Андрей ВОРОНИН

ПЕТЛЯ ДЛЯ ГУБЕРНАТОРА

Глава 1

Послеполуденное солнце, зависнув над крышей расположенного напротив здания сельхозтехникума, густым горячим маслом вливалось в кабинет сквозь опущенные белые маркизы. Там, где пятна солнечного света ложились на блестящий паркет цвета спелой дыни, он казался горячим даже на вид. С того места, где сидел Бородич, было отчетливо видно, как струится, поднимаясь кверху, нагретый воздух: его потоки отбрасывали на золотистую поверхность натертого паркета призрачную подвижную тень, похожую на тень струящейся над песчаным дном неглубокой чистой воды.

Бородач покосился на часы, хотя и знал, что до конца рабочего дня осталось всего ничего. Никаких особенных дел у него к этому часу запланировано не было, но и уходить раньше времени не стоило: Первый вернулся из горкома чернее тучи и целый день метал громы и молнии.

\"Не стоит дразнить гусей”, – подумал Бородич и невольно ухмыльнулся. Фамилия Первого была Гусев, так что старая поговорка в данном случае звучала, как каламбур.

«Довольно плоский каламбур, – самокритично отметил про себя Бородич. – Но чего вы хотите от заезженного, как старая кляча, комсомольского работника в конце недели, да еще в такую чертову жару? Эх, скорей бы в отпуск! Махнуть в Болгарию, как в прошлом году…»

Он сел прямее, поморщившись от ощущения прилипшей к горячей коже насквозь пропотевшей рубашки. Говоря по совести, морщился он не только от этого, но и от некоторых неприятных воспоминаний, сразу же пришедших ему в голову, стоило только подумать о Болгарии. Пожалуй, решил он, путевки в этом году не видать, как своих ушей.

А все она, сучка крашеная…

Бородич вздохнул и, сам не зная зачем, полистал лежавший на столе перекидной календарь. Было двадцатое июня тысяча девятьсот семьдесят четвертого года, до отпуска оставалось полторы недели. На понедельник был запланирован инструктаж комсостава студенческих стройотрядов, и Бородич лениво подумал, что следовало бы подготовиться к этому мероприятию. Хоть тезисы набросать, что ли… Впрочем, инструктировать исполосованных нашивками и надписями, увешанных значками стройотрядовцев ему было не впервой, и он не сомневался, что справится с этим делом безо всяких тезисов. Вот разве что новый циркуляр ЦК… Там наверняка есть что-нибудь по поводу трудового семестра, надо бы прочесть и ввернуть к слову…

Он покосился на лежавшую с краю стола красную папку с циркулярным письмом и задумчиво потеребил аккуратно подстриженные бакенбарды. Убивать остаток дня на чтение этой бодяги не хотелось. Убивать… Бородич пугливо огляделся по сторонам, словно какой-то невидимый соглядатай мог подслушать его мысли, но узкий кабинет с огромным, во всю торцовую стену, занавешенным шелковыми маркизами окном был пуст. Перекрутившись в кресле винтом, Бородич задрал голову и посмотрел на висевший у него за спиной портрет вождя. Вождь с добрым прищуром глядел куда-то мимо Бородича – судя по всему, на стулья для посетителей. Нарисованному вождю были безразличны проблемы второго секретаря райкома ВЛКСМ Ивана Бородича.

Ему было наплевать, что второго секретаря, который готовился в ближайшее время сделаться первым, в последнее время стали все чаще посещать мысли об убийстве.

Бородич ничего такого не планировал – боже сохрани! – но постепенно убийство стало казаться ему самым простым выходом из сложившейся патовой ситуации. Пока что мысли об этом не приобрели в его голове хоть сколько-нибудь стройных очертаний, клубясь на задворках сознания ядовитым серым туманом. Так не выучивший уроков школьник мечтает, придя в школу, обнаружить, что она сгорела или что все учителя отравились тухлыми консервами. Это, черт возьми, не значит, что пионер станет поджигать родную школу или силой кормить любимых учителей тухлятиной, но помечтать-то можно…

Все еще сидя в кресле винтом и глядя на портрет, Бородин подумал, как было бы здорово, если бы Галка как-нибудь тихо исчезла, разом решив все его проблемы.

Просто исчезла бы, и все. Ну, что ей, в сущности, стоит?

Под машину бы, что ли, попала… Ведь пьет же, как лошадь, и в таком непотребном виде слоняется по городу – часами, мать ее, слоняется! И – хоть бы что… И за что ему такое наказание? Если бы не эта алкоголичка, все было бы гораздо проще. Его место в горкоме накрылось исключительно по ее милости, а теперь вот Первый все время намекает, что его преемнику недурно было бы навести порядок в своих семейных делах. Развод исключен – за такое дело попрут взашей, освобожденным секретарем на какую-нибудь швейную фабрику. И жить так дальше нельзя.

Ведь это же не жизнь, а ад кромешный. И вечный бой, покой нам только снится.\"

Массивная, трехметровой высоты дверь без стука отворилась, и в кабинет уверенной походкой ответственного работника вошла Коврова. Находясь при исполнении, она каким-то непостижимым образом ухитрялась не качать бедрами при ходьбе и даже, казалось, становилась тоньше и выше, в особо торжественных случаях делаясь похожей на флагшток. У нее была великолепная фигура вчерашней гимнастки и плоское округлое лицо с ледяными прозрачными глазами фригидной сучки. Она и была сучкой, способной ради достижения своих не всегда понятных целей продать и купить кого угодно оптом и в розницу. Что до ее фригидности, то тут Бородач мог бы порассказать желающим много неожиданных вещей.., если бы окончательно сошел с ума и принялся трепать языком.

Коврова остановилась в самом центре солнечного пятна, и Бородин с невольной завистью отметил про себя, что она уже успела по-настоящему загореть. Приглушенный маркизами яркий дневной свет выгодно подчеркивал это обстоятельство, играя бликами на гладких коричневых икрах и золотя едва заметный светлый пушок на голенях стройных ног, казавшихся еще длиннее из-за высоких каблуков.

Бородич принял деловой вид и с некоторым усилием перевел взгляд на лицо Ковровой, не отказав себе в удовольствии попутно пройтись глазами по ее крепким бедрам, узкой талии и упругой, сильно подчеркнутой облегающим деловым костюмом груди, на которой привинченный к лацкану комсомольский значок выглядел довольно неуместно. Тонкие губы Ковровой слегка дрогнули, складываясь в холодноватую усмешку, а в ледяных глазах мелькнуло понимание. Бородин подумал, что было бы неплохо завалить ее на стол, прямо на красную папку с циркуляром из ЦК, и посмотреть, какое там на ней сегодня бельишко… Небось, не родимое ха-бе, а французские кружева, купленные у фарцовщика.

– Ты что там увидел? – спросила Коврова, кивнув на висевший у него за спиной портрет вождя.

Бородич снова перекрутился в кресле и, задрав голову, посмотрел на портрет.

– Показалось, что криво висит, – ляпнул он первое, что пришло в голову. – Тебе так не кажется?

Коврова взглянула на портрет и пожала одним плечом.

– Да нет, – равнодушно сказала она и села так, чтобы Бородич мог видеть ее колени. Бородич был уверен, что она сделала это преднамеренно – просто для того, чтобы подразнить его. – Дай закурить, – попросила она после коротенькой паузы.

Бородич протянул ей открытую картонную пачку “БТ” и щелкнул плоской хромированной зажигалкой с выгравированной на боковой поверхности дарственной надписью. Коврова подалась вперед, прикуривая, глубоко затянулась и откинулась на спинку стула, блаженно запрокинув голову к высокому потолку. Она потянулась, вызывающе выставив грудь, тряхнула коротко остриженными волосами и села прямо, плавно положив ногу на ногу.

«Черт, – подумал Бородин, – что вытворяет, сучка! Нарочно, что ли?»

– Хороша, – ворчливо сказал он. – Хоть картину с тебя пиши. “Инструктор райкома на отдыхе”. Жалко, что школьники, которых ты по вторникам инструктируешь, тебя сейчас не видят.

– Может, и жалко, – согласилась Коврова, наблюдая за завитками дыма, лениво поднимавшимися к потолку. – Среди них попадаются симпатичные мальчики, а я для них – столп идеологии…

– На молоденьких потянуло? – спросил Бородач просто так, чтобы не молчать. Он никогда не мог понять, как разговаривать с Ковровой – даже тогда, когда они бок о бок лежали в постели и курили, отдыхая после похожего на схватку совокупления. Совершенно невозможно было определить, когда она говорит всерьез, а когда наводит тень на плетень. Вот и сейчас: к чему, спрашивается, весь этот цирк?

