– Милый, ты обещал, – она говорила очень быстро, на одном дыхании, – ты сказал, что мы просто уедем, сказал, что не убьем ее, так ты сказал. А этот урод, ему же все это нравится. Ты говорил, что защитишь меня…
– Нина…
– …если мне будет страшно. Так вот мне страшно.
– О! Да эта сука из тебя веревки вьет, – фыркнул Винстон.
Токарь бросил на него уничтожающий взгляд.
– Базар фильтруй!
– Мне страшно, милый, – взволнованно тараторила Нина, – останови его.
– Успокойся. Нам всем нужно успокоиться.
– Вот сейчас закончим с ней, съебемся отсюда подальше, и тогда я успокоюсь, – Винстон прижал подушку к голове Марины. Женщина забилась, как выброшенная на берег рыба. Она пыталась кричать, но кляп мешал ей, и вместо крика получалось жуткое, пробирающее Нину до костей, утробное мычание. «М-м-м-м-м-м!»
– Ты не тронешь ее, понял! – сказала Нина. Она кинулась на Винстона, но Токарь удержал ее за руку.
– Нина, подожди.
– Ты на кого кидаешься, падаль?! – выпучив от злости глаза, сказал Винстон.
– Угомонитесь, – Токарь встал между ними, как рефери на боксерском ринге, широко раскинув руки, сдерживая распылившихся соперников.
– Ты откуда взялась такая красивая? – орал Винстон.
– Остынь, тебе говорю.
Токарь схватил друга за плечо и поволок к выходу.
– Пойдем на кухню, обо всем поговорим, успокоимся. Мы теперь одна команда, – удерживая одной рукой Винстона, свободной он указал Нине на диван. – Сядь, сядь тебе говорю. Пожалуйста.
Девушка запустила пятерню в волосы и, глубоко вдохнув, села.
– Хорошо, – кивнул Токарь. И уже Винстону:
– А мы с тобой пока выйдем и все перетрем.
Вытолкав друга на кухню, Токарь закрыл дверь и прижался к ней спиной.
– Че за лажа, Токарь? Эта девка вертит тобой, как хочет!
– Да тормози уже.
– Ладно, все, я в норме, – Винстон провел ладонью по лицу.
С минуту они молча стояли, глядя друг на друга.
– Ну ты же понимаешь, что мы должны ее завалить? – сказал Винстон.
Да, Токарь понимал. А еще он понимал и то, что если он позволит Винстону пристрелить чертову Марину, Нина не забудет ему этого никогда.
– Да все я понимаю. Просто… я Нине обещал.
Винстон всплеснул руками.
– Да какой, в жопу, Нине? Старик, ты че, бухой? Бабенка расскажет про меня полиции, опишет, сука, во всех подробностях. Я не хочу ее убивать. Я вообще никого не хочу убивать – больше трупов – больше срок, – но так получилось, что придется, так уж вышло. В конце концов, это ты меня с ней познакомил, потому что ни хера не думаешь своей башкой.
Он сунул пистолет за пояс, потом пошарил по карманам, достал сигареты и закурил.
– Кто будет вытаскивать тебя из всего этого болота, если я тоже буду в розыске, м?
И снова Винстон прав, подумал Токарь. Теперь, когда Марина видела его и могла опознать, она стала опасным свидетелем. Если еще и Винстон лишится возможности свободно передвигаться, не шарахаясь от каждой камеры видеонаблюдения, тогда им точно кранты.
– Ты прав, братиш, – сказал он, – а с Ниной я поговорю, она должна понять.
– Ну вот, вот, – оживился Винстон, – наконец-то узнаю прежнего Токаря. Конечно, объяснишь все потом своей Нине, она поймет, успокоится, и будете вы жить долго и счастливо. Давай, делаем по-быстрому и валим уже отсюда наконец, – он похлопал Токаря по плечу. – Пойдем.
Вздохнув, Токарь взялся за дверную ручку, потянул на себя, и… дверь не поддалась.
– Какого?..
Он дернул сильнее. Тот же результат.
Дверь была закрыта.
Глава 40
У меня ВИЧ.
Спокойно, друзья, давайте без обмороков. Для меня он не опасен. Я исчезну еще до того, как количество Т-лимфоцитов в моем организме снизится до смертельного минимума и легкий сквозняк сведет меня в могилу. К тому же современная медицина шагнула так далеко в вопросе борьбы с этим вирусом, что лично мне уже и не особо важно, лечится он или нет. Герпес тоже не лечится. И хронический гастрит. Однако живем. Шутка ли, семьдесят-восемьдесят лет при соблюдении предписаний врача. От глистов быстрей помереть можно.
За цинизмом я прячусь. Конечно, ВИЧ – это не герпес и не гастрит. Я только хотел, чтобы вы поняли: мне уже давно наплевать на подобные вещи, грозящие смертью лишь через годы, а то и десятилетия.
