ленинской комнате Управления специальной службы МВД России полным ходом шла утренняя пятиминутка. Заседали уже с час. Обсуждали недостатки в оперативной работе, внешний вид личного состава и агрессивную политику США в Ираке.

Во главе стола восседал начальник управления генерал Николай Андреевич Мышов по прозвищу Альпенгольд. За время беспорочной и бесполезной службы генерал уже трижды летал по заданию Генеральной прокуратуры в Швейцарию в поисках золота. Трижды искал он сокровища — компартии, Бородина и Березовского. Но так и не нашел ничего, кроме замечательного шоколада. За что и получил свое вкусное прозвище.

Генерал Мышов не терпел демократической волокиты вроде избрания президиума, секретаря и тому подобной чепухи, и всегда сам вел собрания, на которых присутствовал. Вот и сейчас он взял со стола бумажку, пожевал губами и сообщил.

— Значит со вторым пунктом повестки дня — «Борьба с внешним видом» — разобрались. Короче, чтобы никаких техасских штанов системы джинсы я больше не видел. Советский… в смысле, российский милиционер — государственный служащий. А это накладывает… Понимаете, что это значит?

Ответом было гробовое молчание. Не дождавшись реакции с мест, генерал ответил сам:

— Мы служим нашей родине, поэтому не имеем права носить национальную одежду наиболее предполагаемого противника. Поэтому внешний вид все должны иметь аккуратный и подтянутый: костюм-тройка, можно недорогой, галстук, лучше темный, рубашку, лучше светлых тонов. Я тоже люблю красиво одеться, но на работу всегда одеваюсь прилично.

И генерал автоматически смахнул невидимую пушинку с рукава пиджака своего скромного итальянского костюма стоимостью полторы тысячи евро.

В это время открылась дверь. На пороге показался лучший оперативник управления — вечный капитан Крюков. Генерал при виде сыщика сильно оживился.

— А вы, Крюков, опять проспали? Или застряли в лифте? Придется вас записать в злобные опозданцы… В злостные опоздуны, — поправился он.

— Това-а-арищ генерал, мы же по ва-а-ашему приказу в засаде всю ночь проторчали, — зевнул в ответ опер. — А я, между прочим, предупреждал — дохлый номер эта засада. Даром время потратим и народные деньги пропьем… В смысле проедим. Так и вышло.

Генерал нахмурился.

— Я не спрашиваю, откуда вы пришли. Я спрашиваю — где вы были? Если хотите снова что-то сказать, то лучше помолчите. И не надейтесь, что я нормальный, я могу быть и беспощадным! Ладно, садитесь. И побрейтесь, а то смотреть тошно!

Крюков направился на свободное место, но генерал усмотрел еще ряд недостатков в экипировке подчиненного. В частности — майку под расстегнутым воротом джинсовой рубашки и кроссовки «Пума».

— Застегните воротничок, чтобы постельное белье на шее не торчало. И снимите вы, Крюков, эти кеды фабрики «Рита». Если не во что обуться, разрешаю ношение форменных ботинок. Кстати, и брюки можно носить форменные, предварительно выпоров красный кант. Как условно гражданскую форму одежды.

— А фуражку? — спросил Крюков.

— Что фуражку? — не понял генерал.

— Если кепки нет, милицейскую фуражку можно носить? Козырьком назад, как условно гражданский головной убор. А кокарду пластырем заклеить.

Генерал подумал и резко качнул головой.

— Нет, Крюков. Вы не дождетесь, чтобы я опустился до вашего низменного уровня. И вообще, всех касается. Вы не в театре, потрудитесь сесть по стойке смирно! А то спят тут, понимаешь, как гремучие гадюки на солнце! Переходим к главному вопросу. В нашем городе проходят месячные по борьбе с фашизмом. И вот что я хочу довести до вашего сознания…

Подобные перлы, вроде «месячных», генерал выдавал нередко. Генерал встал из-за стола и подошел к узкой трибуне, украшенной двуглавым орлом. В руках он держал внушительную стопку бумаги. Поверхность трибуны имела небольшой уклон, чтобы бумаги не соскальзывали на пол нижний край наклонной плоскости был ограничен рейкой. Но толщина генеральского доклада значительно превышала ее высоту. Листки мелованной бумаги поехали вниз и посыпались на пол, шурша, как листья в октябре.

Генерал с кряхтением согнулся и полез под трибуну их собирать.

— Вашу мать, — тихо, но внятно произнес он себе под нос. — Просил же на пять минут докладик набросать. Так нет, нахерачили «Войну и мир»…

Выбравшись на свет, Альпенгольд гранитной глыбой навис над трибуной. Он покрутил перед собой собранный урожай. Страницы доклада безнадежно перепутались. Он порылся в них и выбрал, наконец, самое ценное.