– Я сейчас была у Гуся, – вместо ответа сказала Коврова, по-прежнему разглядывая дымящийся кончик сигареты. – Знаешь, почему он вернулся из горкома такой злющий?

– Втык, наверное, получил, – стараясь говорить как можно более равнодушно, сказал Бородич. По тону Ковровой чувствовалось, что у нее есть новости. – Наша служба и опасна, и трудна. Гореть всегда, гореть везде…

– Нет, – Коврова отрицательно качнула головой, – не втык. Хуже. Что же это ты, товарищ второй секретарь? Такие вещи нужно знать за неделю до того, как они происходят…

Бородич слегка подобрался, сев ровнее, и прикрыл глаза веками, чтобы Коврова не увидела мелькнувшей в них радости. “Неужели сняли?” – пронеслось в голове.

– Неужели сняли? – осторожно спросил он, придав голосу сочувственную интонацию.

Коврова снова покачала головой с самым загадочным видом, и Бородин почему-то сразу вспомнил, что ее отец работает в обкоме партии. Он криво усмехнулся: Ковровой легко было узнавать новости задолго до того, как они становились достоянием гласности.

– Его не сняли, – сказала Коврова. – За что его снимать? Наоборот, похвалили и сказали, что не могут расстаться с таким ценным работником. В общем, его перевод накрылся.

– Как накрылся? – растерянно переспросил Бородич, подавляя в себе желание хватануть ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. С переводом Гусева в Москву были связаны все его надежды сделаться Первым. А теперь… – Почему накрылся?

– Молодым везде у нас дорога, – невнятно продекламировала Коврова, затягиваясь сигаретой. – Обком партии высказал мнение, что для этой работы наш Гусь уже староват…

– Ага, – сказал Бородич с понимающим видом. Он действительно начинал кое-что понимать, но боялся поверить в свою догадку, чтобы не спугнуть удачу. В конце концов, на их райкоме свет клином не сошелся. И вообще, все это может запросто оказаться замаскированной под дружеский розыгрыш провокацией. Папа в обкоме – это хорошо, но Коврова и сама никогда не упускала случая подвинуть кого-нибудь плечом. С нее станется…

Он закурил, двигаясь нарочито замедленно, чтобы ничем не выдать своего волнения, и откинулся на спинку кресла, сев вполоборота к Ковровой – так, по крайней мере, ее сверкающие загорелые коленки не лезли в глаза, мешая сосредоточиться. Коврова в упор посмотрела на него своими водянистыми глазами и коротко усмехнулась.

– Молодец, – сказала она вдруг. – Хорошо держишься… Тебе не интересно, кого решили послать в Москву вместо Гуся?

Бородич пожал плечами, сделав индифферентное лицо. Это далось ему с трудом: он вдруг перестал ощущать собственное лицо, почти полностью утратив контроль над его мышцами.

– Ты с ним сегодня разговаривал? – спросила Коврова.

– Нет, – сказал Бородич. – Что я, дурак – смерти себе искать? Я к нему не совался, а он меня сегодня не трогал…

– А почему? Ты не задумывался: почему? Может, ему на тебя смотреть противно? А может, отношения портить не хочется?

Она грациозно подалась вперед и потушила сигарету в хрустальной пепельнице, не сводя глаз с лица Бородича.

Уголки ее губ слегка подрагивали, словно она сдерживала улыбку, а прозрачные глаза сузились и потемнели, сделавшись почти синими. Бородич хорошо помнил это выражение лица, но здесь и сейчас оно было совершенно неуместно.

– Кончай темнить, мать, – нарочно грубовато сказал он, отводя глаза. – Если у тебя есть, что сказать – говори толком, не тяни кота за.., гм.., хвост.

Коврова вдруг молча встала и направилась к дверям. Бородич открыл было рот, чтобы остановить ее, но она, оказывается, даже и не думала уходить. Приоткрыв дверь, Коврова выглянула в коридор, постояла так несколько секунд, давая Бородичу отличную возможность полюбоваться своими ногами и прочими аппетитными частями тела, потом снова закрыла дверь, заперла ее на ключ и двинулась обратно к столу. Бородич наблюдал за ее действиями с растущим интересом. По правде говоря, рос у него не только интерес, но и кое-что еще.

Обогнув стол, Коврова легко и непринужденно уселась на его краешек, так, что ее гладкие загорелые ноги оказались прямо перед носом у оторопевшего Бородича.

– Ваня, – сказала она, – Ванечка, дружочек. Не надо строить из себя дурачка. Ты все прекрасно понял. Мне будет тебя не хватать.., но я очень надеюсь на то, что наша разлука будет недолгой. Ведь правда?

– Ну так.., э… – Бородин не сразу сообразил, что сказать. – Ты сидишь на циркуляре из ЦК.

– Ему это не повредит, – успокоила его Коврова. Голос у нее стал низким и тягучим, как смола. – Пусть погреется немного. Ты его читал? Такое впечатление, что все официальные документы у нас пишут инопланетяне-гермафродиты – ни одного человеческого слова…

Бородич почти против собственной воли положил разом вспотевшую ладонь на ее крепкое круглое колено. Коврова не отодвинулась, и, подняв глаза, Бородич увидел ее улыбку. Его рука словно сама собой двинулась вперед, лишь на мгновение задержавшись у края юбки. Он передвинул ладонь чуть ниже, ощутив шелковистую кожу внутренней поверхности бедра, и тут Коврова плотно сдвинула колени и для верности накрыла его руку своей.

– Ну, что такое? – полушепотом спросил он. – Что?

Голос его срывался, дыхание участилось. Такого сюрприза он не ожидал. Перевод переводом, но секс прямо здесь, в кабинете, на столе.., на циркулярном письме из ЦК – в точности так, как он нафантазировал себе несколько минут назад!.. И Москва. Москва, черт возьми, а не занюханный райцентр! Такое нельзя планировать, о таком можно только мечтать.

– Ты чего? – повторил он.

– Ты не ответил на мой вопрос, – ясным голосом сказала Коврова, продолжая сжимать коленями его ладонь и глядя на него в упор.

– Какой вопрос? Ах, это… Черт, я же ничего не знаю и ни за что не могу ручаться… Но, конечно, сделаю все, что будет от меня зависеть.., если от меня в этом деле хоть что-нибудь будет зависеть. Это я тебе, можно сказать, клятвенно обещаю.

– Не беспокойся, – раздвигая колени, промурлыкала Коврова. – От тебя будет зависеть многое. Очень многое, уж ты мне поверь.

Она наклонилась к его губам, и Бородин ощутил исходивший от нее запах табака и французских духов. Его ладонь возобновила прерванное путешествие, и спустя несколько секунд обнаружилось, что никакого белья на Ковровой нет вовсе.

– А ты, я вижу, подготовилась, – пробормотал он, свободной рукой возясь с пуговицами на ее блузке. Коврова усмехнулась.

– Чудак, – сказала она. – Я всегда готова. Как пионер. Разве ты не знал? Тише, тише, не помни юбку…

* * *

Забросив за плечо светлый кримпленовый пиджак с похожими на ласточкин хвост лацканами и накладными карманами, Иван Бородин толкнул тяжелую дверь с потемневшими бронзовыми ручками и вышел из прохладного райкомовского вестибюля на залитое предвечерним солнцем крыльцо. Площадь дохнула ему в лицо душным жаром, листья высаженных вдоль тротуара лип безжизненно обвисли в неподвижном раскаленном воздухе грязно-зелеными вялыми лоскутками. По испещренному трещинами асфальту бродили одуревшие от жары голуби, на чугунной лысине стоявшего перед зданием горкома партии вождя сидела нахальная галка, и даже отсюда, снизу, было хорошо видно, что лысину опять придется мыть. Поодаль пожилая женщина в синем рабочем халате поливала из лейки росшие на клумбе перед городской Доской почета анютины глазки. Поодаль группа патлатых подростков в обтрепанных джинсах оживленно делилась впечатлениями от вчерашней дискотеки в “клетке”. У того, что стоял спиной к Бородину, на заднице были намалеваны два широко открытых голубых глаза.

Бородич знал его – сопляк был сыном председателя горсовета Губанова. Звали его, кажется, Алексеем, и, по мнению Бородича, папаше давно пора было заняться воспитанием своего патлатого чада, пока оно не впуталось в историю и не подмочило папашину репутацию.

