Савичев прибыл в кабинет Менькова ровно я пять вечера. Пунктуальность, заслуживающая быть отмеченной — с учетом «пробок» на дорогах в это время дня. Правда, до того Савичев предварительно позвонил старшему следователю и предупредил, что может опоздать.
— Василий Витальевич, — сразу начал Меньков, — я добился изменения меры пресечения для вас вовсе не потому, что восхитился вашей храбростью, когда вы отважились свидетельствовать против Федяева. Просто я прекрасно понимаю, что отвечать убийством на угрозы Федяева мог только абсолютно безрассудный человек. А вы наверняка к таким не относитесь.
— Спасибо, Михаил Юрьевич, за столь лестную для меня оценку, — Савичев отвесил неглубокий поклон — скорее это походило на замедленный кивок. — Но ведь несколько дней назад вы думали иначе?
— Я представьте себе, забыл, о чем и как я думал несколько дней назад, — совершенно бесстрастно отреагировал Меньков. — А в данный момент меня интересует то, что вы думаете о покушении на вас.
— Ого! И вы об этом тоже знаете? — удивление Савичева выглядело искренним.
— Так ведь служба такая, — улыбнулся Меньков. — И случилось это достаточно давно, в воскресенье вечером. Случилось ведь?
— Случилось, — подтвердил Савичев. — Но вряд ли в меня стрелял человек, которому меня «заказал» Федяев.
— Откуда такое заключение?
— Федяев хоть и из «новых русских», но не до такой степени придурок, чтобы через пару дней после очной ставки убирать свидетеля. То есть, меня. Хотя, как вы слышали, он мне угрожал.
— Ладно, Федяев вас «заказал» или кто-то другой, или вообще никто не «заказывал» — это еще предстоит выяснить. Может быть, вас с кем-то перепутали. Вы не думаете, что вас с кем-то перепутали?
— Хм… Не знаю. Наверное, все-таки, не перепутали. Стрелявший меня хорошо видел. С другой стороны, я не понимаю, как меня могли подстеречь в нужном — в безлюдном — месте в нужный момент — когда уже вечерело, и народу в гаражах уже почти не было.
— Неужели никто не знал о том, что вы собирались в тот день уехать утром, а вернуться вечером?
— Знали. И даже не один человек — несколько. Во-первых, в гараже в субботу я сказал соседу, что завтра меня не будет с утра и до вечера. И что, если он не хочет меня ждать часов до шести вечера — а раньше я возвращаться не планирую — то пусть занесет мне эту штуку домой.
— Какую штуку?
— Сварочный аппарат. Сварганил как-то по случаю — сверхлегкий получился и сверхмощный. Так что все соседи норовят им попользоваться. Мужик этот в моем доме живет, только в другом подъезде, и гараж его от моего гаража тоже недалеко.
— И сосед занес вам этот аппарат домой?
— Да, вечером. Часов в восемь. Когда уже стемнело.
— А еще кто знал о вашем отъезде?
— А еще тоже соседи — я даже не обратил внимания, сколько их на лавочке сидело. Мне напомнили — опять же в субботу вечером, что завтра, дескать, футбол в девятнадцать ноль-ноль. Ну, я сказал, что вернусь в шесть вечера, чтобы поспеть. Хотя вообще-то я к футболу почти что равнодушен. Да, еще о моем отъезде и о точном времени моего возвращения знал один мой старый знакомый. Тот хотел заехать ко мне и взять компьютерную программу, антивирусную.
— Это разве такой уж дефицит? — Меньков удивленно поднял брови.
— Для кого как, — усмехнулся Савичев. — Он, этот знакомый мой, хоть и моложе меня на целых двенадцать лет, но «чайник» безнадежный. И вообще он зануда редкостный. То есть, проще ему уступить, чем отказать. Он мне и в пятницу звонил, и в субботу — и все на нехватку времени жаловался. Дескать, никак не мог он времени выкроить, чтобы заскочить ко мне.
— Ясно. Вы, конечно, помните адрес своего приятеля-«чайника» и соседа по гаражу и дому?
— Приятеля помню, а вот соседа я только по фамилии помню. Знаю еще, что он в первом подъезде нашего дома живет, — Савичев развел руками.
— Ладно, фамилия так фамилия…
Меньков записал фамилию соседа Савичева. И фамилию приятеля-«чайника», с его адресом и телефоном тоже.
А Савичев внезапно выдал:
— Знаете, меня только что одна мысль посетила… Это наверняка важно. Сдается мне, что никто меня убивать не собирался…
— То есть?!. — вскинулся старший следователь.
— Скорее всего, попугать просто хотели.
— И на чем же это ваше предположение основывается?
— Когда я обернулся, услышав собачий визг, расстояние от меня до того стрелка было метров сорок. Он промахнулся, хотя я еще спокойно стоял на месте. Можно, конечно, допустить, что он безнадежный мазила. Но что мешало ему стрелять в меня с более близкого расстояния — еще там, среди гаражей?
— Может быть, может быть… — пробормотал Меньков.
Он внезапно понял, что предположение Савичева, скорее всего, верно.
«Да, если Савичева хотели и в самом деле убить, это следовало делать не в таком месте — проще всего можно было застрелить Савичева в его гараже. Или потом пройти за ним и выстрелить с расстояния метров в десять, но не в сорок. Тем более, что пистолет в самом деле был снабжен глушителем — уж Савичев-то зверь стреляный, он ошибиться не может. А если потенциальный убийца Савичева просто трусил, сильно волновался? Ну да, оттого и попал уже с расстояния метров в восемьдесят в другого человека?»
Как выяснилось, другому человеку — тому парню, что случайно вышел с девушкой навстречу Савичеву — ничего серьезно не угрожало.
Неизвестный стрелял из пистолета ТТ с глушителем — значит, дальность полета пули существенно уменьшалась. Конечно, на расстоянии метров десять-пятнадцать пуля калибра семь шестьдесят две, выпущенная из ствола ТТ, пробивает бронежилет. Тут ТТ превосходит пистолет Макарова. Хотя пуля из «макара» и обладает гораздо бОльшим останавливающим действием. Но более легкая, меньшего калибра пуля из «тэтэшника» вылетает из ствола с бОльшей скоростью. С учетом этого фактора да еще заостренной формы пули «бронебойные» качества ТТ легко объяснимы.