Вы не поверите, но было время, в самом начале моего заключения, когда я завидовал тем, кого отпускали по актировке (досрочное освобождение в связи с неизлечимой смертельной болезнью). Не сомневайтесь, многие испытывают те же чувства в первые месяцы – черная зависть к живым трупам, дрожащими, непослушными руками собирающими свои пожитки. Я и теперь немного им завидую, тем более в последние часы. Но я болею всего ничего, около полугода. Актировки мне не видать как своих ушей. А пускай бы и подыхал уже, хрен еще документы подпишут на нее. Всегда тянут до последнего: вдруг ошибка какая и человек на поправку пойдет, а его на волю раньше времени отпустили. Он уже мочится под себя, дышит через катетер, легкие или печень выблевывает, а актировку все не подписывают, перестраховываются. Был один мужик с саркомой Капоши. Премерзкая разновидность рака кожи, убивающая в основном больных СПИДом. Так вот, тот мужик дышал-то уже через раз, все тело в бурых пятнах, на ящерицу похож, не сегодня завтра помрет, а все держат. Говорят, его все-таки отпустили по актировке. Задним числом. В один прекрасный вечер он скончался, врачи состряпали нужную справку (как она, оказывается, быстро и легко делается), сунули ему в нагрудный карман и вынесли труп за территорию тюремной больницы. В паре метров от главного входа лавочка была, на нее и водрузили. Стало быть, вышел мужик, все как положено, сел на лавку, а что там дальше было – не наши проблемы.
Может, и брехня, только я ничему такому не удивился бы. И волки сыты… а на овец плевать.
Ни один писатель, ни один режиссер никогда не сможет передать вам картину фаталистской философии заключенного в полной мере. Те, у кого ВИЧ, стоят на учете в тюремной больнице, и систематически сдают анализ на вирусную нагрузку. «Ну как, – спрашиваете вы их, – что показали анализы?» – «Да пиздец, – лениво отвечают они, дернув плечом, и продолжают смотреть телик, висящий под потолком в углу барака, – до сотни упало. Говорят, срочно нужно проходить терапию».
ВИЧ – это пустяк, ерунда. Он страшен для розовых шелковых простыней, для галстуков с золотым зажимом, для гольфиков и косичек, спешащих в школу, для барбекю за домом и подарочных коробочек из дорогой бумаги с безделушками внутри. Для тех, кто живет. И не видит смерти в ближайшие лет двести.
А мне столько и не надо. Мне, если откровенно, хватило бы и десяти. Пяти. Двух лет жизни. Только бы за пределами этих стен.
Плевал я на ВИЧ. Тут он у каждого пятого. В него не верят. Его не боятся. Смерть от него абстрактна и запредельно далека. Когда вам ставят этот диагноз здесь, ваша жизнь не рушится. Она уже разрушена и строится заново, только теперь по иному сценарию, в котором всем на все насрать.
Я никогда не употреблял героин, но ВИЧ в моей крови не стал для меня сюрпризом. Я бы удивился, если бы его не было. Здесь он у каждого пятого. Через месяц, после того, как я стану шлюхой, меня пустят по кругу восемь человек.
* * *
Она сидела на полу перед печкой.
Поначалу огонь был слабый: плотные пачки тлели, но не разгорались. Времени на то, чтобы сжигать купюры по одной, у нее не было. Но, поискав, Нина нашла бутылек с жидкостью для розжига, и дело пошло.
Она смотрела в раскрытую пасть печи, а потом обернулась на Марину, и женщину охватил ужас: взгляд Нины светился безумием. На губах застыла еле уловимая улыбка. Сумка с деньгами валялась у ее ног. Она снова повернулась к печи, сунула руку в сумку, не глядя достала очередную пачку денег и закинула в топку.
– Я люблю смотреть на огонь, – сказала она, завороженно наблюдая, как языки пламени пожирают бумагу. – В этом есть какая-то магия.
Из-за двери доносились крики Винстона и Токаря.
– Нина, какого черта?!
– Открой дверь, сука, ты че удумала?!
– Что происходит?
Нина скосилась на дверь. Задвижка жалобно скулила под натиском Токаря. Еще пара мгновений, и они ее попросту вырвут с корнем. Но Нину это не слишком волновало: облитые горючим, пачки исчезали в печи одна за одной, еще немного, и она сожжет их все.
– Все хорошо, милый. Я спасаю тебя, – крикнула она.
– Ты о чем? Открой нам, девочка моя.
– Тварь, я тебе башку оторву, – истерично завопил Винстон.
– Помнишь, ты рассказывал мне о своем мире. Говорил, что есть поступки, совершив которые, человек навсегда покрывает себя позором, изгоняется из стаи, волчьей стаи себе подобных…
Токарь схватился за ручку обеими руками и что есть сил дернул дверь на себя. Раздался треск. Головы мужчин осыпало пылью и штукатуркой. Задвижка изогнулась, но все еще удерживала дверь закрытой.
– Нина, хватит чудить, я вырву дверь к херам собачьим!
– …Весь этот бред так важен для тебя, – склонив голову набок, Нина смотрела на огонь, – что мой долг, как любящей женщины, уберечь тебя от несмываемой грязи, – она прыснула смехом, и по тому, какой это был смех, Марина окончательно поняла: перед ней сумасшедшая. – Ты уже переступил черту, из-за которой нет возврата, когда засунул язык в мой поганый рот после того, как я ублажала тебя им. Твоя маленькая, никчемная вселенная уже начала отвергать тебя…
– Че ты несешь, идиотка?! – завопил Винстон и пихнул Токаря в плечо. – Ломай чертову дверь, хватит копаться.