Он немедленно понял, что зря вспомнил про Губанова-старшего и его находящуюся под угрозой репутацию, но было поздно – настроение уже испортилось, и радость от предстоящего переезда в Москву основательно поблекла. У него самого были весьма серьезные проблемы с репутацией. Пока то, что его жена была законченной алкоголичкой и, похоже, начинала понемногу трогаться умом на почве беспробудного пьянства, было известно немногим и еще не стало предметом публичного обсуждения. Но шила в мешке не утаишь, и переезд тут вряд ли поможет – скорее уж, наоборот.

Он заметил, что все еще торчит на крыльце райкома, глазея по сторонам, встрепенулся и направился к своему серо-голубому “запорожцу”, стоявшему поодаль в жидкой тени лип. Отперев дверцу и просунув на заднее сиденье пиджак, он по частям вдвинулся в тесное пространство между водительским сиденьем и рулевым колесом. Иван Бородич был рослым и крепким тридцатилетним мужчиной, и то, с каким трудом он втискивался в мизерный салон своего “запора”, всегда вызывало шквал смеха и подначек у его коллег. “Ничего, – подумал он, закуривая и вставляя ключ в замок зажигания. – Через годик куплю “москвич”, а может быть, и “жигули”. А там, если все будет тип-топ, можно будет подумать и о “волге”. А Галка… Ну что – Галка? Как-нибудь потихонечку все утрясется. Утрясется и рассосется… Вылечим как-нибудь… Хотя, с другой стороны, – ну какое у нас лечение? В ЛТП ее сдать, что ли? Скандал, а толку никакого. Но что-то делать придется. Не убивать же ее, в самом деле”.

При мысли об убийстве по спине у него пробежал неприятный холодок. Смотреть на закрытых просмотрах крутые западные боевики, где железные парни с каменными лицами расстреливали друг друга и всех подряд из больших пистолетов, было очень просто. Каждое их действие казалось логичным и оправданным, и все у них было продумано на сто ходов вперед, так, что любо-дорого глянуть. А взять и убить живого человека.., собственную жену, черт подери – это, дорогие товарищи, совсем другое дело. И чем прикажете ее убивать? Перепилить ей глотку кухонным ножом? Утопить в ванне? Тюкнуть по темечку топориком для разделки мяса? Ох, не смешите меня…

Поймают в два счета, и будет вместо квартиры в Москве лагерь где-нибудь под Йошкар-Олой или Темниковом… Темниклаг, слыхали про такой?

«До чего довела, стерва, – с горечью подумал он, запуская двигатель. – О чем думать заставляет? Ножи, топоры, лагеря… Чтоб ты провалилась, мразь, алкоголичка! Где, спрашивается, были мои глаза, когда я на ней женился?»

^ “Запорожец” объехал припаркованный впереди оранжевый “москвич” первого секретаря и, тарахтя движком, выкатился на дорогу, до смешного похожий на серо-голубую божью коровку. Бородич про себя отметил, что Первый все еще не уехал домой – видимо, сидел в кабинете, переживая внезапный удар. Иван представил, каково было бы ему на месте Гусева, и зябко повел плечами. Воображение у него было живое, и на секунду он словно перевоплотился, в полной мере ощутив горечь постигшего первого секретаря разочарования. Тряхнув головой, он отогнал наваждение и включил третью передачу, лихо обогнав навьюченного тяжелым рюкзаком велосипедиста.

«Между прочим, – подумал он, – Гусь запросто может подложить мне свинью. Опять каламбур и опять плоский, но суть от этого, к сожалению, не меняется. Уж Гусь-то целиком и полностью в курсе моих обстоятельств.., он же, помнится, Галку и споил. “Выпей, Галочка, до дна, Галочка, компанию надо уважать, Галочка…” Сучий потрох! А теперь, того и гляди, снимет трубочку и позвонит в Москву: кого, мол, вы к себе взяли? У него же жена алкоголичка, вы разве не знали?»

Он остановился возле гастронома, купил хлеба, молока и яиц, после чего заскочил в детский сад. Иришка опять бродила по площадке в полном одиночестве – он сильно задержался на работе из-за Ковровой, а Галка, конечно же, даже не подумала забрать ребенка. Впрочем, так было даже лучше: когда она в последний раз заявилась в детсад, Иришку ей попросту не отдали.

Извинившись перед маявшейся на скамейке воспитательницей, Бородич посадил Иришку на плечо и пошел к машине, невнимательно слушая ее болтовню.

Иришка болтала до самого дома, и Бородин за это время успел усвоить массу полезной информации. Он узнал, что Женя бросил в унитаз мячик и спустил воду, но мячик почему-то не утонул, Костя подрался с Витей, а Олю поставили в угол за то, что она показывала мальчикам свои трусики. На обед давали противную кашу, а на полдник – пряники с молоком, но в молоке была пенка, так что пить его никто не стал. У Елены Александровны есть золотой зуб, а Вика Петровна из ясельной группы сегодня пришла в новом платье с брошкой. Он вел машину, рассеянно кивая в нужных местах, и к тому моменту, как “запорожец” вкатился во двор новенькой девятиэтажки, где семья Бородичей совсем недавно получила двухкомнатную квартиру престижной чешской планировки, его настроение незаметно улучшилось.

Иришка подействовала, как лекарство, и так было всегда.

В дочери Бородич души не чаял. Конечно, пять лет – это не тот возраст, в котором человек раскрывается целиком и полностью. Честно говоря, чему там раскрываться? Но Иван почему-то был уверен, что Иришка взяла лучшее, что было в нем и в Галке, и немного завидовал ее будущему мужу. Ей было что взять у своих родителей, даже у Галки. Да нет, почему “даже”? Особенно у Галки. Бородич вздохнул. До того, как началось Галкино погружение на дно бутылки, мужики на улицах все время оборачивались ей вслед, а те, кто был вхож в семью Бородичей, неоднократно высказывали Ивану свое восхищение, в котором без труда прочитывалась черная зависть. Гусь, помнится, даже пытался подбить ей клинья.

Ни черта у него тогда не вышло, потому что Галка была не из таковских. Тогда, накануне своего первого запоя, Галка поражала Бородича цельностью своей натуры и спокойной уверенностью в себе и своей семье.

Запирая машину под неумолкающее щебетание Иришки, Бородич снова вздохнул. Наблюдать за тем, как на твоих глазах разрушается человеческая личность, всегда тяжело, но когда человек по-настоящему тебе близок, это тяжело вдвойне.

Они поднялись на седьмой этаж в чистеньком лифте.

Иришка, как всегда, выразила желание самостоятельно нажать на кнопку, и Бородачу пришлось приподнять ее, держа под мышками, поскольку без посторонней помощи она доставала в лучшем случае до кнопки второго этажа. На лестничной площадке тоже было чисто и все еще попахивало стройкой. Бренча связкой ключей, Бородич открыл обитую вишневым дерматином дверь и галантно пропустил Иришку вперед.

Он вошел в квартиру, улыбаясь, – Иришка все-таки подняла ему настроение, да и принесенные им новости были хорошие, – заглянул в спальню и остановился, как вкопанный.

Он, как всегда, не успел как следует подготовиться к тому, что увидел в спальне. Это было, как пощечина, и на какое-то время у него даже захватило дух. Столбом стоя в дверях, он отстранение подумал, что человеческая фантазия все-таки безгранична, особенно если ее как следует подогреть алкоголем.

Большое окно было распахнуто настежь. Галка сидела на подоконнике в чем мать родила и сосредоточенно плевала вниз, стараясь, судя по всему, попасть кому-нибудь на плешь. Поискав глазами, Бородич обнаружил недопитую бутылку портвейна на тумбочке рядом с развороченной кроватью. Стакан, слава богу, был только один, но легче Ивану от этого почему-то не стало.

Он попытался заговорить, но поначалу вместо слов из груди вырвался какой-то смешной придушенный писк. Бородич откашлялся, прочищая горло, и успел, не глядя, поймать левой рукой и мягко задвинуть за спину сунувшуюся в комнату Иришку. Ребенку было вовсе не обязательно видеть это безобразие. Бородич много бы отдал за то, чтобы тоже не видеть этого, но ему-то деваться было совершенно некуда.

Галка повернула к нему обрюзгшее от беспробудного пьянства лицо с нездоровыми синими кругами под глазами и пьяно ухмыльнулась.

– С-салют, – сказала она. – Вы уже вернулись? А почему так рано?