Но, как ни крути, прицельная дальность ТТ и пистолета Макарова одинакова — пятьдесят метров. И пуля ударила парню в живот, будучи уже, что называется, на излете. Она не пробила брюшину, а застряла в мышцах сбоку, с правой стороны. Поэтому пулю очень легко извлекли.
Дальнейшая судьба извлеченной пули складывалась следующим образом: в больницу приехал дежурный следователь из милиции и забрал ее. На следующее утро — в понедельник — пуля попала в областной ЭКЦ, экспертно-криминалистический центр. И довольно скоро была идентифицирована. Пистолет, из которого эта пуля вылетела, «засветился» в трех эпизодах. А эпизоды имели в сумме четыре трупа — в одном случае из «тэтэшника» уложили двоих сразу.
Самое важное обстоятельство, значительно сужающее круг поиска — все убийства произошли в Приозерске.
— Перед тем, как вас отпустить, Василий Витальевич, мне хотелось бы уточнить одну очень важную деталь, — старший следователь улыбался, но внутренне поднапрягся — от ответа Савичева будет зависеть и ответ на вопрос, который он, Меньков, задавал самому себе.
— Пожалуйста, — нечто, похожее на улыбку, появилось на бесстрастном лице Савичева. — Буду рад вам помочь.
— Вчера вы в телефонном разговоре со мной заявили, будто бы видели одного из милиционеров, проводивших у вас обыск, вместе Федяевым две недели назад.
— Почему «будто бы видел»? — Савичев скривил губы в ухмылке. — Я могу хоть под присягой, хоть, как там у вас это называется, под протокол подтвердить это. Этот мордатый тоже — я имею в виду, что вместе с Федяевым — пинал ногами лежащего на земле человека. И этот мордатый стрелял в меня. То есть, не в меня, конечно — в мою сторону.
— А вы не могли ошибиться?
— Не мог. Вон у вас на столе книжица лежит какая-то. Раскройте ее на любой странице.
Меньков удивился такой просьбе, но, взяв со стола томик УПК, раскрыл его. А Савичев встал со стула и отошел назад на три шага.
— Так, — сказал он, — читаем: «пункт четырнадцать, скобка, кассационная инстанция — суд, рассматривающий в кассационном порядке уголовные дела по жалобам и представлениям на не вступившие в законную силу приговоры, определения и постановления судов первой и апелляционной инстанций; пункт пятнадцать, скобка, момент фактического задержания — момент производимого в порядке, установленном настоящим Кодексом…»
— Достаточно! — прервал его Меньков, потом взглянул на страницу и поразился:
— Буквально буква в букву!
— Вблизи-то я сейчас хуже вижу, чем в молодости. Полста и пять годов все же землю топчу. Но на расстоянии — вы сами убедились. У мордатого внешность приметная — как и у Федяева. А видел я их, как уже говорил, с расстояния метров в сорок с небольшим. Так что очень даже хорошо их запомнил.
— И на суде сможете сказать то же, что сказали сейчас? — Меньков хотел улыбнуться, но не стал — натянутой улыбка вышла бы.
— На суде? Конечно, скажу.
18
Вечер четверга, 16 сентября
— …И насколько сложно по психологическому «почерку» «вычислить» преступника?
— Легко, — Татьяна состроила скучную гримаску. — Существует целая программа — «Личностно-преступное профилирование». Ты о такой, небось, и не слыхал?
— М-м… — Меньков изобразил вспоминание.
— Именно. «М-м», — Татьяна вздохнула. — Твои коллеги, как и сорок, как и пятьдесят лет назад, действуют согласно марксистской установке на то, что бытие определяет сознание. И посему, если в обществе человек человеку будет друг, товарищ и брат, то неоткуда будет в этом обществе взяться преступникам и прочим моральным уродам.
— Плохо ты думаешь о моих коллегах. У них мнение по этому вопросу почти диаметрально противоположное. Так в чем смысл и соль программы… профилирования?
— А надобно тебе знать, что в рамках этой программы один неглупый дядька с буржуинского Запада — кличут этого дядьку Джон Дуглас — разработал метод построения психологического профиля неизвестного преступника.
— Ага, психологический портрет?
— Это не совсем то, о чем ты подумал, — свояченица произнесла это так, будто Сеньков подумал о чем-то неприличном. — Сфера применения психопрофиля — это преступления, в которых преступники в значительной степени индивидуализируют себя…
— … Не в лоб, так по лбу!
— Не перебивай старших! Это значит, что преступник выражает в преступлении собственные фантазии. То есть, повод для преступления — именно его собственная фантазия.
— То есть?… — Меньков помахал пальцами у виска.
— Бедовый ты мальчонка, Мишаня, — Татьяна покровительственно улыбнулась. — На лету все схватываешь. Верно, с определенными оговорками можно сказать, что психопрофиль используется в случае, когда есть основания подозревать наличие у преступника какой-либо формы социопатии.
— Опять выражаешься нецензурно. Социопатия и психопатия что-нибудь общее имеют?
— Сейчас термин «психопатия» психиатрами уже почти что не применяется — потому что превратился он в расхожее выражение, в обидное ругательство. Утратил свое, так сказать, клиническое содержание.
— Но как-то же таких психов называют сейчас?
— Да, их определяют как больных с «расстройством личности». Хотя и психопатами тоже продолжают называть.
— Ясно, — кивнул Меньков, — но не в терминах дело…
— А в чем?
— А вот послушай меня. Сможешь ли ты, применяя это свое… профилирование, решить одну задачку…
И Меньков коротко рассказал Татьяне об изнасиловании и убийстве Вероники Федяевой. Но умолчал о том, что отца девочки тоже впоследствии убили — зачем загружать психолога ненужной информацией?
Татьяна слушала очень внимательно, просила кое-что уточнить. Потом, немного подумав, вынесла вердикт:
— В общем-то, знаешь ли, я ставлю три к одному, что преступление это — изнасилование и убийство девочки — совершил именно урод, страдающий «расстройством личности», но никак не сексуальный маньяк.
— Ну, Тань, сильна ты по части парадоксов! — Меньков шумно выдохнул. — Это почему же ты пришла к такому парадоксальному выводу?