– Сейчас.
Новый рывок. Пара шурупов, державших задвижку, упала на пол вместе с щепками, но оставшиеся два продолжали сопротивляться.
– …Этого тебе уже не исправить, – слышали они голос Нины. – В твоем загнивающем мире – жестоком и примитивном – за подобное людей загоняют на галеры, заставляют делать самую грязную работу. Принуждают ходить на четвереньках и… – Она бросила следующую пачку долларов в печь и договорила, – насилуют.
– Она ментов вызвала, – чуть не заплакав от своей догадки, сказал Винстон, – а сейчас просто время тянет.
– Рехнулся? Никого она не вызвала.
– Да точно тебе говорю! У-у-у, сучка, я ей шею сломаю.
Токарь схватил друга за грудки.
– Только тронь ее хотя бы пальцем.
Глаза Винстона превратились в две узкие полоски, тело его напряглось, и Токарь подумал, что сейчас Винстон попытается его ударить. Он немного отстранил голову, пряча челюсть и выставив вперед плечо, но Винстон лишь презрительно фыркнул.
– Ласты убери, Ромео, – зашипел Винстон. – И заканчивай этот балаган.
– Как вы называете этих людей? – задумавшись, Нина постучала ноготком по подбородку. – Вспоминается что-то из детства, из старых фильмов о тюрьмах. «Опущенные»? Нет-нет, там что-то другое, ты говорил, я помню. Что-то более поэтичное. Ах да! Вспомнила. Сегодня вы называете их «обиженными». Всеобщая гуманизация коснулась и вашего мира. Какая корректность, – она хохотнула, и в печку отправилась следующая пачка. – Вместо грубого и унизительного «опущенный» – толерантное «обиженный»…
Она взяла из сумки последнюю пачку десятидолларовых, и в этот момент дверь с грохотом и треском распахнулась.
– …Но я не дам тебе скатиться на самое дно, милый.
Мужчины ввалились в комнату и замерли на месте.
Нина сидела на полу и спокойно смотрела на них снизу вверх глазами безумца. Понимая, что у нее есть не больше нескольких секунд, она заговорила очень быстро.
– Я знаю, ты уже никогда не отмоешься от моих прикосновений, но еще не поздно уберечь тебя от презренного клейма наркоторговца, которого вы так страшитесь.
– Зачем ты закрыла… – начал Токарь и поперхнулся словами. Он перевел взгляд на раскрытую сумку, затем на пылающую печь, и ему все стало ясно.
– Ты сожгла д… деньги, – мертвым голосом сказал он. Над его ухом раздался оглушительный, отчаянный вопль Винстона.
– Тварь!
Он бросился к печи. Обжигая руки, выгреб оттуда почерневшие, догорающие брикеты.
Токарь и Нина смотрели друг на друга.
– Я спасла твою непорочную арестантскую душу, – девушка вжала голову в плечи и захихикала.
Токарь попятился назад, уперся спиной в стену и, закрыв лицо руками, опустился на пол.
– Что ты наделала? Зачем? Зачем?
– А теперь ты спаси свою Нину.
Медленно, будто в трансе, Винстон поднялся на ноги, не сводя глаз с кучи золы, в которой дотлевали остатки их с Токарем будущего. Затем он так же медленно посмотрел на Нину.
– Сейчас я тебя убью, – сказал он ровным, отрешенным голосом. Пистолет уперся девушке в лицо.
Марина прижалась к стене и жалобно завыла.
И только теперь Токарь вышел из оцепенения. Он забыл о сожженных деньгах, о том, что его будущее сгорело вместе с ними в печи, было уничтожено той, которую он полюбил и которой доверился. Он видел лишь обезумевшее лицо Винстона и его палец на курке пистолета. Еще мгновение, и Нина – предательница Нина, сумасшедшая Нина – умрет. И вот тогда действительно наступит конец. Всему.
Как кобра, он, оттолкнувшись от стены, бросился на Винстона.
– Нет!
Прежде чем Винстон успел нажать на курок, Токарь налетел на него с такой чудовищной силой, что тот впечатался в стену, опрокинув стол и пару стульев. От удара палец его дрогнул. Прогремел выстрел.
Голова Марины дернулась, будто кто-то резко схватил ее за волосы. Пуля угодила ей в переносицу и, пробив голову насквозь, вылетела из затылка. Содержимое черепной коробки причудливой кляксой размазалось по стене за спиной женщины.
Токарь вцепился в руку Винстона, державшую пистолет. Дважды ударил ее о подоконник. Вскрикнув, Винстон выронил оружие и в ту же секунду получил серию быстрых ударов локтем в лицо.
Токарь делал то, что умеет лучше всего на свете. Он избивал.
– Все-все, хватит, – захрипел Винстон.