— Вот что пишут жители Москвы, на страже которых мы, так сказать, стоим, — многообещающе сообщил он и принялся читать вслух, громко и с выражением: — «Уважаемый начальник милиции уголовного розыска! И когда же это, наконец, прекратится? Наши отцы и деды боролись с фашизмом не за тем, чтобы сегодня эти выродки поганили нашу столицу! Мы живем возле Кутузовского парка. И с некоторых пор сюда повадились ходить бритоголовые фашисты. Поглядели бы вы на это отребье! Лысые головы, грубые ботинки, лица, как у идиотов. О чем говорят — не разберешь. Как гуси гогочут. Дебилы какие-то. Они собираются небольшими группками. Есть среди них и девушки, на вид такие же дебильные, как и пацаны. А после них бутылки остаются из-под пива и бумажки от конфет. Мы боимся выпускать в парк детей. Примите меры, иначе мы не пойдем на выборы».

Генерал обвел зал строгим взглядом.

— Внизу двести пятьдесят подписей! — сурово сообщил он и добавил со вздохом. — Да, плохо мы с вами работаем, товарищи! Надо работать лучше! А вот еще одна жертва бритоголовых — Жасмин Султанова. Ее изнасиловали и чуть не задушили. Опять наша с вами недоработка!

— В следующий раз доработаем, обязательно задушим! — заверил с места начальника Крюков.

Генералу такая готовность почему-то не понравилась. Он обиженно заметил.

— Знаете, Крюков, я иногда замечаю на вашем липе осмысленный взгляд, что в целом для вас нехарактерно. Так что вы там думаете серыми шариками своего ума? Почему наши отцы и деды воевали с фашизмом, а мы, то есть вы, опустили руки?

Крюков встал и задумался. Вопрос был непростой. И ответ напрашивался не легче.

— Насчет фашизма ничего сказать не могу, — признался опер. — С немцами мой дед действительно воевал. И медаль получил — «За победу над Германией». А вот за фашизм у него никаких медалей не было.

Речь сыщика залу понравилась, и аудитория отреагировала бурными аплодисментами. Но генерал снова выразил неудовольствие. Ну, никак ему не угодишь!

— Нет, не с того конца вы жизнь начинаете! Вы, Крюков, ведете себя как какой-нибудь питекантроп или как этот… антрополог. Стыдитесь! Сейчас вот матом ругаетесь, а потом в тот же самый рот хлеб будете класть. Это нехорошо. Кстати, в субботу в нашем ведомственном клубе будет познавательная дискуссия о происхождении матерной ругани. Выступать будет профессор Святополк Жидоморов. Малокультурным советую сходить, а вам, Крюков, особенно.

Крюков согласился и до конца затянувшейся пятиминутки больше в прения с начальством не вступал. Выйдя из ленинской комнаты, он первым делом направился к дежурному.



Дежурный по управлению майор Попович когда-то считался крутым опером, но однажды променял полную романтики и опасностей должность оперуполномоченного на спокойное местечко в дежурке. Теперь он если и рисковал, то разве что обжечься горячим чаем. Попович был занят двумя делами сразу — пил чай и шастал по Интернету. Он с раздражением оторвался от экрана монитора, но, узнав Крюкова, оживился и заговорил с неистребимым белорусским акцентом:

— Ты только пасматры, что в мире дзелается! В Амерыке помер всемирно известный миллионер. Наследников найти не могуть. Падазрывають, что остались в России. И фамилия самая что ни на есть белорусская — Рабинович. От слова «рабына». Это рябина по-вашему. Ну, почему не Попович?

— От слова «попа»? Жопа по-нашему, — подсказал опер.

Дежурный хотел обидеться, но Крюков сунул ему записку.

— Кончай мечтать, Леша. Слухай мэнэ, сябр. Пробей-ка ты мне пацана по кличкам. Какой-то Хорст, вроде из фашистов. Что накопаешь, все сыпь — кто, откуда, чем занимается, и почему его до сих пор не убили и не посадили.

Попович проворчал что-то типа: «Дзелать мэнэ больше нечего». Но из Интернета выгрузился и защелкал мышью, погружаясь в дебри секретной картотеки…

Крюков тем временем направился в кабинет генерала. Секретарши на месте не оказалось, и он направился прямо в начальственную дверь. Альпенгольд встретил его по обыкновению радушно.

— Почему вы, Крюков, суетесь без разрешения? Языка нет в дверь постучать?

Генерал часто выдавал подобные перлы. Опер замялся, прикидывая, с чего начать.