Язык у нее совсем заплетался, и Бородич пожалел, что не приехал часом раньше или позже. Появись он здесь на час раньше, это позорище можно было бы предотвратить, а задержка хотя бы в полчаса дала бы ему отличную возможность застать жену мирно спящей, избавив таким образом от необходимости уговорами, а то и силой, снимать эту полоумную с подоконника. “Нет, – подумал он снова, – так жить нельзя. Нужно искать какой-то выход, иначе быть беде”.

– Слезай оттуда и оденься, – стараясь говорить спокойно, сказал он. В висках маленькими злыми молоточками стучал пульс, его толчки становились все боле? частыми и сильными, словно какие-то чокнутые шахтеры пытались изнутри продолбить голову Бородича насквозь и выбраться наружу. О том, что будет, если эти ребята добьются своего, Ивану думать не хотелось.

– Слезай оттуда и оденься, – пьяным голосом передразнила жена, снова отвернулась к окну, тщательно прицелилась и плюнула вниз. – Промазала, – сообщила она. – Слишком высоко, трудно целиться.

Бородич спиной вперед выдвинулся в коридор, вытесняя из комнаты Иришку, и плотно прикрыл дверь.

– А маме опять плохо? – спросила Иришка.

– Все в порядке, – почти не слыша собственного голоса из-за барабанной дроби совсем сбесившегося пульса, сказал Бородич. – Все будет в порядке. Интересно, что у нас сегодня по телевизору?

– Мультики! – закричала Иришка и, на время забыв о том, что “маме плохо”, устремилась в большую комнату.

Бородич включил ей телевизор. Ему повезло – передавали мультфильмы, целую программу, и Иришка была на какое-то время нейтрализована. Он открыл стеклянную дверцу польской трехсекционной стенки, взял с полки коробку шоколадных конфет и сунул ее Иришке.

– Налетай, – сказал он.

– Ты что, папа? – Иришка округлила глаза. – Мама же будет ругаться!

– Не будет, – пообещал Бородич. – Ты, главное, все не съедай, а то живот заболит.

Иришка что-то ответила, но он уже не слышал ее. В глазах у него то темнело, то снова прояснялось в такт бешеным ударам пульса. Он был по-настоящему напуган и разозлен. Пьяные скандалы – это одно, но то, что выкинула Галка на этот раз – это уже черт знает что. Поднесла подарочек, ничего не скажешь…

Прихожая, как во сне, криво проплыла мимо. Бородич вошел в спальню, борясь с ощущением, что движется под водой, и заскрипел зубами от нового унижения и испуга.

Галка уже не сидела на подоконнике – она стояла на нем во весь рост и махала кому-то рукой с таким видом, словно была спускающейся по трапу авиалайнера кинозвездой, приветствующей собравшуюся внизу толпу поклонников. В том, что толпа внизу имеет место, можно было не сомневаться – легкий шум и отдельные испуганные возгласы были слышны даже здесь, на седьмом этаже.

Бородич метнулся к окну, стараясь двигаться бесшумно и ожидая, что Галка вот-вот слишком сильно подастся вперед, оступится, и в оконном проеме не останется ничего, кроме голубого неба.

– Да здравствует ленинская коммунистическая партия! – выкрикнула Галка и снова помахала рукой. – А особенно комсомол Бородич наконец пересек комнату, показавшуюся ему длинной, как стадион, и схватил жену за руку. Смотреть вниз, в окно, он избегал, но боковым зрением все равно разглядел на тротуаре кучку зевак – человек двадцать, не меньше. Бешено стучавший в висках пульс вдруг угомонился, и теперь второй секретарь райкома ВЛКСМ Иван Бородич не ощущал ничего, кроме сосущей пустоты внутри. Ему вдруг показалось, что теперь так будет всегда: звенящая пустота в голове, сосущая пустота под диафрагмой и ватная, бессильная пустота в руках и ногах, как у какой-нибудь резиновой игрушки. Несмотря на жару, его прошиб ледяной пот, и ладонь, сжимавшая запястье жены, моментально сделалась скользкой.

– Свободу Юрию Деточкину! – с пьяной бесшабашностью выкрикнула Галка, крутанула рукой и вывернулась из захвата.

Это движение было слишком резким. Она покачнулась, теряя равновесие, но почти сразу ухватилась за край оконной рамы и выпрямилась. Бородич схватил ее за талию и потянул на себя. От обнаженной Галкиной кожи исходил несвежий запашок. Ивану даже показалось, что от нее пахнет вином, словно она потела портвейном, но сейчас ему было не до тонкостей. Он осторожно оттаскивал жену от зияющей семиэтажной пропасти, и на какое-то мгновение ему почудилось, что он преуспел: Галка подалась назад, уступая его усилиям, и даже положила руки ему на плечи, повернувшись к улице спиной. “Голым задом”, – с чувством, близким к отчаянию, уточнил про себя Бородич.

В следующую секунду лежавшие на его плечах руки напряглись, пытаясь оттолкнуть его.

– Пусти, говнюк! – пьяно растягивая слова, заорала Галка и отвесила ему трескучую оплеуху, одновременно полоснув ногтями по другой щеке.

Один ноготь задел веко. Это было чертовски больно. Глазу сразу сделалось горячо и сыро. Бородич на секунду выпустил талию жены, зажав ладонью поврежденный глаз. Он был уверен, что окривел, но глаз оказался на месте.

– Прекрати… – начал он, но Галка ткнула его в лицо растопыренной пятерней и снова высунулась в окно.

Бородич успел схватить ее за руку и стиснул запястье так, что побелели суставы на пальцах.

– Слезай, черт бы тебя побрал, – процедил он сквозь зубы. – Слезай, перестань позориться…

– Уйди, сволочь! – выкрикнула она. – Ненавижу! Комсюк вонючий… Пусти!

Галка яростно рванулась, всем телом подавшись назад, в сторону улицы. Она вдруг начала визгливо хохотать, размахивая свободной рукой. Сквозь этот хохот Бородич расслышал приближающийся вой сирены – кто-то из соседей, судя по всему, вызвал милицию, а может быть, пожарных.

Какое-то мгновение Бородич пытался сообразить, кого же все-таки следует вызывать в подобных случаях. Утробное завывание сирены приблизилось, толпа внизу зашумела.

\"Хлеба и зрелищ, – бессвязно подумал Бородин, сжимая запястье повисшей над семиэтажной пропастью жены. – Всегда одно и то же: хлеба и зрелищ. И по возможности за чужой счет. Ладно, будет вам зрелище”.

– К черту, – хрипло выдавил он и разжал пальцы.

В наступившей после отчетливого глухого удара об асфальт тишине вдруг истошно завопила какая-то женщина.

Она вопила, пока у нее не кончился воздух, потом на мгновение прервалась, чтобы наполнить легкие, и завопила снова. Этот звук напоминал верещание циркулярной пилы, вгрызающейся в твердую древесину. Некоторое время Бородич просто стоял у окна и слушал, а потом медленно обернулся и увидел в дверях спальни Иришку.

Глава 2

– Ну что же, господа. Пожалуй, на сегодня у меня все. Надеюсь, выходные пройдут нормально и все мы хорошенько отдохнем. Это просто необходимо, потому что с понедельника нам опять впрягаться в этот воз…

– Как Лебедь, Рак и Щука, – вполголоса пошутил кто-то. Шутка была далеко не безобидная, поскольку совещание вышло довольно напряженным, но теперь, когда все было более или менее улажено, губернатору не хотелось начинать все сначала.

– Надеюсь, что нет, – изобразив на лице самую приятную из своих улыбок, сказал он. – Если уж проводить такие параллели, то я предпочел бы Стрекозу и Муравья. Так поди же, как говорится, попляши…

На этот раз заулыбались все. Губернатор закрыл совещание, и люди стали расходиться, негромко переговариваясь и деликатно двигая стульями. Иван Алексеевич откинулся на спинку кресла и позволил себе закурить, скрупулезно отметив в уме, что эта сигарета уже третья за сутки, и, следовательно, до конца дня он может выкурить еще две. Его взгляд рассеянно скользил по поверхности широкого стола, перебегая с предмета на предмет, и вдруг остановился на перекидном календаре.

Губернатор едва заметно вздрогнул и на мгновение закрыл глаза. Разумеется, он и без календаря знал, что сегодня восемнадцатое июня, но почему-то именно листок календаря напомнил ему, что послезавтра годовщина смерти Галки.