Токарь разжал пальцы, сжимающие шею друга, подобрал пистолет и сунул его за резинку штанов рядом со своим ТТ.
– Нина, ты в порядке?
Он отвернулся от Винстона лишь на секунду, на одно мгновение, чтобы убедиться, что девушка цела.
– Токарь! – заорала Нина.
Тяжелая ваза из толстого узорчатого стекла, стоящая на подоконнике, с глухим звуком обрушилась на его голову. Комната растворилась в ярком, ослепляющем свете. Ноги Токаря подогнулись. Он рухнул на пол.
«Не трогай ее», – успел он подумать, и сознание его растворилось в темноте.
– Олень, какой же я олень, – ощупав распухшую скулу, Винстон забрал пистолеты у распластанного по полу Токаря. – Я ведь еще когда первый раз сюда приехал, понял, что дело дрянь, – он посмотрел на Нину, страдальчески поморщился. – Ну откуда! Откуда ты взялась, тварь поганая?
Он перешагнул через Токаря и приблизился к девушке так близко, что она почувствовала его гнилостное дыхание.
– Все-таки есть Бог на свете. Он не дал мне пристрелить тебя сразу. Теперь я буду убивать тебя медленно, наслаждаться твоими воплями, сумасшедшая сучка.
Размахнувшись, он ударил Нину в ключицу рукояткой пистолета.
Девушка взвыла.
– В глаза мне смотри!
И Нина смотрела. Она приказывала себе смотреть только в его глаза, только в них, только в них. Но все же, на какое-то мгновение, она отвела взгляд в сторону, скользнула за его спину.
Винстон среагировал моментально. Он крутанулся на сто восемьдесят градусов, одновременно вскидывая руки с пистолетами. Он успел спустить оба курка, когда Токарь вцепился ему в запястья и с размаху врезал лбом в переносицу. Раздался хруст, из носа Винстона побежала кровь, и он, выронив пистолеты, свалился у ног Нины.
– Ты че наделал? – ошарашенно сказал Токарь, глядя, как на его белой футболке начинали проступать красные пятна. – Ты че… наделал, – повторил он.
– Братан, я не хотел, – Винстон растерянно смотрел на друга снизу вверх, – это случайно вышло, я машинально, я ведь не хотел.
А Токарь лишь повторял «ты че наделал», и тон его менялся от обиженно-удивленного до свирепого.
Друзья смотрели друг другу в глаза. Не отводя взгляда, Винстон медленно начал шарить по полу рядом с собой. Он старался нащупать один из пистолетов.
– Убей эту мразь! – вдруг заорала Нина не своим голосом, и тогда Винстон кинулся к пистолету, поднял его, развернулся лицом к Токарю, но тот, подхватив с пола первое, что подвернулось под руку, навалился на него сверху.
Последнее, что увидел в своей жизни Винстон, это осколок разбитой тарелки, вонзившийся ему в правый глаз, и перекошенное гневом, обидой и болью лицо друга.
– Нина, ты как? – Токарь отшвырнул мертвого Винстона в сторону.
– Я в порядке, – отозвалась девушка.
Пошатнувшись, Токарь снова посмотрел на свою футболку. Два красных пятна на его животе стремительно увеличивались в диаметре, затем слились в одну большую кляксу и весь низ футболки окрасился кровью. Он пошатнулся еще раз.
– Ты ранен, – скорее констатировала Нина, чем спросила.
Токарь хотел ухватиться за что-нибудь, но у него не получилось. Он всплеснул руками, попятился назад, запнулся о ноги убитой Марины и с размаху рухнул на спину. Боли он не чувствовал. Вернее, она была какая-то странная, как будто он съел что-то несвежее и теперь живот слегка крутило.
К нему подошла Нина. Присела на корточки.
Токарь посмотрел на нее и решил, что у него начались галлюцинации: перед тем, как весь мир испарился, ему показалось, что рот девушки искривился в глумливой улыбке.
Часть вторая
Цвет янтаря
Я делаю свою работу. Делаю ее хорошо. Никто не скажет, что я делаю ее плохо. Нет-нет-нет-нет-нет, никто так не скажет.
Лучше, конечно, с «Доместосом». Жаль, что он не всегда бывает. Ну ничего, можно и таблетками хлорки обойтись. Мы их получаем в санчасти. Одна таблетка на ведро воды. Я две кидаю. Так лучше. Пол блестит как новый. Правда, запах… ноздри разъедает, и глаза слезятся. Но это нестрашно. Главное, пол – хоть ешь с него.
Вот с унитазами посложней. Хлорка, разведенная в воде, – она ведь не густая. Льешь-льешь на стенки, а что толку – сразу же стекает в отверстие. Пробовал толочь таблетку в порошок и сыпать на губку, но на это не хватает времени – отряд уходит в столовую всего на тридцать минут. К их приходу нужно успеть закончить с туалетом.
Нет, с унитазами без «Доместоса» никак. Всегда стараюсь оставлять его хоть немного для них.