— Вспоминается мне фраза из какого-то детективного фильма, который я смотрела лет двадцать назад: «Фактов нет, интуиция». Во-первых, ты сам говорил, что схожих преступлений не было с… С какого времени?
— С марта этого года. Но маньяк может долгое время не проявлять активность…
— Он мне будет рассказывать о маньяках! — Татьяна обратилась, похоже, к люстре на потолке — потому что ее исполненный муки взгляд был устремлен именно туда. — Маньяк на одном зациклен, а тип с «расстройством личности»… В общем, как выражаются в Одессе, слушай меня сюда. Ты должен проверить все случаи циничного хулиганства, жестоких избиений и тому подобных вещей за последние полгода или год. А также случаи попыток изнасилования. Или даже изнасилований, о которых жертвы предпочитали не сообщать в милицию. Бывает же такое — что не сообщают?
— Конечно! И ты не хуже меня это знаешь.
— Да, разумеется. Встречались у меня такие пациентки… И все, что соберешь, сбросишь на мой имейл адрес. Помнишь его?
— Еще бы не помнить!
— Так, теперь о предполагаемом преступнике — которой, предположительно, страдает «расстройством личности». Не может быть, чтобы этот тип не «засветился» — нарушения поведения оказываются главной отличительной чертой такого субъекта и он не чувствует неправильности своих действий и того, что называют модусом поведения, — Татьяна выдавала мудреные термины без запинки, словно считывала текст откуда-то. — Одним из важных симптомов является эгоцентризм с неспособностью к сопереживанию, сочувствию другим. Хотя каких-либо формальных расстройств мышления у них нет, логика таких субъектов отличается крайней аффективностью. Последнее слово тебе понятно?
— Конечно — «состояние аффекта», — Меньков всем видом показал: «обижаешь, мол».
— Правильно. Этот псих прет напролом — против всего и всех. Его поведение чаще всего направлено против мнимых обидчиков, против общества в целом. И мораль, и законы — это не для него, он мораль и законы нагло, демонстративно игнорирует.
— Хм, и много таких… сдвинутых?
— Не больше десяти процентов от общего числа людей. Скорее лишь каждый двадцатый страдает «расстройством личности», чем каждый десятый. Так утверждает статистика.
— Ну да, как же — статистика, — проворчал Меньков. — Да среди молодежи сейчас каждый пятый наверняка такой. Циничные, до беспредела наглые…
— Не путай, пожалуйста, изъяны воспитания с психическим расстройством! А насчет молодежи ты прав — по статистике «расстройство личности» среди молодежи встречается в четыре раза чаще, чем среди людей солидного возраста. Среди преступников таких типов — примерно треть.
* * *
Предположение Татьяны о том, что преступление совершил психопат, основывалось на интуиции — как она и призналась. Но интуиция тоже не зиждется на пустоте — она должна иметь под собой какую-то основу, какие-то факты. Разговаривая с Меньковым, Татьяна вспомнила молодую женщину, обратившуюся к ней чуть больше месяца назад…
… Карина недавно рассталась со своим гражданским мужем. Слово «расставание» звучит трагически, звучит пафосно, даже старомодно звучит. Слово «расставание» означает разрыв былых связей, а в самом печальном случае — разлуку любящих сердец. В общем-то, расставание мужчины и женщины подразумевает собой прошлую — прошедшую — любовь.
Но выяснилось, что любви как таковой и не было. Совместное проживание, секс, общие знакомые (в массе своей не очень приятные в общении), совсем немного общих интересов.
И все. Ну, может быть, чуточку еще чего-то. Сущий мизер еще чего-то.
Одинокая женщина в двадцать пять — ситуация очень даже поправимая. Так говорили все подруги Карины, так говорила ее мать.
Она в мать пошла. И внешностью, и — увы, к этому все идет — судьбой.
Отец Карины ушел от матери, когда девочке едва исполнилось два годика, а матери — двадцать пять, как сейчас Карине. Алименты платил исправно, но не более того. Карина его так ни разу и не увидела — и мать этого не хотела, и он сам не стремился (по словам матери) на дочь посмотреть, и дочь тоже не особо жаждала общения с папашей.
Карина — эффектная брюнетка. Ее мать, на которую она очень похожа, тоже потрясающе выглядит — не только, в молодости, но и в нынешние свои сорок восемь. Не просто эффектная, а, как принято писать в таблоидах и теле- и кино обзорах, откровенно красивая. Женщины с такой внешностью в нынешние времена выходят замуж за олигархов. Или хотя бы становятся их постоянными любовницами — со всеми вытекающими последствиями вроде подаренной виллы в Испании либо, на худой конец, в Болгарии.
Не получилось у Карины с олигархом. Даже с заместителем директора по коммерческим вопросам не срослось (не связалось, не склеилось). И вроде неглупая, и образование приличное.
— Нету у нас с тобой жизненной хватки, — так мать объясняет свои и дочкины неудачи в карьере и личной жизни.
Уйдя из квартиры, которую снимал для них двоих гражданский муж, Карина уже на следующий день ощутила нехватку «мизера чего-то». И стала сама себя жалеть. Неожиданно — даже для самой себя — попросилась в отпуск. Не рассчитывала, конечно, что начальница ее отпустит — в июле слишком много желающих отпуск получить. Но начальница, наверное, знала о ее — пусть не расставании — разъезде. Наверняка даже знала. Начальница сама в разводе с мужем жила уже лет десять, взрослую дочь «пристроить в жизни» пыталась. Поэтому отнеслась к просьбе Карины с сочувствием.
И вот Карина, устроив небольшой междусобойчик в их коллективе, состоявшем почти что из одних только женщин, на следующее утро проснулась свободной.
Или почти свободной. Несвобода ее заключалась в собственном организме. Немного болела голова и вообще во всем теле ощущалась некоторая разбросанность (выражение бывшего — гражданского! — мужа). А все оттого, что нарушен главный принцип потребления спиртных напитков — их ни в коем случае нельзя мешать. Коньяк, шампанское и ликер — это даже для записных пьяниц нелегкое испытание. А для Карины, выпивавшей по одной бутылке того, другого и третьего в течение примерно трех месяцев, испытание оказалось слишком суровым.