«Как раз в воскресенье, – подумал он, глубоко затягиваясь сигаретой и благожелательно кивая в ответ на пожелания хорошо провести выходные. – Надо бы на могилку съездить, что ли… Двадцать четыре года прошло, почти четверть века, а до сих пор, как вспомню, мороз по коже. Эх, Галка, Галка…»

За двадцать четыре года Иван Алексеевич Бородич успел окончательно убедить себя в том, что смерть его жены была просто несчастным случаем.., или самоубийством, если кому-то больше нравится такая формулировка. Конечно, во всем был виноват он и только он. Кто же еще, позвольте вас спросить? Не удержал, не сумел, рука соскользнула…

Эх, Галка, Галка! Он знал это так же точно, как и то, что Земля имеет форму слегка сплюснутого с полюсов шара, и думал о той поросшей быльем истории примерно столько же, сколько о форме родной планеты. Так было до недавнего времени, и подобное положение вещей вполне устраивало губернатора Бородача, но в последние два года тот июньский день благословенного семьдесят четвертого начал все чаще всплывать в памяти наподобие дохлой рыбины, медленно поднимающейся из непрозрачной глубины водоема кверху брюхом. На то были свои причины, и причины эти, честно говоря, беспокоили Ивана Алексеевича гораздо сильнее, чем события двадцатичетырехлетней давности, казавшиеся теперь вычитанными в какой-то потрепанной книжице без начала и конца.

Сигарета, как всегда, догорела слишком быстро. Иван Алексеевич с неудовольствием покосился на тлеющий окурок и воровато затянулся еще раз. Последние два сантиметра сигареты, по утверждению медиков, содержат в себе больше всего всякой канцерогенной дряни.., все-то им известно, этим медикам! Быстро и надежно избавить человека от пагубной привычки они не в состоянии, зато отравлять ему жизнь постоянными воплями о вреде курения считают своим священным долгом. Они, видите ли, давали клятву Гиппократа. Просто банда взяточников и недоучек, вот что они такое, эти самые медики.., и не только медики, увы.

Губернатор потушил окурок в пепельнице, и тут на столе ожил селектор. Бородич недовольно покосился на него и ткнул пальцем в клавишу.

– Иван Алексеевич, к вам Нина Константиновна, – пропела секретарша.

– Просите, – подавив невольный вздох, сказал он.

Двойная дверь бесшумно распахнулась, и в кабинет вошла Коврова. Отсюда, с расстояния в добрых двенадцать метров, запросто могло показаться, что пролетевшие годы вообще не затронули бывшую гимнастку, но Бородич отлично знал, что это не более чем оптический обман: то, что отняло время, Нина Константиновна Коврова более или менее успешно восполняла при помощи модельеров и косметологов. Когда-то стройные и округлые икры сделались тонковатыми и едва ли не костлявыми, бедра раздались, грудь и живот обвисли, а на шее появились предательские морщины и складки, но все это умело скрывалось, затягивалось и закрашивалось, и для своего возраста Коврова выглядела очень даже неплохо.

Бородичу было доподлинно известно, что она содержит как минимум одного безмозглого жеребца со жгучей голливудской внешностью, даже не очень при этом скрываясь. “Впрочем, – подумал Бородич, – пусть бросит камень, кто без греха”.

Его собственная жена была на три года моложе его дочери, и он был последним, кто стал бы укорять Коврову за ее связь с массажистом.

Не дожидаясь приглашения, Коврова пересекла кабинет и уселась на ближайший к столу Бородача стул. Годы, не пощадившие ее тело, пошли на пользу ее лицу, придав ему рельефность и выразительность. Сочетание проступавших в каждой черточке железного характера и острого ума с умело наложенной косметикой сделало когда-то плоскую и бесцветную физиономию Ковровой по-настоящему привлекательной. Глядя на нее, Бородич испытал внезапный прилив теплого чувства: они давно перестали делить постель и даже вспоминать о тех временах, но это был проверенный боевой товарищ, бок о бок с которым нынешний губернатор Московской области прошел огонь и воду. В незапамятные времена Коврова сделала на него ставку, руководствуясь понятными только ей одной причинами, и с тех пор всегда была рядом, направляя и подталкивая, то забегая вперед, чтобы расчистить для него дорогу, то подпирая его сзади. Она никогда не оставляла его – ни в дни побед, ни тогда, когда его гнали, и только ленивый не бросал в него грязь, – и половина его теперешнего успеха по праву принадлежала ей.

– Послушай, мать, – вместо приветствия, сказал Бородич, сразу же удивившись: кой черт дернул его за язык? – давно хочу тебя спросить об одной вещи.

– Спроси, – улыбнувшись уголком накрашенного рта, сказала Коврова и без спроса взяла сигарету из лежавшей на столе пачки. Она всегда очень чутко улавливала настроение Бородича и без труда перешла на неофициальный дружеский тон, в котором они в последнее время общались очень редко.

Бородич поднес ей зажигалку и крутанул колесико. Безотказная “зиппо” выбросила язычок оранжевого пламени, и Коврова погрузила в него кончик сигареты, ухитряясь при этом смотреть не на сигарету, как все нормальные люди, а на собеседника.

Иван Алексеевич некоторое время молчал, но Коврова продолжала смотреть на него со знакомым прищуром, и он отбросил колебания.

– Послушай, – для разгона повторил он, – объясни мне, как это вышло, что ты рядом со мной уже четверть века? Ведь это, считай, полжизни. Впору серебряную свадьбу играть. Что ты во мне нашла, а?

– Странный вопрос, – ровным голосом ответила Коврова, но Бородич, знавший ее как облупленную, заметил сразу две небывалые вещи: она поспешно отвела глаза, а рука, державшая сигарету, дрогнула так, что столбик пепла сорвался с кончика сигареты и упал ей на колени. Иван Алексеевич страшно удивился: такое поведение Ковровой было совершенно несвойственно. Он ждал продолжения, но Коврова молчала. Она уже восстановила самообладание, и лишь сузившиеся глаза говорили о том, что вопрос Бородича задел ее гораздо сильнее, чем рассчитывал Иван Алексеевич.

– Странный ответ, – в тон ей сказал он.

– Какой есть, – по-прежнему глядя в сторону, ответила Коврова. – Другого, во всяком случае, не будет.

– Вот те раз, – опешил Иван Алексеевич. – Что-то я тебя не пойму, Константиновна…

– А это потому, что ты дурак, господин губернатор, – вдруг отрезала Коврова, и Бородич даже сквозь слой пудры заметил, что ее щеки начал заливать странный пятнистый румянец. – Интересно знать, почему ты спросил об этом именно сейчас, а не тогда, когда мой ответ мог иметь хоть какое-то значение?

Иван Алексеевич проклял себя за минутную слабость.

Реакция Ковровой на совершенно невинный с его точки зрения вопрос была совершенно неадекватной, и теперь губернатор чувствовал себя как человек, который поинтересовался у прохожего, который час, а в ответ получил топором по голове. Кроме того, он начал догадываться, в чем причина такого странного поведения, и от этой догадки ему вдруг сделалось совсем муторно.

Только этого ему теперь не хватало.

– Подожди, мать, – медленно сказал он, – постой. Ты что же.., ты что, меня.., того? Я имею в виду, тогда, двадцать пять лет назад…

– Какая разница? – с горечью сказала Коврова. – Видишь, ты даже слова этого не можешь произнести, язык не поворачивается. Это потому, что любовь и номенклатура плохо сочетаются.., вообще не сочетаются, если уж на то пошло. Трахнуть райкомовскую шлюшку на столе или в кустах за палаткой – это совсем другое дело, это в порядке вещей, правда?

Бородич пугливо покосился сначала на дверь, потом на селектор, но дверь была закрыта плотно, а селектор выключен. Подняв глаза, он увидел, что Коврова смотрит на него в упор, и окончательно смутился.

– Что же ты молчала? – глухо спросил он.

– А что было бы, если бы я сказала? – ответила она вопросом на вопрос. – Можно подумать, ты бы бросился в мои объятия. И потом, я и так получила от тебя гораздо больше, чем любая жена.

– Извини, – сказал Иван Алексеевич. – Наверное, я зря спросил…

– Зря, – согласилась Коврова и переменила позу, сев прямо и снова сделавшись похожей на флагшток. Она потушила сигарету в пепельнице и заученным жестом левой руки поправила безупречную прическу. – Вообще-то, я пришла по делу.

– И оно, конечно же, не терпит отлагательств, – со вздохом сказал Иван Алексеевич, тоже садясь ровнее и сплетая пальцы на крышке стола.

– Я знаю, что сегодня пятница, – сказала Коврова, – но мне показалось, что ты будешь недоволен, если я отложу это до понедельника.

Бородич шутливо поднял руки, капитулируя, и обезоруживающе улыбнулся. Лицо Ковровой осталось бесстрастным: оба хорошо знали цену и этой шутливости, и этой улыбке.