В моем отряде самые чистые сортиры. Чего не скажешь об умывальной комнате. Я там не убираюсь. Мне нельзя. Оно и правильно. А как иначе? Там мужики свою посуду моют, чай варят. Кто ж меня туда пустит? Сами и полы моют. Плохо, конечно, моют, так – грязь разводят. Ну да не мое это дело – мужиков судить. Вот так вот, вот так. Хорошо. Еще немного, и можно идти мыть лестницу – здесь я скоро закончу.
Я уже протираю пол насухо, когда входит Токарь со своими дружками.
Я холодею.
С усердием идиота принимаюсь натирать тряпкой одно и то же место, словно хочу проделать там дыру. Может быть, они не полезут ко мне, если увидят насколько сильно я занят работой, м? Да-да, конечно, не станут. Вот, еще за трубой много плесени. Просовываем руку… еще… Господи, да почему я весь не могу пролезть в эту щель?! «Оей, ведьма!» – Токарь обращается ко мне. «Да?» – «Ты тряпку-то брось, когда с тобой люди разговаривают».
Токарь еще не договорил фразу до конца, а я уже выполняю его просьбу. Что ему нужно?! Ну что ему нужно?! Я знаю что.
«Как сам? Нормально все? Чай-курить есть? Ты обращайся, если че надо, не стесняйся». – «Спасибо, все хорошо. Ничего не нужно». – «Ну-ну».
Токарь закуривает сигаретку и, кажется, уже забывает о моем существовании. Компания разговаривает о чем-то своем. Это хорошо, это очень хорошо.
Поднимаю тряпку и продолжаю свою работу…
«Слышь, – наивный я кретин. Никто и не думал оставлять меня в покое. – А ты как в «гареме» вообще оказался?»
«Я… я это…» – тряпку вон из рук. Они не любят повторять дважды. «Да говори как есть, че ты затроил». – «Сосала мне, кхм, это, там одна… а потом мы… это… короче, целовались…»
За многие годы я отвечал на этот вопрос сотни раз, но так и не научился формулировать причину попадания в рабство более внятно.
Токарь говорит: «Понятно», – и я замечаю (я все замечаю), как он подмигивает своим приятелям. Дурной знак. Ну, отвяжитесь от меня, черт бы вас. Я просто мою эти обоссанные полы. А потом еще лестница. На улице весна. Грязи – тьма-тьмущая.
Токарь подходит ко мне. Садится на корточки.
«Слушай… э-э-э… ну а какая разница?» – Подумать только! Ему неловко! Склоняя меня к сексу, он смущается.
«Что?» – я переспросил машинально. Смысл вопроса был понятен мне. Я слышал его много раз.
«Ты долбоеб?» – Я сам напросился.
«Ты давал за щеку какой-то шалашовке, а потом сосался с ней. Получается, что сам у себя отсосал хуй. А раз ты уже сосал раньше, то можешь отсосать и другим. Какая разница, чей прибор наяривать?»
Это не логика, это абсурд. Даже если предположить, что первая часть этой логической конструкции справедлива, то заключительный вывод просто нелеп. Одно из другого не вытекает, хоть ты тресни. Но это и неважно. Я уверен, Токарь и сам не настолько туп, чтобы верить в то, что он сейчас говорит. Просто ему нужна завязка. Любая. Сейчас я пискну что-нибудь в ответ, и наша милая беседа польется ручейком.
Необходимо что-то ответить. Молчать нельзя, иначе Токарь расценит это как согласие, что обострит его инстинкт охотника. Тогда дать отпор станет еще сложнее, и Токарь победит.
Но от страха я не могу выдавить из себя ни слова.
«Хер ли ты надулся, как хуй на бритву? Я тебе вопрос задал. Какая разница?» – «Ну это разные… кхм… не одно и то же… я… (Господи! Я схожу с ума! Как выдавить из себя это предложение?!)… я не буду сос… сосать твой член».
Токарь борется с желанием рассмеяться. Он ласково произносит: «Ну, не обязательно сосать. Можно же и по-другому, понимаешь? Че тут такого-то? Я уверен, тебе даже понравится».
И я говорю это.
Говорю, потому что вырвалось. Потому что думал об этом раньше. Представлял себе уже не раз. И если когда-то давно, в прошлой жизни, при разгуле моей бурной фантазии у меня возникало чувство легкого отвращения к самому себе и слегка ощутимое чувство страха, вызванное подозрениями в ненормальности подобных – пускай и мимолетных, пускай и в мазохистском контексте – мыслей, то сейчас мне страшно вдвойне. От того, что нестрашно. От того, что в голове моей вертится вопрос, который не должен был возникнуть, или, возникая, обязан был носить теоретический характер, а не угнетать меня с позиции практического интереса.
И я говорю это.
Чертова перепуганная шлюха, я говорю это.
Я говорю: «Это, наверное, очень больно».
Хохот четырех глоток заставляет меня вздрогнуть. Токарь – он сама любезность – говорит мне: «Да брось! Это все равно что сходить посрать, только наоборот».
И снова отвратительный гогот эхом отражается от выскобленных мною до блеска новизны кафельных плит сортира. И снова я вздрагиваю.
Смех утихает. Тишина. Токарь делает знак одному из своих прихвостней, и тот, подойдя, протягивает ему пачку чая и сорок сигарет, туго перетянутых ниткой (сами пачки в вечном дефиците).