Проснулась Карина в квартире матери, конечно. А мать уже часа два назад уехала на работу.
Выпив крепкого кофе и апельсинового сока, Карина решила отправиться на озеро. Вода, ветерок, запах сосновой смолы — это как раз то, что нужно больному телу. А больной душе в данном случае более всего прочего подходит одиночество — в будний день, да еще в первой половине дня на озере народу много не бывает.
Если наблюдать северный берег озера на экране телевизора — или на мониторе компьютера — то нельзя отделаться от ощущения, будто смотришь рекламный ролик с изображением пляжа где-нибудь на Балтике. Не очень синяя — скорее свинцовая — вода, песочек и сосны.
Но в Приозерске в июле жара стоит, как правило, «африканская». То есть, в тени тех же сосен температура воздуха запросто достигает тридцати градусов по Цельсию, а то и выше. А уж этим и тридцать пять почти постоянным явлением стали. Спасает только то, что вода в озере — благодаря множеству бьющих со дна ключей — не очень теплая.
Пробыв в этой бодрящей водичке минут десять, Карина почувствовала если не полное исцеление, то уж значительное улучшение состояния своего тела — да и души тоже — наверняка. Теперь оставалось лечь так, чтобы голова была в тени деревьев, а слегка продрогшее тело оставалось на солнышке.
Легкий ветерок, почти полная тишина — на берегу детей было не так уж много, да и вели они себя смирно, не галдели и не визжали. Вот Карина и задремала.
А пробуждение ее больше напоминало кошмар. На нее кто-то навалился. Тело тяжелое, дышать стало почти невозможно. И этот кто-то целовал ее — не просто целовал, кусал за губы. Грубые руки мяли грудь.
Ощущение нереальности длилось недолго. Волна ужаса, неконтролируемого страха, зародившаяся внутри сознания, заставила тело действовать. Карина выгнулась дугой, пытаясь сбросить с себя насильника.
В том, что ее пытаются изнасиловать, она не сомневалась. Когда в интернете ей попадались картинки, изображающие секс на пляже, в окружении едва ли не толпы свидетелей, она думала о женщинах на этих картинках. Это законченные шлюхи, окончательно потерявшие не просто стыд, но и облик человеческий под влиянием алкоголя или наркотиков, или?… Или это жертвы насилия?
Попытка хотя бы частичного освобождения из-под чужого тела Карине не удалась. Зато ей удалось освободить свой рот. Резко повернув голову набок, она громко закричала. Что кричала? Кажется, «помогите!» Громко кричала. Как говорят в таких случаях — как резаная.
Но проходили секунды, и картинки, изображающие секс на пляже, мелькали в памяти Карины все настойчивее, словно предвещая неотвратимое — сейчас то же произойдет и с тобой. Грубая рука охватила лобок женщины, и это прикосновение придало ей силы — силы не только отчаяния, но и безжалостности, жестокости загнанной жертвы.
Она сначала боднула насильника лбом в нижнюю часть лица. Тот замычал — сильно досталось по губам — и приподнял голову.
Это оказалось достаточно для того, чтобы в следующее мгновение ногти Карины (прощай, акриловый нарост!) прошлись снизу вверх по его глазам — точнее, по векам, которыми он рефлекторно глаза прикрыл.
Насильник свалился на бок, освобождая тело Карины от своего тела. Она откатилась в противоположную сторону — еще дальше от него.
Теперь она могла рассмотреть этого психа. Совсем молодой, мальчишка еще. Хотя рослый, крупный, мускулистый.
Вот он отнял руки от лица. Сел. Лицо его, хоть и с правильными чертами, показалось Карине очень неприятным, отталкивающе-уродливым. Больше всего поразили ее широкие — сейчас просто неимоверно раздувшиеся — ноздри незнакомца.
Он посмотрел на ладони — кровь. И по лицу — в подглазьях, на скулах — тоже кровь. Ноготки Карину не подвели.
В следующее мгновенье страшный удар открытой ладонью заставил Карину, поднявшуюся на колени, свалиться набок.
Она услышала звон в собственной голове, увидела синеватую вспышку перед глазами, ощутила сначала онемение в левой стороне лица, потом нарастающую боль и соленый привкус во рту.
— Ну, погоди, кукла! — прорычал незнакомец. — Я тебя еще напялю!
Он легко вскочил, выпрямился и пошел прочь от Карины.
Она прикоснулась рукой к губам — кровь. В левом ухе звон сменился шумом. Карина просто физически ощущала, как вспухает левая скула.
Встала на ноги. Головокружения не чувствовала. Тошноты тоже. Значит, сотрясения мозга нет. Посмотрела по сторонам. Прямо перед ней — мужчина и женщина. Ее возраста или чуть старше. Правее — семья из трех человек: мужчина в возрасте лет сорока, женщина — очевидно, его жена — и мальчишка-подросток. Слева, поближе к воде, компания молодежи — два парня, две девушки. Все они находились от нее на расстоянии, самое большее, метров в тридцать. Все они — если среди них нет глухих — слышали ее крики.
И всем им не было до нее никакого дела. Ее могли изнасиловать. Ее могли изувечить.
Быстро одевшись и свернув подстилку, она пошла к остановке автобуса. Пошла через лес, чтобы, во-первых, сократить путь, а во-вторых, не видеть вблизи людей, лежавших и сидевших на берегу озера. Карина чувствовала, угадывала, как они будут смотреть на нее — как на жертву, которая «сама виновата».
Тебе в больнице переливали кровь, в результате чего ты стал ВИЧ-инфицированным? Сам виноват — надо следить за своим здоровьем, тогда и не будешь нуждаться в переливании крови. Ты переходил улицу на зеленый свет по пешеходному переходу, и тебя сбил пьяный «мажор» на «мерсе» («бентли», «хаммере»)? Сам виноват — надо внимательно смотреть по сторонам. Тебя изнасиловали (ограбили, изувечили, убили) в темном переулке? Сам виноват — ты «виктимен», то есть, у тебя «комплекс жертвы».
Ты виноват потому, что тебе не повезло! Ты неудачник! Ты зачумленный! Ты носитель ВИЧ-инфекции! Твои проблемы — это твои проблемы, а нам до тебя не может быть никакого дела!