— Тут такое дело, палка века наклевывается, — сообщил он, наконец. — Я имею в виду взрыв во время демонстрации футбольного матча. У меня есть оперативная информация, что в бутике Анвара хранился героин. Майор Мокеев нашел его и был по этой причине убит. И к его смерти причастны члены фашистской группировки.

Генерал поднял на сыщика взгляд, полный страдания.

— Ну, скажите, Крюков, что вам все время неймется? Какие фашисты, какой героин? Вот у меня данные экспертизы! — генерал потряс бланком с печатью. — Мокеев погиб в магазине в результате несчастного случая при взрыве газового баллона. А что ему там понадобилось — это мы будем выяснять. И кое-кому может не поздоровиться. Доступно объясняю, намек ясен? Так что выплюньте из головы ваши фанаберии и идите работать.

В ходе разговора взгляд генерала постепенно из страдальческого становился все более суровым и подозрительным. Теперь он смотрел на Крюкова с нескрываемым осуждением.

— Я ведь вижу, где паршивая овца зарыта. И бросьте вы эту свою затею с поджогом Рейхстага! Тьфу, взрывом этого… бутика. Вы бы, Крюков, лучше работали, а не фокусами занимались. У вас определенно мания величия. Кроме того, это террор, тема не наша. ФСБ узнает, что мы туда полезли, сразу заберет себе все материалы. А нам, чтобы не совались, по шее дадут. Мне лично. Вы бы лучше фашистов ловили.

Генерал пощелкал кнопкой вызова секретарши. Ее по-прежнему не было. Наконец в приборе громкой связи раздался ее голос:

— Слушаю, Николай Андреевич.

— Где вы все время шляетесь?! — заорал генерал. — Я же велел не ускользать, пока я не кончу! Бумаги по Мокееву мне на стол, живо!

— Они у вас на столе. Прямо перед вами, — обиженно сообщила секретарша и отключилась.

— Да? В самом деле… — генерал надел очки и уставился на свой стол.

Он взял лежавший перед ним листок со штемпелем министерства и внимательно осмотрел, словно подозревая подделку. Потом перевел взгляд на Крюкова.

— Вот направление в Сводную общественную комиссию по предотвращению случаев экстремизма и террора. Она создана по личному распоряжению президента. Первоначально туда планировали направить Мокеева, но раз он не может, пойдете вы. Там и проявляйте свою инициативу. А пока свободны. Пока свободны, — добавил он с нажимом.

Крюков, как человек тактичный, встал и ответил соответственно:

— Пока, товарищ генерал.

И вышел. Получилось глупо, как и весь разговор в целом. А что делать, если служба такая? Так он и шел по коридору, слегка ошарашенный. Вот уж действительно — нашел работу на свою задницу!

Когда он проходил мимо комнаты дежурного, тот окликнул его:

— Эй, Крюк, я тут по твоему Хорсту информацию уже получил! Забавный паренек…

Крюков подошел к нему, взял справку и углубился в чтение.

«Дмитрий Минаев, адрес, год рождения, бывший студент МГУ. Исключен за драку. В кафе подрался с неграми. Является членом организации «Языческое братство».

— И это все? Богатая информация — с неграми подрался!

Дежурный в ответ ухмыльнулся.

— Не просто с неграми. С сержантами морской пехоты США из охраны их посольства. Наших было двое, а негритосов — трое.

Крюков посмотрел на него с сочувствием. За годы сидения в дежурке бывший опер Алеша Попович совершенно утратил квалификацию.

— Леша, меня интересует не беллетристика, а результат, — вздохнул сыщик.

Дежурный в недоумении потер лоб, потом пожал плечами.

— Ах, результат?… Ну, в общем, наши победили…

— И на том спасибо. Дякую, — вздохнул Крюков, похлопал дежурного по плечу и направился в комнату оперов.



Давным-давно, в незапамятные времена, посреди поля на равном удалении от окрестных деревень вырос забор моторно-тракторной станции. По соседству возвели несколько бараков-общежитий для рабочих. Позже здесь возвели административное здание и к нему несколько жилых домов. Возникший таким образом безымянный поселок назывался «Центральной усадьбой колхоза «Дружба». В середине восьмидесятых колхоз вошел в состав агропромышленного объединения. Хозяева-машиностроители возвели клуб и два пятиэтажных корпуса. Потом началась перестройка, машиностроители махнули на свои труды и собственность рукой и забыли дорогу в подшефный колхоз.

Понемногу цивилизованный центр обстраивался частными домами, поскольку механические мастерские поселка превратились в автосервис и единственное место в районе, где можно было хоть что-то заработать. Реализовывать урожай с полей и огородов помогал местным жителям бывший председатель колхоза Герой Социалистического Труда Алихан Магомедов. Или Алик Мамедыч, как его звали колхозники. Успехи хозяйства были обусловлены не в последнюю очередь тяжелым кулаком Мамедыча, которого местные пьяницы боялись, как огня.