«Да ты гонишь! – по всем правилам основ психологии Токарь вылепливает на своем лице крайнее возмущение. – На хуй ему твой чай беспонтовый! Метнись принеси кофе. И хороших сигарет. А эту залупу сам кури, если хочешь. Хотя давай и их сюда».
Он забирает из рук приятеля «деньги» и протягивает их мне.
«Это тоже возьми. Просто так. Ну, в смысле, без интереса».
Без интереса. Я так напуган, что даже не могу посмеяться про себя над этой тупой формулировкой.
Отчаянно я ищу выход из положения. Но не нахожу.
Говорят, сумасшедший никогда не осознает свое заболевание.
Я уверен в другом.
С моей головой не все в порядке, и мне точно известны день и час, когда я свихнулся. В этот вечер. Сидя на вонючем полу туалета лагерного барака номер четыре. В тот самый момент, когда Токарь протягивает мне свои поганые сигареты, а остальные стоят чуть поодаль с похотливым любопытством на рылах, похожие на ведущих актеров «Браззерс». За неправдоподобно долгие десять секунд я испытываю все доступные человеку чувства: животный страх, отвращение к себе, униженность, гнев, презрение ко всему роду человеческому и… возбуждение. Чувства сменяют друг друга со скоростью взбесившейся карусели. Перетекают из одного в другое на каждый удар бешено бьющегося сердца, пока, наконец, не овладевают мной одновременно.
И тогда я начинаю хохотать.
Истерика? Да черт его знает. Но остановиться я не могу. Я хочу сказать им, сказать Токарю, что я ненавижу их; что если бы я мог отдать свою жизнь, чтобы увидеть, как эти ублюдки корчатся от невыносимых страданий, я бы убил себя, не раздумывая; что если я заслуживаю рая, то отныне мне придется стать величайшим грешником, ибо я должен отправиться в ад вместе с ними, потому как ни за что на свете я не хочу пропустить того зрелища, которое устроят черти, поджаривая их блядские души на вертеле, и клянусь, их вопли будут ласкать мой слух нежнее ноктюрнов Шопена.
Все это я хочу сказать им в их поганые рожи. Но истерический смех не дает мне этого сделать.
Токарь смотрит на меня с веселым любопытством.
Между приступами судорожного хохота случаются секундные передышки. Тогда-то я и дышу. А на выдохах – прежде, чем смех снова начинает душить меня, – я швыряю в Токаря: «Пошел! Ха-ха-ха! Ты! Ха-ха-ха! На хуй! Ха-ха-ха-ха-ха-ха!»
Этой фразой я подписываю себе приговор. Я сам выдал им ключ от наручников, сковывающих их действия. Избавил от ненавистного поиска оправдания своей жестокости.
Токарь взмахом руки останавливает своих шестерок, кинувшихся на меня. Зачем спешите, безмозглые идиоты? Вы ни черта не смыслите в эстетике садизма. Смакуйте! Предвкушайте! Теперь легитимность любых ваших действий в отношении меня – бесспорна.
Голосом чеширского кота Токарь приказывает мне приложить ладонь к полу. Заливаясь смехом, я повинуюсь. Тогда он встает в полный рост и сквозь кривую ухмылку бросает дрессированным псам, не сводя с меня своих жутких глаз: «Пику прибейте». Один из отморозков подходит к двери и прислоняется к ней спиной.
Веселье начинается.
Каблук токаревского ботинка с силой обрушивается на мою ладонь. Из-за своего хохота я не слышу хруста костей. Смотрю на свои переломанные пальцы, неестественно выгнутые в разные стороны. Они выглядят настолько глупо и нелепо, что забавляют меня…
И я начинаю смеяться еще сильнее.
Глава 1
Солнечный свет проникал в спальню через неплотно занавешенные шторы.
Токарь открыл глаза и недовольно поморщился.
Шелковое постельное белье все еще сохраняло остатки ночной прохлады, и вылезать из кровати совсем не хотелось.
Накрыв лицо подушкой, Токарь перевернулся на другой бок.
Крутило живот.
«Чего я такого вчера сожрал?» – сонно подумал он и принялся гладить живот, как его учила еще мама, когда он был совсем ребенком. Удивительно, но это всегда помогало.
Токарь нащупал пульт от кондиционера. Ткнул кнопку включения, однако проклятая техника не слушалась.
«Вот черти! В номере люкс не могли батарейки заменить на новые, – в животе заурчало. – Как в туалет-то хочется».
Поглаживая живот, он встал с кровати, набросил шелковый халат на голое тело, сладко потянулся и распахнул дверь спальни.
Он оказался в просторной гостиной с панорамными окнами, паркетом из натурального дерева и огромными, во всю стену, стеклянными раздвижными дверями, выводящими на террасу.
Нина была там.
Она стояла к Токарю спиной, опершись ладонями на перила узорчатого мраморного балкона, и смотрела на море.
– Нина, – Токарь плеснул виски в бокал, бросил пару кубиков льда и пошел к ней. До его слуха долетал шум прибоя и крики чаек.