В автобусе Карина прикрывала рукой левую скулу и глаз — она чувствовала, как раздувается опухоль, и синяк уже наверняка появился.
Дома взглянула в зеркало — так и есть. «Фингал» на скуле и под глазом, левое ухо покраснело и распухло. На люди показываться нельзя ни в коем случае. Как ей повезло, что отпуск только-только начался. Хорошо начался, нечего сказать.
Матери, вернувшейся вечером, кое-как объяснила: к ней приставали, она влепила пощечину, ей врезали в ответ.
Мать схватилась за телефон: надо немедленно сообщить в милицию, надо «снять побои» — или как это сейчас называется — этого подонка надо найти и наказать.
На резонный вопрос Карины — кто будет искать и наказывать? — мать, уже поостывшая и поскучневшая, промямлила: ну да, конечно, сейчас ни правды, ни защиты ждать неоткуда. И завела нудную песню на тему «не родись красив, а родись счастлив да притом еще и с жизненной хваткой».
Карина провела в квартире двое суток. Не хотелось никого видеть. И слышать тоже — потому и отключала телефон, когда мать уходила на работу. Вечером запиралась в своей комнате, включала компьютер и рассеянно бродила в дебрях интернета.
Карина вдруг осознала — она никому, ну совсем никому не нужна. Если не считать, конечно, разных психов, которых она интересует исключительно как предмет для удовлетворения их похоти.
Впрочем, нет — еще она и ее мать могут интересовать «черных риэлтеров», занимающихся квартирным рейдерством. В Приозерске такие орудовали, причем, насколько Карина могла верить публикациям в интернете, орудовали при поддержке милиции. Так что, они с матерью — вернее, их квартира — могут попасть в поле зрения этих самых «черных риэлтеров». Ведь ее, Карины, драгоценный папаша, эту квартиру когда-то получал, являлся, по-казенному выражаясь, ответственным квартиросъемщиком. Жест с его стороны благородный — оставить квартиру им с матерью, а не заниматься по-жлобски разделами-разъездами. Но кто знает, какие он тогда, двадцать три года назад — или намного позже — документы подписывал?
А еще ее могут походя полоснуть ножом по шее вечером на пустыре — Карина клип в интернете недавно смотрела, в котором убийца на следственном эксперименте будничным тоном, очень спокойно повествовал о том, как девушка, которой он приставил нож к горлу, «очень неосторожно качнулась вперед, а потом вдруг перестала сопротивляться».
Victim. Жертва.
Объект чьей-то охоты.
Ее стали мучить ночные кошмары. В ее снах присутствовал некто очень зловещий, немыслимо безжалостный, неимоверно жестокий. Точнее, их, преследователей, было несколько — она не могла знать, сколько именно. Хуже всего было это незнание — кто, в каком количестве и что сотворит с ней.
Она стала кричать по ночам — раньше с нею это случалось крайне редко. Разбуженная и донельзя встревоженная мать прибегала к ней, успокаивала и сразу же начинала излагать варианты исцеления: церковь, экстрасенс-целительница, врач-психиатр.
После пятой ночи кошмаров (которые вообще-то преследовали ее не каждую ночь) Карина позвонила по номеру телефона, размещенному на интернет-сайте психолога Татьяны Муромской.
19
Вечер пятницы, 17 сентября
— Меньков, до какого часа ты намерен сегодня торчать на своей постылой службе? — в голосе Татьяны раздражение если и чувствовалось, то только театральное, наигранное.
— Не такая уж она у меня и постылая, — смиренно сообщил Меньков. — А работаю я, как всегда, столько, сколько меня жизнь заставляет. Но для тебя я готов в любой день и час бросить все и…
— Эй-эй-эй! Ты не зарывайся! Моя сестра мне не сделала ничего плохого. И вообще!
«И вообще!» — Татьяна произнесла именно так, с восклицательным знаком в конце, но не с многоточием.
— А я имел в виду не «вообще», а «в частности». Ты же не собираешься поить меня коньяком и рассказывать всякий вздор — ты собираешься поведать мне нечто важное, тянущее, как минимум на треть стоимости пыжиковой шапки. Правильно?
— Вроде того, — проворчала Татьяна. — Приезжай прямо сейчас. То есть, через полчаса максимум. А то через час ко мне клиент придет…
Кабинет Татьяны скорее напоминал кадры из американских фильмов о юристах, врачах и прочих высокооплачиваемых специалистах — дипломы, сертификаты и удостоверения под стеклом на стене.
— Ну, — с порога начал Меньков, — излагай. Я тебе кое-какую информацию подбросил сегодня утром по имейлу — ты получила?
— Получила, Мишаня, получила. И не только получила, но и переваривала эту информацию, напрягая свой недюжинный интеллект.
— И у тебя что-то нарисовалось?
— Мозаика, — Татьяна сняла очки и стала массировать переносицу. — Или пазл. В котором не хватает нескольких кусков. А некоторые куски, возможно, вовсе не из этого пазла — это касается большинства кусков, подброшенных тобою.
— Ну, знаешь!..
— ШутЮ, вьюнош, шутЮ, — Татьяна вновь водрузила очки на нос, вытащила длинную тонкую сигарету из пачки на столе, щелкнула зажигалкой, с наслаждением затянулась синеватым дымком. Потом продолжила:
— Но сдается мне, что даже из того, что есть в моем распоряжении, я смогу сделать вывод. И этот вывод почему-то кажется верным. Почти что безошибочным. Даже страшно сказать — единственно верным.
— Да ну? — Меньков даже не знал, как реагировать — Татьяна вообще-то никогда не делала безапелляционных заявлений, но, наоборот, каждое свое суждение обставляла частоколом всяких там «вполне может быть, что…» и «я, конечно, могу ошибиться, но, кажется…»
— Ну да. Что касается нападения на мою пациентку… Помнишь, я просила тебя узнать, кто меня «подрезал» на дороге, а потом угрожал?
— Конечно, помню, — Меньков вспомнил очень быстро. — Так это он?! Владелец «Лексуса»?
Вместо ответа Татьяна вынула из сумочки фотографию и показала ее Менькову. Тот поразился еще больше:
— Вербин-младший?! Родион Вербин?!