– Хорошо, – сказал губернатор, преодолев соблазн покоситься на часы, – выкладывай, что еще стряслось.

– Еще не стряслось, – ответила Коврова – но обязательно стрясется. Я тебя предупреждала, Иван Алексеевич, что добром это не кончится.

– Опять, – скривился Бородич. – Что на этот раз?

– В четверг заседал совет директоров банка, – сухим деловым тоном сообщила Коврова.

– Какого банка? – перебил ее Бородич.

– Не валяй дурака, Иван Алексеевич. Того самого банка. Помимо всего прочего, было принято решение вывести известного тебе человека из состава правления. Об этом будет объявлено в понедельник.

Некоторое время Иван Алексеевич молчал, чувствуя, как тяжелеет, наливаясь кровью, лицо. Иногда – вот как сейчас, например, – ему казалось, что Коврова получает садистское удовлетворение, когда ей удается хорошенько шарахнуть его по голове. “Номенклатурная любовь, – ни к селу ни к городу подумал он, намертво задавливая в себе желание вынуть из лежавшей на столе пачки сигарету. – Странная штука, эта самая номенклатурная любовь. Номенклатурная ненависть, во всяком случае, понятнее”.

Коврова тоже сделала паузу, давая ему время справиться с эмоциями. Она изучила Бородача во всех проявлениях гораздо лучше, чем он ее, и знала, что ему необходима короткая передышка, чтобы не сорваться и не начать делать глупости. Это было не самое лучшее качество для руководителя такого масштаба, но на этот раз его можно было понять: его ударили в самое больное место.

– У них нет другого выхода, Иван, – мягко сказала она наконец. – Она совершенно неспособна контролировать себя, когда.., ну, ты понимаешь. Председатель совета директоров на нашей стороне, но все, что ему удалось сделать, это убедить совет не возбуждать уголовное дело.

Валерий Шарапов

– Что? – Бородич резко вскинул голову и уставился на нее так, словно у Нины Константиновны Ковровой вдруг выросли ветвистые рога.

Девятый круг

– А ты не знал? – с притворным удивлением спросила Коврова. – Впрочем, разумеется. Так вот, чтобы ты знал: она периодически запускала руку в карман совета директоров на протяжении, по меньшей мере, года, причем делала это без соблюдения элементарных мер предосторожности. Это не могло продолжаться вечно, сам понимаешь. Ее накрыли. Отрицать очевидное бесполезно.



Теперь нужно подумать о том, как замять скандал. Если это выйдет наружу, это может сильно повредить твоему авторитету.

©  Шарапов В., 2023

– Ты хочешь сказать, что меня в два счета могут выставить за дверь, – уточнил Бородич, с трудом расцепив намертво стиснутые челюсти. – Что мне могут просто дать коленом под зад и заставить уйти в отставку.

©  Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

– Н-ну… – Коврова слегка пожала плечами. – Формулировка, конечно, хромает, но суть схвачена верно.

Глава первая

– Понедельник, – задумчиво повторил Бородин. – Черт, времени совсем не осталось! Сколько она взяла?

Лопата вонзилась в удобренную почву, вывернула пласт. Копатель крякнул, разбил комки. Земля уже оттаяла, поддавалась легко. Садовод со знанием дела формировал грядку под будущий огуречник. Суббота выдалась безупречной, дул освежающий ветерок, по небу плыли облака, похожие на вату.

– Чуть меньше миллиона. Если ты думаешь исчерпать инцидент, просто вернув деньги, то забудь об этом. Они настроены очень решительно.

Дачник отставил лопату, передохнул. Еще несколько рядов, и можно ставить самодельный парник. Ему было за пятьдесят, смотрелся он моложаво, даже спортивно. Ростом выше среднего, скуласт, гладко выбрит. Под короткими рукавами полосатой футболки перекатывались крепкие мышцы.

– Да мне плевать, как они настроены! – грохнув кулаком по столу, выкрикнул Иван Алексеевич.

Он украдкой посмотрел по сторонам. Было с утра безотчетное беспокойство, к полудню оно развеялось, но осадок остался.

– Не сомневаюсь, – кротко вставила Коврова. Эта ее кротость подействовала на губернатора, как ведро ледяной воды. В конце концов, в том, что произошло, была виновата не Коврова, и никто не мог заставить его старую соратницу копаться во всем этом дерьме ради него.

Все было штатно, даже более чем. Над подмосковным дачным кооперативом раскинулось мирное небо – сегодня как раз очередная его годовщина. Ровно 36 лет назад в пригороде Берлина был подписан акт о безоговорочной капитуляции гитлеровской Германии. Страна праздновала, кто-то остался в городе, другие по заведенной традиции устремились на дачи. Сам он прибыл сюда час назад, остальные тоже подтягивались – одни на личном транспорте, другие пешком с электрички. Первое время из динамика над садовым управлением звучали бодрые марши, «День Победы» в исполнении Льва Лещенко, потом все стихло.

Она делала это по собственной инициативе и абсолютно бескорыстно – просто потому, что они были теми, кем были. Он подумал, что Коврова права: за все эти годы она действительно стала ему ближе, чем могла бы мечтать любая жена. Это была неразделимая близость старых товарищей по оружию, и, уж конечно, ему не следовало, разговаривая с ней, орать и стучать кулаками по столу.

Дача была компактной, пряталась за ветвями рябин. Шесть соток – вот и все поместье. У крыльца стоял бежевый ВАЗ-2101. Кузов поблескивал свежей краской. За личным транспортом владелец следил: первым делом, добравшись до дачи, помыл машину.

– Извини, Константиновна, – с трудом переводя дыхание, сказал он. – Сорвался. Я тебе благодарен.., за все. Какой я все-таки кретин! Надо было на тебе жениться.

Он снова взялся за лопату. Безотчетное беспокойство возвращалось, портило такой приятный день.

– Я думала, мы уже закрыли эту тему, – спокойно сказала Коврова. – Да я бы за тебя и не пошла. Терпеть не могу домашнее хозяйство. В общем, так. Я тут составила предварительный план.., вот, ознакомься. Может быть, захочешь внести поправки. Я думаю, что мы сможем замять это дело и вывести ее из состава правления тихо, без скандала.

На другой стороне дороги дачники завели пластинку. Поскрипывала игла. «Лишь позавчера нас судьба свела…» – затянул солист ансамбля «Лейся, песня» под управлением некоего Михаила Шуфутинского.

Она вынула из принесенной с собой папки и положила на край стола несколько схваченных скрепкой листов бумаги.

– Бог в помощь, Арнольд Георгиевич, – донеслось с соседнего участка.

Бородин наспех пролистал их и удивленно поднял брови.

Мужчина вздрогнул, но вида не подал. Из дома вышла крепкая в кости соседка в халате и соломенной шляпе, пристроила на свободном от сорняков пространстве громоздкий шезлонг.

Слова Ковровой о поправках, которые он при желании мог бы внести в разработанный ею план укрощения совета директоров банка, были не более чем данью элементарной вежливости. Невозможно было поверить в то, что она разработала эту детальную диспозицию за несколько часов или даже дней. При умелом использовании компромата, который вскользь упоминался в этих бумагах, можно было поставить весь совет директоров на колени или просто уничтожить – по желанию.

– Однако, – сказал Бородич, осторожно возвращая бумаги в папку. – Надо признать, что ты основательно подготовилась.

– Бога нет, Анна Филипповна, – дружелюбно улыбнулся сосед, – что убедительно доказано советской наукой. Но все равно – здравствуйте. С праздником.

– А я всегда готова. Разве ты забыл?

– И вас, Арнольд Георгиевич. – Соседка взгромоздила на шезлонг свои пышные телеса. – Не заметила, как вы приехали. Вздремнула грешным делом – неделя выдалась трудной. Проверки одна за другой, представляете? ОБХСС, народный контроль, кто-то еще, даже не помню… Жорик с вечера привез меня сюда, а сам умчался обратно в город – держать оборону.

Бородич вздрогнул и рефлекторно покосился на стену у себя за спиной, почти уверенный, что увидит там портрет вождя мирового пролетариата в простенькой деревянной раме. Ощущение, что он каким-то чудом перенесся на двадцать четыре года назад, было таким сильным, что Иван Алексеевич удивился, обнаружив вместо портрета вождя писанный маслом подмосковный пейзаж, обрамленный тяжелым золоченым багетом. Это вернуло его к действительности, а насмешливый взгляд Ковровой, который он перехватил, оторвавшись от созерцания пейзажа, окончательно расставил все на свои места. На секунду Бородич испугался, что Коврова вот-вот взгромоздится на стол, и поспешно ухватился за бумаги.