– Доброе утро, милый, – улыбнувшись, сказала девушка, когда он подошел. – Как спалось?
– Хорошо, – он смотрел на крохотные парусные яхты вдалеке, у самого горизонта. – Только живот… ты не знаешь, какой гадостью меня вчера накормили?
Нина положила голову ему на плечо.
– Куда ты смотришь? – спросила она.
– На яхты. Всегда мечтал иметь свою яхту. Хотя бы маленькую, – он обнял девушку одной рукой. – Решено! Сегодня пойду и куплю. Правда, я не умею обращаться с парусом, но это ничего, научусь. А на первое время наймем какого-нибудь папуаса.
– Тут нет папуасов.
– А кто тут есть?
– Кубинцы.
– Ну, кубинца наймем, не похрен ли?
Он сделал глоток виски и мечтательно улыбнулся.
– Только представь. Море, солнце, мы вдвоем лежим на бамбуковых шезлонгах, в руках холодные коктейли. На тебе белоснежный сарафан…
Со стороны пляжа послышались голоса торговцев сладостями.
«Чурчхела! Чурчхела!» – выкрикивала женщина с армянским акцентом.
– И сюда добрались, – ухмыльнулся Токарь.
– А где мы, по-твоему? – спросила Нина и поглядела на него. Улыбка медленно исчезала с ее лица.
«А в самом деле, где мы?» – с веселым удивлением подумал Токарь. Его забавляло и немного пугало то, что он почему-то не помнит, в каком городе или хотя бы стране они находятся.
Он хотел спросить об этом Нину, повернулся к ней и отшатнулся: девушка смотрела на него с каменным лицом, не моргая.
– Нина, ты чего?
Она не ответила; слегка наклонив голову набок, продолжала смотреть на Токаря каким-то отсутствующим, пустым взглядом.
В следующую секунду Токарю показалось, что он что-то увидел в глубине ее зеленых глаз, словно это были экраны крохотных телевизоров, транслирующих то ли фильм, то ли какое-то телешоу, то ли еще бог весть что. Мельтешащие крохотные фигурки были настолько малы, что разглядеть их было почти невозможно.
С тревожным чувством Токарь приблизил свое лицо к лицу девушки.
Теперь в глазах-экранах он увидел двух человек. Один из них вонзал в глаз второго что-то острое, похожее на осколок стекла. Кровь фонтаном била из раны. Эта сцена из нескольких кадров прокручивалась вновь и вновь, будто ее поставили на бесконечный повтор.
Неожиданно загудел пылесос. Токарь вздрогнул. Звук шел из гостиной.
Нина моргнула и вышла из оцепенения. Образы, которые Токарь мгновением раньше видел в ее глазах, исчезли. Девушка широко улыбнулась.
– По-моему, это отличная идея – прогулка на яхте, – сказала она.
Они вернулись в гостиную. В ней, как и во всем номере, стояла невыносимая духота. Горничная, нагнувшись, просунула носик пылесоса под кожаный пуфик для ног. Токарь повертел головой в поисках кондиционера, но к своему немалому удивлению, нигде в комнате его не обнаружил.
– Да они че, совсем оборзели? И это называется «президентский люкс»? Эй! – обратился он к горничной. – Почему тут нет кондиционера?
Женщина распрямилась, выключила пылесос и посмотрела на Токаря. Пожала плечами.
– Я не знаю. Я просто убираюсь тут, и все.
Ее лицо показалось Токарю очень знакомым.
– Марина? – удивленно спросил он. – А ты тут какого черта делаешь?
Женщина торопливо скрутила шнур допотопного пылесоса и засеменила к выходу.
– Стой! – Токарь пошел за ней. – Да подожди ты, чего ты испугалась?
– Оставь ее, – мягко сказала Нина, наливая в бокал со льдом белое вино.
Токарь остановился, взглядом проводил женщину, которая – теперь почему-то он был совершенно уверен в этом – была Мариной, и повернулся к Нине.
– Ерунда какая-то, – сказал он и обомлел от изумления.
Посреди гостиной, сидя вокруг большого стеклянного стола, трое цыган играли партию в «дурака». Они громко что-то говорили друг другу на цыганском и смеялись. Возле ног одного из них – огромного детины с длинными волосами – лежала закрытая коробка пиццы.
– Как вы сюда попали, уроды? Что вообще тут происходит? – Токарь приблизился к ним, навис над головами. – Пошли на хрен отсюда!
Но игроки не обращали на него никакого внимания, словно его тут и не было. Тогда Токарь смахнул со стола колоду карт и схватил патлатого за волосы.
– Отвечайте, суки!
От волос пальцы его намокли, сделались липкими. Токарь недоуменно посмотрел на ладонь. Она была в крови.
– Не ругайтися, – сказал здоровяк с каким-то идиотским, как показалось Токарю, наигранным акцентом, – ми обслуживания в номерах, ми принесли вам обед.
– Да-да, – закивали товарищи здоровяка, и в знак доказательства один из них протянул Токарю коробку с изображением треугольника пиццы.