— Конечно. Владелец «Лексуса» при всей своей наглости и беспардонности вряд ли решился на такое. Да и тюремный срок в прошлом как-никак ума-разума немного прибавляет. Ладно, теперь о моей пациентке — ее Карина зовут. Так вот Карина описала мне пляжного хулигана. Рисовать она не умеет совсем, зато очень красочно, точно описала мне его словами. И что-то в моем сознании вспыхнуло — словно нужное слово для кроссворда вспомнила. Я попросила ее прийти ко мне на следующий день, а когда она пришла, показала вот эту фотографию. Не знаю, подходит ли для этого случая слово катарсис — то есть, очищение — но, я, практически не прилагая никаких усилий, сделала за несколько минут то, на что при практике с другими клиентами трачу два или три дня.
— Ладно, ты хочешь сказать, что Родион Вербин мог совершить такое чудовищное преступление?
— Мог, — твердо ответила Татьяна. — Я видела его лично, вспомнила его взгляд. А еще ты мне рассказывал, что он со своими приятелями избил беззащитного бомжа едва ли не до смерти. Добавляем сюда случай Карины и получаем психопрофиль преступника, страдающего «расстройством личности». Но это вовсе не значит, что мы вышли на преступника. Ведь кроме Вербина может в том же Западном районе найтись еще несколько подобных уродов. И даже обязательно найдется. Так что рой, Мишаня, рой. Копай.
20
Воскресенье, 19 сентября
Меньков с самого начала расследования сделал два предположения.
То есть, строго говоря, вообще-то три. Но предположение о том, что несчастный Александр Алевтинов является насильником и убийцей он отмел сразу же после разговора с Виктором Степановым. Алиби Алевтинова можно считать свершившимся фактом.
Итак, предположение первое: Веронику Федяеву изнасиловал и убил мужчина, живущий неподалеку от ее дома. Или достаточно часто там бывавший. Войти в подъезд, дверь которого снабжена домофоном, уверенно и безбоязненно войти вслед за девочкой в лифт с целью ее изнасилования — для этого надо кое-что знать. Например, то, что в этом подъезде лифт, идущий с нижнего на верхний этаж (или с верхнего на нижний), нельзя остановить на каком-либо этаже посередине нажатием кнопки. То есть, надо дождаться, пока лифт с пассажиром (пассажирами) достигнет нужного этому пассажиру (пассажирам) этажа, пока этот пассажир (эти пассажиры) выйдет, пока двери закроются — и только после всего этого можно вызвать вожделенное средство передвижения. Жильцы жаловались, что это очень неудобно — долго приходится «ловить» лифт. Иногда это удается сделать даже не со второй попытки.
Кроме того, преступник наверняка знал, что, остановив лифт между этажами, он очень нескоро обратит на себя внимания диспетчера лифтов — если вообще обратит. Те же жильцы жаловались, что, застряв в лифте, они подолгу не могли дозваться диспетчера.
Предположение второе: преступник, в силу своей полной невменяемости, действовал неподготовлено и бессистемно: увидел ребенка, ломанулся за ним сначала в подъезд, а потом в лифт, изнасиловал, убил, выскочил из лифта. И никто его не заметил. Вот такой везучий оказался зверюга.
В такое везение Меньков не верил. И потом — девочка, как уверяли ее родители, с подозрением и опаской относилась ко всем незнакомым мужчинам. Так ее проинструктировали. С незнакомцем она бы в лифт не вошла. Другое дело, что она могла уже находиться в кабине лифта, когда насильник впрыгнул в него. Последний вариант можно допустить в том случае, если преступник прятался на площадке между первым и вторым этажом, подстерегая жертву. А жертвой не обязательно должна была оказаться именно Вероника Федяева.
Однако интуиция подсказывала Менькову, что первое предположение имеет гораздо больше шансов оправдаться, нежели второе. Вполне могло случиться так, что девочка уже несколько раз видела преступника — вблизи своего дома или даже в самом доме.
Вообще у преступника почти не было бы шансов сделать то, что он сделал — если бы в тот момент дома находились либо отец, либо мать девочки. Они контролировали если не каждый шаг ребенка, то его местонахождение и состояние буквально каждую четверть часа. Разумеется, такой контроль не осуществлялся тогда, когда девочка находилась в школе или у бабушки.
А в тот злополучный вечер в квартире Федяевых находилась только нянька — она же домработница.
Выглянула с балкона, посмотрела — Вероника вроде бы направляется к подъезду. Ключи у девочки есть, девочка не маленькая, в квартиру попадет.
Не попала. Нянька заподозрила неладное минут через пятнадцать после того, как Вероника вошла в подъезд. Женщина просто занималась каким-то делом…
В последнее время, после убийства Федяева, Меньков вообще склонялся к версии изнасилования и убийства ребенка из мести отцу. Или для устрашения отца. И угрозы расправиться с Федяевым так же, как расправились с «сучЕнкой», его враги осуществили. А ведь эти враги могли оказаться вчерашними — если не друзьями, то уж партнерами точно. Или подельниками. Сейчас «чистый» бизнес — все равно, что пресловутый розовый слон. Не сыщешь сейчас бизнес, стопроцентно соответствующий закону. Так что партнеры по праву могут называться подельниками.
И вполне может случиться так, что Вероника Федяева несколько раз видела с отцом этого вчерашнего партнера-подельника.
Меньков сознавал, что последняя версия выглядит диковато, но… То ли еще он в жизни и следственной практике встречал.
А пока старший следователь, по совету Татьяны Муромской, продолжал отрабатывать версию психопата, живущего — или часто бывающего — в Западном районе и совершившего на этой территории схожие преступления.
Вообще-то такой подход новаторством не являлся. Совсем даже наоборот — ведь после совершения того или иного преступления, будь-то тривиальная поножовщина, ограбление, кража, изнасилование, следствие в первую очередь «шерстит» лиц, когда-то находившихся в местах заключения.
Так что в данном случае если новаторство и присутствовало, то основывалось оно на доверии к психологии и психологу.
Поскольку о сотрудничестве с Вербиным — да и с его непосредственным начальством — не могло быть и речи, Меньков решил действовать, используя кое-какие резервы.