С приходом рыночных отношений колхоз не только не распался, но, наоборот, резко пошел в гору. Молоко, картошку и прочие продукты у крестьян скупали по вполне терпимым ценам земляки Алика Мамедыча. Не простаивала и такелажная фабрика. Сырье для нее — коноплю — выращивали здесь, а также привозили из Чуйской долины. Привозили официально, вагонами. Для охраны ценного и опасного груза Алик Мамедыч использовал опять-таки своих родственников и земляков.

Так в «Дружбе» появился Анвар. Это было давно. Прошли две Кавказские войны, и едва не началась третья. Анвар сумел скупить половину центра столицы, но продолжал держать штаб-квартиру в «Дружбе». На краю села возвышался его особняк-замок.

Поэтому они, местные, молились на Лайка Мамедыча Богу и, в то же время, боялись сунуть нос в «Царское село», ближний к лесу край поселка, который вдруг быстро застроился особняками Лайка Мамедыча и нагрянувших неизвестно откуда его многочисленных земляков. Дела там творились темные и страшные. Но местных жителей они не касались, и те продолжали сосуществовать с опасными соседями по принципу «моя хата с краю». Правда, несколько любопытных все же нашлось. Они исчезли, их тела потом выловили в речке километрах в пяти от «Дружбы».



Сейчас Анвар принимал у себя дорогого и опасного гостя. Они сидели вдвоем в большой, устланной коврами комнате. Молчаливые, словно зомбированные, женщины, скользя, как тени, приносили и уносили тарелки с угощением. Поскольку Аллах запретил пить вино, Анвар и его гость пили водку. Ведь насчет водки никаких указаний сверху не поступало.

Анвар впился зубами в большой кусок жирной баранины. Горячий сок потек по усам и подбородку. Анвар принялся медленно, с чувством, жевать. Из-под полуприкрытых век он внимательно рассматривал своего гостя. Имени его он не знал, только кличку — Полковник. Как и сам Анвар, тот был наполовину русским. Во всяком случае, так говорили. Говорили еще, что Полковник был агентом ГРУ. Верилось в это с трудом, но Анвар хорошо помнил один эпизод.

После нападения на Дагестан отряд Полковника окружили федеральные войска, сверху его людей поливали огнем вертолеты. Полковник позвонил кому-то по спутниковому телефону, после чего распорядился: «Будем прорываться!»

Он приказал снять с автомашин крышки капота. После этого отряд пошел на прорыв. Но пробиваться, собственно, и не потребовалось. За всю дорогу им не встретилось ни одного вооруженного федерала. Несколько раз над автоколонной зависали вертолеты, но, видимо обнаружив условный сигнал — открытые крышки капота — уходили куда-то в сторону, откуда слышались взрывы и выстрелы. Из окружения отряд Полковника вышел без потерь в людях и технике.

Лет Полковнику было немного — от силы тридцать с небольшим. Анвар спросил гостя:

— Откуда твое прозвище? Ты ведь еще молодой совсем, а уже Полковник.

Гость усмехнулся.

— Молодой, говоришь? В моем отряде я оказался самым старым. Для моих людей я не то что полковником — генералом мог быть. Да, вот они были молодыми. И погибли. Сейчас много звону идет — какие бандиты, звери, как могли в детей стрелять! В Сослане мой отряд состоял из бойцов, которые десять лет назад сами были детьми. И тогда в них, в детей, стреляли из пулеметов и танков, их дома бомбила авиация, на их глазах убивали их родителей. Их тогда не щадили, чего же теперь с них спрашивать? Их растили зверями, и они выросли зверями.

— А откуда у тебя в отряде негр взялся? — спросил Анвар.

— Ха! — воскликнул Полковник. — Я и сам сперва понять не мог — о каком негре по радио толкуют. Потом догадался — кто-то из моих ребят в пожаре обгорел дочерна. Потом, я слышал, в морге, его отмыли и поняли, что прокололись. Но позориться не стали, замяли для ясности. Ты же наши средства информации знаешь.

— Да, люди — хворост для священного огня джихада, — поддержал и развил мысль гостя Анвар.

— Но глупцов этот огонь сжигает, а мудрые возле него греются, — заметил Полковник и поднял рюмку с водкой.

Они выпили и некоторое время молча ели, обжигаясь горячим мясом. Наконец Анвар нарушил молчание.

— Тебя опять опознали в каком-то убитом парне, — сообщил он Полковнику.

Тот небрежно отмахнулся.