– Держитесь, Анна Филипповн, надо выстоять, – сосед иронично улыбнулся.

– Я не понял одного, – без нужды шелестя листами, сказал он, глядя в папку. – В твоем плане ничего не сказано о том, что должен делать я.

– Продержимся. – Соседка подавила зевоту. – Наша база – передовая в районе, победитель социалистического соревнования. Мы честны перед законом и этим гордимся. А недобросовестные конкуренты, извините уж, они везде… На парад ходили, Арнольд Георгиевич?

– А тебе и не надо ничего делать, – сказала Коврова, гася насмешливые огоньки в глубине своих прозрачных глаз. – Единственное, что от тебя требуется, это придумать, что с ней делать дальше. У нее опасные наклонности, Иван Алексеевич, и только ты можешь решить, как ее нейтрализовать.

– Боюсь, это будет потруднее, чем справиться с банкирами, – вздохнул Бородин.

– Что вы, Анна Филипповна, пробиться на Красную площадь в такой день – как к рейхстагу в 45-м. Посмотрел по телику, собрался – и сюда. Мои в городе остались: теща, Людмила Олеговна, обещала заехать.

– А я и не говорю, что это легко. Но это единственная работа, с которой никто, кроме тебя, не справится. В конце концов, ты отец.

– Ну, конечно, – соседка прыснула, – сразу образуется масса неотложных дел. Радость какая, Арнольд Георгиевич, прошу простить за язвительный тон. Это так знакомо. Матушка Жорика тоже не подарок. Предвосхищаю, кстати, ваше недовольство. Жорик приедет и скосит эти одуванчики, на которые вы так недобро смотрите. Ума не приложу, почему они так быстро растут.

После того как Коврова ушла, уверенно простучав по паркету высокими каблуками, Иван Алексеевич все-таки закурил. В словах Ковровой насчет отцовского долга ему почудился некий мрачноватый подтекст. Не ко времени вспомнился Тарас Бульба: “Я тебя породил, я тебя и убью…” Н-да, положеньице… Ему вдруг стало интересно: а насколько Коврова готова к тому, чтобы поставить на колени его самого? Размышляя на эти невеселые темы, Иван Алексеевич Бородич выкурил три сигареты подряд, разом превысив дневную норму и даже не заметив этого.

– А самой, значит, вера не позволяет, – пробормотал садовод, но так, чтобы соседка не слышала.

* * *

«Сколько дней потеряно, их вернуть нельзя…» – с драматическим надрывом выводил певец. По дороге вдоль ограды проехал «Москвич» с багажником на крыше. Арнольд Георгиевич проводил его взглядом. Приподняла голову и соседка. Снова поскрипывал черенок, падали комья земли.

Стоя перед зеркалом в ванной, Иван Алексеевич провел ладонью по щеке. Щека была шершавой от проступившей за ночь щетины и зернисто поблескивала в лучах беспрепятственно вливавшегося в ванную через широкое, отмытое до полной прозрачности окно солнца. Бородич с огорчением отметил, что в щетине стало еще больше седых волосков, и с неохотой включил электробритву.

– Вы так увлеченно трудитесь, Арнольд Георгиевич, – заметила Анна Филипповна, – мне аж неловко. Хоть самой за лопату берись. Но не могу: не мое. Дачные работы – прерогатива Жорика, в этом вы с ним схожи. Можно подумать, вам зарплаты не хватает купить на зиму овощи.

Круговыми движениями водя бритвой по щекам и подбородку, он подошел к окну и выглянул наружу. Его спальня и прилегавшая к ней ванная располагались на втором этаже загородной резиденции, и из окна открывался вид на изумрудно-зеленый газон внутреннего дворика. Ему не очень-то хотелось смотреть туда, он и без того знал, что увидит, но игнорировать доносившиеся снизу частые приглушенные хлопки и взрывы откровенно пьяного смеха было просто невозможно.

– Вы не правы, Анна Филипповна, – сосед охотно поддерживал беседу. – Вы давно посещали овощной магазин? Зрелище, уверяю вас, тягостное. Покупать на рынке – накладно. На венгерском «Глобусе» и болгарском кетчупе далеко не уедешь: их еще найти надо и очередь отстоять. Государство дает нам уникальную возможность бесплатно вырастить урожай – знатный, вкусный, без всяких вредных примесей. Наши дачи – те же загородные виллы в миниатюре. Хотите – живите на них все лето, дышите свежим воздухом; не нравится работать на грядках – отдыхайте, жарьте шашлыки, разводите цветочки. Разве это возможно в другой стране?

Глядя вниз из окна ванной и машинально водя бритвой по подбородку, Иван Алексеевич на минуту отдался во власть странной и безответственной фантазии. Ему представилось, что он заканчивает бритье, опрыскивает лицо лосьоном, одевается, выгребает из сейфа в спальне деньги и ценные бумаги, кладет в карман паспорт, тихо спускается вниз, так же тихо садится за руль автомобиля и, бросив все, как оно есть, на предельной скорости мчится в Шереметьево-2.

– А разве нет? – Соседка приоткрыла один глаз.

Там всегда навалом рейсов во все концы света. Можно взять билет на первый попавшийся и улететь хоть к черту на кулички, лишь бы подальше от этого сумасшедшего дома. Прошение об отставке можно будет прислать уже оттуда. И пусть живут, как хотят.

– Представьте себе. Уж я-то знаю. Хороший знакомый вернулся с симпозиума в Западной Германии. В капиталистическом мире, вы удивитесь, тоже существуют дачи – впрочем, они используют другие слова. Маленькие участки, 3–4 сотки, на них стоят крохотные фанерные домики. Приезжайте, ради бога, отдыхайте от городской суеты. Но, первое: по их бездушным законам в этих домиках нельзя ночевать. Утром приехал, вечером – покинь территорию. Остался на ночь – плати штраф. И второе: на их участках запрещается выращивать сельхозпродукцию. Любую, даже укроп. Считается, что этим вы ущемляете права фермеров.

«Чудак, – подумал он, глядя вниз, – они и так живут, как хотят, и что есть ты, что нет тебя – им глубоко плевать. Конечно, плевать им на это именно потому, что ты здесь и оберегаешь их от неприятностей, но они-то уверены, что преспокойно могут обойтись без тебя, и потому благодарности ты от них не дождешься. А бросить их на произвол судьбы жалко. Дочь ведь все-таки и, какой-никакой, а зять. Жалко, И почему все всегда выходит не так, как хочется, а наоборот?»

– Дикость какая, – удивилась соседка, – просто фашизм. Ладно, уговорили, полежу еще немного и пойду искать лопату, если Жорик не запер весь инструментарий в гараже.

Внизу опять раздался приглушенный хлопок, сопровождающийся звоном стекла и новым взрывом пьяного смеха. Было десять утра, и Иван Алексеевич так и не смог понять, куролесила молодежь всю ночь напролет или уже успела набраться с утра пораньше.

– Ступайте, голубушка, – пробормотал садовод, – труд облагораживает…

По-прежнему выла заезженная пластинка: «И опять меня обступала мгла, где же ты была…» Ее поставили повторно: песня нравилась населению.

Ирина Бородич вместе с мужем и несколькими своими гостями развлекалась стрельбой по бутылкам из тяжелого “магнума-357” с глушителем. “Магнум” приволок, конечно же, дорогой зятек, доживший почти до сорока лет и так и оставшийся нагловатым лоботрясом, несмотря на погоны майора ФСБ, украшавшие теперь его широкие плечи. Он давно перестал носить джинсы с намалеванными на заднице глазами, но Ивану Алексеевичу иногда, совсем как встарь, хотелось взять этого олуха за ухо и отволочь к номенклатурному папаше.., вот только папаша его, бывший председатель горсовета Губанов, уже лет десять как лежал под тяжелой плитой черного мрамора в родном городе Ивана Алексеевича, так что вести Алексея Губанова было не к кому.

Из далекого переулка выехала машина, черная «Волга». Она ползла по дороге вдоль ограды. Шуршал гравий под колесами. Двигатель работал подозрительно тихо – редкость для отечественного автомобиля.

Закончив бритье, Бородич вышел из ванной, выпил уже принесенный обслугой стакан свежего апельсинового сока, надел чистую рубашку, тщательно причесал свою все еще густую, лишь слегка тронутую сединой шевелюру и только после этого, распахнув окно, высунулся наружу.

Беспокойство усилилось. Арнольд Георгиевич выдернул из земли лопату, очистил ботинком грань штыка – и снова воткнул. Черная машина была уже близко.