А резервами являлись Рябинин и его бывшие подчиненные в отделении Западного района Приозерска. Кроме того, у бывших подчиненных — да и у самого Рябинина — имелись осведомители, которые подчас могли выдать информации побольше, чем сотрудники милиции.
И вот в один прекрасный вечер Менькову сообщили нечто, буквально ошеломившее его. Этой информацией он немедленно поделился с Татьяной. Он говорил со свояченицей по телефону, но отчетливо представлял себе, как загорелись ее глаза, как она вся засветилась. Что и говорить, Татьяну в подобных случаях охватывал самый настоящий охотничий азарт…
Населенный пункт Старомихайловка значился поселком городского типа. Хотя о городе напоминал только центр поселка: многоэтажки (правда, зданий выше пяти этажей не было), автовокзал, несколько больших магазинов, ресторан.
А уж от центра разбегались улицы и переулки, обставленные с обеих сторон одно- реже двух- и совсем уж редко трехэтажными коттеджами. Не шибко богатый люд населял Старомихайловку.
Но слово «богатство» каждый понимает по-своему. Татьяна, обозревая окрестности поселка из окна автомобиля, именно так и сказала:
— Какое богатство! Очень верно заметил один умный человек: «Хорош Божий свет, одно в нем плохо — мы, люди».
— Ну да, — отозвался Меньков. — Этот умный человек — Чехов. А про богатство — это верно. Хорошо бы все забросить к этакой матери и раствориться на неопределенное время во всем этом…
Все это — пылающая пожаром осенних красок листва и высокое, воистину бездонное фантастического цвета небо. Солнечный свет проливался с небес ласковым золотым водопадом на деревья, на землю с зеленой еще травой, на дома, кажущиеся декорациями к фильму-сказке.
Дом номер тридцать шесть по улице Лиственной стоял во дворе за высоким глухим деревянным забором и стальными воротами. И забор, и ворота покрывал свежий слой масляной краски приятного светло-зеленого цвета.
Изогнутая ручка на калитке поворачивалась, но калитка не открывалась.
— Хм… Не очень-то здесь жаждут видеть гостей, — пробормотал Меньков и нажал кнопку звонка, заботливо упрятанную под резиновый козырек.
Спустя примерно минуту за воротами послышались шаркающие звуки, потом скрипучий женский голос вопросил:
— Хто?
— Мы к Ирине Алексеевне, — поспешно ответил Меньков и быстро переглянулся с Татьяной.
— Щас позову, — шаркающие шаги стали удаляться.
— Позвать-то можно, а вот захочет ли Ирина Алексеевна общаться с гостями, — хмуро размышлял вслух Меньков.
— Не каркай, — прошипела Татьяна. — Захочет.
— Точно? Ты уверена?
Татьяна не успела ответить, поскольку за калиткой послышался негромкий стук, и калитка открылась наполовину.
Стройная девушка в длинном халате синего цвета с бело-красными причудливо изогнутыми полосами стояла перед Меньковым. Светлые коротко остриженные волосы, большие серые глаза, пухлые губы, слегка вздернутый нос.
«Симпатичнее, чем на фотографии», — отметил про себя Меньков, а вслух произнес:
— Ирина Алексеевна, мы приехали из Приозерска. Я — старший следователь городской прокуратуры Меньков, — он быстро вынул удостоверение из кармана куртки и раскрыл его. — А это… это мой помощник.
Настороженное выражение лица Комовой сменилось откровенно испуганным. У нее наверняка спазм перехватил горло, потому что заговорила она сипло:
— Что вам от меня нужно?
— Я даю вам слово, — Меньков старался выглядеть как можно менее официально, — что, если вы захотите, все, о чем мы будем говорить, останется между нами.
— А с чего вы взяли, что м ы с в а м и, — она выделила «мы с вами», причем, голос ее уже звучал нормально — не сдавленно и не сипло, — будем о чем-то говорить?
— А взял я, Ирина Алексеевна, это с того, что терпеть зло значит в конечном итоге признавать свое поражение перед ним.
— Лично я свое поражение признала, — она выглядела неуверенно.
— Нет, вы просто-напросто стараетесь убедить себя в этом, — Меньков старательно повторял «домашнее задание» — установку Татьяны. Он почти слово в слово повторял фразы, которые она заставляла его запоминать сегодня утром. — Но, сдается мне, у вас это плохо получается. Мы ведь говорим с вами об одном и том же, правильно? А именно: о причине вашего ухода из средней школы номер девяносто один города Приозерска.
— Да, — сказала Комова, и Меньков едва удержался от вздоха облегчения: ну, наконец-то.
… Новогодние праздники во всех школах проходят — если их проводят, конечно — по одной и той же схеме. То есть, празднование включает в себя официальную и неофициальную часть. Официальная, как ей и положено, скучная, неофициальная — веселая. Последняя, веселая, зачастую не исключает неформальное общение между учениками и педагогами. А вот в неформальной части существуют разные варианты общения.
В школе номер девяносто один города Приозерска вариант неформального общения выглядел незамысловато — совместное прослушивание музыки, сопровождающееся употреблением не очень крепких алкогольных напитков, то есть, шампанского, сухих вин и ликеров.
Молодая учительница английского языка Ирина Алексеевна Комова относила себя к авангардной, «продвинутой» части современной молодежи. Из области всех острых ощущений она не практиковала групповой секс и употребление тяжелых наркотиков — у нее просто то ли не хватало смелости эти вещи практиковать, то ли хватало благоразумия их не практиковать.
Попав на должность преподавателя средней школы в городе, где она училась в педагогическом институте иностранных языков, Ирина стала менее авангардной, менее «продвинутой» — положение обязывало.
Ей очень нравился старый-престарый фильм «Доживем до понедельника» — с красавцем Тихоновым-Штирлицем и красавицей Ириной Печерниковой в роли учительницы английского языка. Пожилого красавца учителя в девяносто первой школе не нашлось — единственным мужчиной в школе был физкультурник. А вот развязных ловеласов, ведущих себя «на грани фола», среди учащихся старших классов имелось в избытке.
За сорок с лишним лет, прошедших с момента выхода фильма с Тихоновым и Печерниковой, в обществе поменялось многое. Сейчас школьники избивали учителей и даже учительниц, причем, некоторые издевательства над педагогами снимали на свои мобильные телефоны.