Токарь раскрыл коробку. Внутри лежало несколько зеленых яблок, посыпанных белым порошком, словно пирог – сахарной пудрой.
Он швырнул коробку в стену.
– Валите из нашего номера, тупые ублюдки!
Цыгане замахали руками, затараторили наперебой на своем языке, и по всему было видно, что уходить они не собираются.
Токарь решил вышвырнуть их силой, но как только он попытался ухватить одного из них, чтобы это сделать, рука его соскользнула. Кровь покрывала тела цыган с головы до ног тонким слоем, будто жиром. Они выскальзывали из рук, как живые, только что пойманные рыбины.
Цыгане галдели, перекрикивая друг друга, тыкали пальцами на коробку с яблоками, на карты в своих руках, на Токаря, и в эту чудовищную какофонию вплелся звонкий смех Нины. Она с ногами забралась на диван с шенилловой обивкой и, потягивая вино, весело наблюдала за происходящим.
Токарь попятился от стола к выходу из номера. Во рту его пересохло. Невыносимо сильно захотелось пить. Все тело покрылось противным липким потом. Он схватил вазу с красными розами, которая стояла на мраморной тумбе возле гардероба. Открыв рот, опрокинул ее над головой. Вместо воды на язык посыпались сухие листья цветов и еще какая-то пыль. Токарь закашлялся и бросил вазу на пол.
– Внизу есть прекрасный бассейн, – смеясь, сказала Нина.
Не помня себя, Токарь выбежал из номера. Спустился по лестнице на первый этаж. Выбежал на улицу. Увидел бассейн внутри парковой зоны гостиницы. Жажда душила его. Он скинул халат и с разбегу прыгнул в прохладную воду, ничуть не смущаясь того, что под халатом на нем не было даже трусов. Отдыхающие смотрели на него с нескрываемым удивлением. Он жадно глотал воду, опускаясь на дно бассейна, но жажда не унималась. Токарь понял, что задыхается. Оттолкнувшись от дна, он устремился наверх, к поверхности бассейна. Но как бы быстро он ни работал ногами, всплыть ему так и не удавалось. Он видел солнце сквозь прозрачную воду, видел надувной круг-уточку на поверхности бассейна, вероятно, забытую кем-то из детей. Он почти мог дотянуться до нее рукой, но сколько бы он ни поднимался от дна бассейна, он не мог преодолеть эти проклятые оставшиеся полметра.
У Токаря потемнело в глазах. Ему нужен был воздух. Он посмотрел вниз и не увидел дна, хотя глубина бассейна вряд ли превышала пару метров. Под ним была чернота глубин океана.
Терпеть больше не было сил. Широко раскрыв рот, он вдохнул полной грудью. Вода заполнила его легкие. Он вдохнул еще раз и зашелся кашлем.
Глава 2
Токаря вырвало кровью.
Он разлепил веки и беспомощно посмотрел по сторонам.
Он сидел на полу, прижавшись спиной к печи, на том месте, где была привязана Марина. Сама же Марина, накрытая простыней, лежала на диване. Токарь не видел ее лица, но догадаться, что это именно она, было совсем несложно, потому как второго из двух убитых Токарь видел перед собой. Винстон лежал около него, ровно на том месте, куда он его отшвырнул. Единственный глаз удивленно таращился в одну точку на потолке.
Нина сидела за столом. Перед ней стояла бутылка коньяка «Бисквит», почти полная. В руках девушка держала бутерброд с колбасой. Глядя на зашторенное окно, она неторопливо откусывала от бутерброда небольшими кусочками и запивала коньяком.
– Ни… Нина, – позвал ее Токарь. В горле что-то заклокотало, он закашлялся. Изо рта вырвался сгусток темной крови.
Нина встрепенулась.
– Ой, милый, ты очнулся! – она быстро запихала в себя остатки бутерброда. – Наканефто, – радостно сказала с набитым ртом. – Ну и беспорядок вы тут устроили, ужаф. Ты только глянь. Ох уж мне эти брутальные альфа-самцы. А убираться, конечно, всегда нам приходится, вашим женщинам.
– Нинок, мне, по ходу, врач нужен, – Токарь оттянул ворот футболки и посмотрел на свои раны. «Скверно, очень скверно», – подумал он, глядя на две небольшие дырочки в животе, из которых толчками вытекала кровь.
Он попробовал встать, приподнялся на руках и, застонав, свалился обратно: боль, совершенно невыносимая, пронзила его живот, словно кишки накручивали на раскаленный докрасна стальной вертел.
Нина взволнованно посмотрела на него.
– Боже, я надеюсь, ты не подумал, что я сержусь на тебя за этот бардак, нет?
Забыв о боли, Токарь изумленно вытаращился на девушку в надежде, что ему послышалось.
– Что?
– Я говорю, что не сержусь на тебя за то, что вы тут устроили, не думай, будто я какая-то там белоручка, я все уберу, а ты отдыхай. Впрочем, – она погрустнела, – кому это теперь нужно?
– Какая уборка, Нина? Ты рехнулась?! Че ты несешь?.. кхе-кхе… мне к доктору надо, ты не видишь, что ли? Тут, кажись, все очень плохо.