– Алексей, – позвал он, – поднимись, пожалуйста!

Насторожилась и Анна Филипповна, вытянула шею. Облегченно вздохнула, когда «Волга» проследовала мимо ее калитки. А вот у следующей остановилась.

Губанов обернулся, выпустил из рук талию худосочной дамочки, которой помогал целиться из револьвера, отобрал у нее “магнум” (Иван Алексеевич отметил, что дорогой зятек все-таки не до конца пропил мозги), сунул его под мышку, кивнул и направился к дому. Болтавшиеся по двору бездельники нестройным хором приветствовали хозяина. Иван Алексеевич в ответ ограничился коротким суховатым кивком, тем более, что Ирина даже не обернулась на его голос, продолжая беседовать с каким-то очкариком. В руке у дочери Иван Алексеевич увидел полный стакан и поспешно отвернулся, боясь дать волю своим чувствам в присутствии посторонних людей, половину которых он видел впервые.

Арнольд Георгиевич почувствовал слабость в ногах. Из машины вышли трое в штатском, но с такими лицами, что документы можно не спрашивать.

«Сколько дней потеряно, их вернуть нельзя…» Пластинку заело, голос то и дело срывался: «Вернуть нельзя… вернуть нельзя…»

К тому времени, как Губанов поднялся на второй этаж, Иван Алексеевич уже успел перебраться в расположенный рядом со спальней кабинет и уселся за рабочий стол, тем самым давая понять, что разговор будет серьезным.

– Добрый день, – вежливо поздоровался мужчина в опрятной куртке. – Толмачев Арнольд Георгиевич?

Впрочем, его зять все-таки был очень неглуп и хорошо знал свое место, и, когда он наконец вошел в кабинет, Бородач с трудом скрыл удивление: Алексей выглядел совершенно трезвым и, к изумлению Бородича, оказался даже гладко выбритым. Вот разве что глаза у него были красноватыми не то с перепоя, не то от недосыпания.

– Да, а в чем дело? – голос просел, во рту моментально появилась сухость. Дачник перехватил удивленный взгляд соседки. Анна Филипповна неловко выбиралась из шезлонга, видимо, вспомнила про дела.

Иван Алексеевич жестом предложил зятю сесть и, когда тот уселся в стоявшее рядом с письменным столом кресло для посетителей, незаметно потянул носом, рассчитывая уловить запах перегара. Вместо кислой вони неусвоенного алкоголя ноздрей губернатора коснулось тонкое благоухание французского одеколона, и Бородич мысленно покачал головой: можно было подумать, что в курс обучения офицеров ФСБ входили практические занятия по волшебству и черной магии.

– Мы войдем? Не возражаете? – Скрипнула калитка, чужаки по одному прошли на участок. Их лица были безучастны, только тот, что шел первым, механически улыбался.

– Как вам спалось, Иван Алексеевич? – поинтересовался Губанов, устраиваясь в кресле. – Гости вас не очень беспокоили?

– Да, конечно, – пробормотал хозяин, – мы всегда гостям рады…

Бородич остро взглянул на него из-под насупленных бровей: парень сам лез на рожон, вызывая огонь на себя.

Или он действительно дурак? Да нет, не похоже…

Сердце упало, онемение расползалось по членам. Он действовал нелогично, но иначе не мог. Оставил в покое лопату, попятился на цыпочках, ступил на дорожку между грядками. Ноги понесли к дому, работало боковое зрение. Гости обходили беседку, пока не ускорялись. Он вбежал на крыльцо, споткнулся.

– Куда же вы, Арнольд Георгиевич? – прозвучало в спину.

– Именно о гостях я и хотел с тобой поговорить, – проворчал он. – Я, конечно, понимаю, что вы – люди молодые, а сегодня выходной, но должен тебе напомнить, что ты получаешь немалые деньги в качестве начальника моей охраны…

Все это было глупо, но он уже не контролировал себя. Вбежал в дом, повернул собачку замка и прислонился к стене. Липкий страх расползался по коже, невидимая удавка сдавила горло. Случилось страшное, и выдержка отказала. По-разному представлял он этот день, во всех ракурсах, не спал ночами, пугая жену. Что делать? Он обливался потом, задыхался от животного страха.

Он внутренне поморщился от собственных слов. Возможно, не стоило брать так круто в лоб и обижать парня, но на церемонии и дипломатию сейчас не было ни времени, ни сил. Да и парню, кстати, уже без малого сорок лет. Надо же хоть немного соображать…

– Арнольд Георгиевич, ну что вы как маленький? – прозвучало с улицы, – Даже неловко за вас. Вы же умный человек, все понимаете.

Губанов ухмыльнулся своей фирменной ухмылкой, которая неизменно заставляла даже людей, хорошо его знавших, теряться в догадках: дурак он или только притворяется? – сел ровнее и вынул из нагрудного кармана своей светлой спортивной рубашки пачку “парламента”.

«Может, ошибка? – мелькнуло в голове. – Перепутали адрес, не туда зашли. Почтеннейшая Анна Филипповна тоже не овечка, и к ней должны накопиться вопросы. Нет, обращались по имени-отчеству, это не ошибка…»

– Вы позволите? – вежливо осведомился он и, дождавшись разрешающего кивка, преспокойно задымил, деликатно пуская дым в сторону.

Ведь чувствовал же последние дни: что-то не так – спина чесалась, голова трещала как в тисках.

«Задняя дверь! – осенило. – Бежать! Переулок, овраг, американское посольство…»

Некоторое время Бородич ждал, не скажет ли зять что-нибудь в свое оправдание, но тот продолжал пыхтеть своей заграничной соской, разглядывая его наглыми чекистскими глазами. “Черт, – подумал Иван Алексеевич, – как же это? Как это вышло, что в области у меня пусть относительный, но все-таки порядок, а в собственном доме творится черт знает что? Надо, надо было жениться на Нинке Ковровой. Сейчас бы этот умник стоял передо мной навытяжку и просил прощения…\"

– Я вижу, тебе нечего сказать, – проворчал он наконец с подчеркнутым неодобрением.

Это было форменное безумие. Он миновал на онемевших ногах проходную комнату, выбрался в тесный коридор, заставленный тазами. Задней дверью пользовались редко. Под ногами что-то загремело, покатилось по полу. Звякнул проржавевший крючок. Он вывалился на улицу. Но и здесь его уже ждали.

– С чего вы взяли? – легко ответил Губанов и снова ухмыльнулся. – Я просто не хотел вас перебивать. – Он вдруг сделался серьезным, почти хмурым. – Видите ли, Иван Алексеевич, будь я только начальником вашей охраны, все было бы очень просто. Но я еще и муж вашей дочери, а эта должность, скажу я вам, требует, э.., некоторой гибкости. Думаете, мне не надоели эти пьяные рожи? Вторые сутки хожу вокруг них, как пастушья овчарка, и изображаю при этом бурное веселье.

– Вот и разогнал бы, – сказал губернатор. – Как начальник охраны. А жену приструнил бы. Я в ваши семейные дела лезть не намерен, но жену, знаешь ли, надо держать в руках…

– Может, хватит, Арнольд Георгиевич? – Субъект с идеальным пробором шагнул вперед, предотвращая отступление в дом. Он вывернул ему руку, Арнольд Георгиевич взвыл, ударившись лбом о косяк.

– Ее довольно сложно держать в руках, и вам это отлично известно, – сказал Губанов. – Я не жалуюсь, а просто ввожу вас в курс дела. Если хотите знать мое мнение, то с ней нужно что-то делать. Она спивается на глазах и становится неуправляемой.

– Комитет государственной безопасности. Вы арестованы, гражданин Толмачев. Против вас возбуждено уголовное дело по статье 64, пункт «а». Вы же в курсе, о чем эта статья? Не надо сопротивляться, вы прекрасно знали, на что шли. Будьте мужчиной.

Бородич снес очередной удар не моргнув глазом. В конце концов он позвал Губанова к себе именно для этого разговора, и то, что зять затеял его сам, было даже лучше. Личное отношение губернатора к майору Губанову в данном случае роли не играло или почти не играло: майор являлся членом губернаторской семьи, а дело здесь было именно семейное.

– Ну, хорошо, – медленно сказал он. – Раз уж ты сам об этом заговорил… Тебе известна эта история с банком?

Но он не мог такое принять. Разум помутился, руки не ведали, что творили. Бедняга пытался вырваться, хрипел, бормотал, что ни в чем не виноват, что будет жаловаться в Совет министров!