Ирина Комова, учившаяся в провинциальной школе, правда, не наблюдала таких крайностей даже будучи ученицей старших классов. Но наглое поведение богатых соучеников и соучениц — «мажоров» и «мажорок» — она наблюдала очень часто.
В институте вместе с ней, конечно, учились дети достаточно богатых и высокопоставленных родителей — некоторые даже подкатывали на занятия на иномарках. Однако институт был не шибко престижным — кому охота напрягать в течение четырех с половиной лет мозги, заниматься зубрежкой только ради того, чтобы в лучшем случае стать преподавателем колледжа или лицея. Поэтому разделение студентов на касты отчетливый характер не носило.
Но попав преподавателем в школу, Комова поняла, что школа за прошедшие несколько лет здорово «продвинулась».
Поэтому относилась как к должному, например, к сомнительным комплиментам, которые отпускали ей десяти- и одиннадцатиклассники. Поэтому вовсе не удивлялась заголенным до невозможности, накрашенным, как дешевые шлюхи, и сверх меры надушенными дорогими духами десяти- и одиннадцатиклассницам.
В общем-то она, что называется, пришлась ко двору старшеклассникам и старшеклассницам. Старше их всего на несколько лет, говорящая на их языке — точнее, сленге. Модно и довольно смело одевающаяся.
Так что приглашение зайти в кабинет биологии восприняла безо всякого удивления — тем более, что передали ее две десятиклассницы. А уж исходило приглашение от особ мужского пола. Несколько удивило Комову только то, что кабинет оказался открытым — обычно на каникулы все кабинеты в школе запирались на ключ.
В кабинете, когда в него вошла Комова, уже находились шестеро школьников — две девушки и четверо юношей. Один из них, приложив палец к губам, на цыпочках подошел к двери и запер ее изнутри. На учительском столе лежало несколько больших листов бумаги, на листах стояли две бутылки шампанского, пластиковые стаканчики и раскрытая коробка конфет.
Один из юношей сразу стал открывать бутылку. Открывал он умело — не полностью выкрутил пробку, стравил немного газа из бутылки, потом вынул пробку и стал быстро разливать пенящуюся жидкость по стаканчикам.
— Извольте отведать, Ирина Алексеевна, — другой юноша галантно протянул учительнице стаканчик…
— Я позже вспомнила, — рассказывала Комова, — стаканчики были не совсем прозрачными, слегка матовыми что ли. Так вот, мне показалось, что на дне стаканчика, который предназначался мне, еще до того, как в него стали наливать шампанское, была налита какая-то жидкость. Если бы этого всего не случилось, я бы и не вспомнила.
Да уж, случилось. «Это все».
Шампанское оказалось отменным на вкус — и вкус этот отличался от вкуса всех шампанских вин, которые Ирина пила раньше.
— Не абы что — «Моэт и Шандон», — сообщил виночерпий, едва Комова сделала первый глоток.
После первого стаканчика у Ирины слегка закружилась голова. После второго голова ее кружилась еще больше, но это было очень приятное чувство — словно теплая, ласковая морская волна укачивает.
А потом Комова поплыла уже едва ли не в прямом смысле слова…
Защитная система где-то в глубине ее сознания выдала сигнал: «Опасность!». И она очнулась — чтобы почувствовать руки, крепко держащие ее сзади за бедра. А сама она держалась руками за крышку стола. Взгляд ее с трудом фиксировал происходящее вокруг нее — все виделось искаженно и плыло, словно отражение в пленке мыльного пузыря. Но даже так Ирина смогла рассмотреть человека с видеокамерой, стоявшего в двух шагах от нее — сбоку. А еще она обнаружила, что одета в какой-то пиджачок, и белую сорочку, а на шее у нее болтается галстук. Подняла голову — увидела прямо перед лицом мужские гениталии. Наклонила голову вниз — увидела свои голые ноги.
И тут же почувствовала, что кто-то входит в нее сзади, грубо насилуя.
Ирина лягнула ногой наугад — попала, нет ли, но акт прервала. Оттолкнулась от стола, повернулась назад. Напротив нее, полностью обнаженный, стоял тот самый десятиклассник, который раньше предлагал ей отведать шампанского. Торчащий член не оставлял никаких сомнений в том, что ученичок собирался делать с «англичанкой» — да и начал уже делать. Багровое лицо юнца исказила гримаса боли. В следующее мгновенье он залепил Ирине оплеуху правой рукой. Удар был таким сильным, что она потеряла равновесие и едва не упала.
Двое подхватили ее, зажали, как в тиски, сильными руками — Ирина с ужасом поняла, что такой силе она противостоять не сможет.
Она закричала, но жесткая ладонь, больно ударив по губам, закрыла ей рот.
Пьяная одурь покидала тело, и Ирина, резко бросила голову назад, пытаясь ударить затылком в лицо одного из насильников. Кажется, ей удалось это — ладонь ослабила давление. Она опять закричала, но мощный удар в солнечное сплетение прервал дыхание, заставил согнуться. В глазах поплыли оранжевые и синие пятна.
Ее оторвали от пола, понесли — уже, кажется, втроем. Перевернули и бросили спиной на стол…
Сначала она сопротивлялась — двое удерживали ее, третий насиловал, а четвертый снимал. Поскольку он подносил видеокамеру очень близко, то нетрудно было догадаться, что соитие снимается крупным планом и удерживающие жертву в кадр не попадают.
Потом силы оставили ее, и партнеры стали меняться местами. К счастью Ирины их хватило ненадолго — семяизвержение у всех четверых наступило почти одновременно. И еще в одном ей несомненно повезло — внутрь нее не попало ни капли спермы. Сомнительное удовольствие ощущать мерзкую клейкую жидкость на животе, бедрах, ягодицах и тем более на лице, но гораздо бОльшая неприятность — забеременеть от одного из этих подонков.
Закончив с половым актом и видеосъемками, подонки стали быстро одеваться. Ирина лежала на столе, один из насильников удерживал ее, больно сдавив ее шею в своем локтевом суставе, а его подельники в это время одевались. Потом его сменил другой, проворчав: