Эйкен выдергивал корни ползучих растений, опутавших пригорок. Вдруг, он закричал: — Здесь дверь! Может, нам удастся спрятаться?

— Это от теней-то? — засмеялся Барриэр.

— Это лучше, чем ничего, — сказал Хаббард. — Все лучше, чем просто сидеть на месте.

Хаббард стал пробираться вслед за Эйкеном, уже скрывшимся за дверью, и остальные тоже полезли по склону. Внезапно Барриэр расхохотался. Они уставились на него, глаза их округлились. Барриэр выкрикнул сквозь смех:

— Нет, вы все еще не поняли? Все еще воображаете, будто можете удрать и спрятаться, и защититься, и в конце концов победить, ведь вы люди, а человек всегда побеждает? Еще не научились, нет?

— Чему не научились? — спросил Хаббард не своим голосом.

… Барриэр приглядывался к теням:

— Какой прок с вами говорить? У меня полжизни ушло, пришлось облететь множество миров, чтобы узнать правду. Почему бы мне не оставить ее при себе и не дать вам умереть счастливыми?

Вдруг Хаббард прыгнул на него. Он был похож на испуганного и обозленного ребенка. Барриэр схватил его за запястье.

— Вы, великий трус, — взвизгнул Хаббард. — Считается, будто вы нами руководите, считается, будто вы должны научить нас, что делать, а вы? Сдаетесь! — Он выругался. — Великий исследователь, храбрый руководитель- к дьяволу! Вы просто старикашка, который в штаны наложил! Возвращайтесь на Землю, пусть вас заменит тот, кто может бороться!

Барриэр отстранил его — твердо, но без гнева.

— Хорошо, — сказал он. — Я вам объясню. Была тихая планета Земля. О, она пыталась топнуть ногой — ледниковый период, вулканы, чума, наводнения, засухи, голод, — но мы держали ее в руках. Однако другие миры упорнее. Рано или поздно они найдут способ… Мы незванные гости во Вселенной. Мы любопытствуем, нарушаем порядок, охотимся за звездами, устраиваем неразбериху — и сами же вопим при этом от боли. Я твердо знаю только одно — нас ненавидят. Повсюду, где я побывал, где только есть человек, от него хотят избавиться…

Он глянул вверх, на чужие звезды. Они потускнели, полускрытые наплывающим туманом.

— Нас ненавидят, — тихо сказал он. — Враги у нас повсюду, друзей нет нигде. — Он вздохнул. — Вы правы, Хаббард. Я старикашка, который наложил в штаны. Бегите же и прячьтесь, а я пожелаю вам удачи. Не люблю нор.

Она подняла глаза и посмотрела на меня поверх роговой оправы сидящих на кончике носа очков. Юридическое обоснование у нее в руках даже не шелохнулось. Она давала мне понять, что готова выслушать, и на большее мне рассчитывать не приходилось. Я держала на руках старую кошку черепахового окраса.

Теперь тени упорно тянулись к нему. Одна до него дотронулась, и прикосновение было холодным, как кости, лежавшие под открытым небом. Внезапно Барризр повернулся и бросился бежать.

– Это моя кошка, – произнесла я. – Я избавилась от кислотного запаха с помощью уксуса, пищевой соды, средства для мытья посуды, перекиси водорода и древесного угля. Она мочилась в доме, и поэтому я держала ее в клетке в березовой роще, но теперь она должна жить с нами.

Он застал их врасплох, маленькие темкые пятнышки, появившиеся так близко от него. Проскользнул мимо них, наступил на хрупкие кости. И тогда тени устремились за ним, разворачиваясь веером, три-четыре из них помчались, стремясь догнать его.

Мама театрально бросила ходатайство на журнальный столик. Я уже однажды видела подобный жест, когда она достигла кульминации своего заключительного слова во время федерального судебного заседания, на которое она меня пригласила.

Он бежал чуть впереди. Он слышал, что Хаббард громко зовет его, но слов было не разобрать. Все силы он вложил в то, чтобы промчаться между нагромождениями развалин, в объятия тумана, который полз но земле.

– Черт возьми! Я говорила твоему отцу, что в доме пахнет кошкой.

– Да, – стоически согласилась я, как будто подтверждая королевский приказ относительно налогового законодательства.

Тени приближались, но прыгнули не они, а туман.

– Почему ты мне не сказала?

– Я хотела решить проблему, прежде чем представить тебе свою кошку.

Туман накатился и схватил Барриэра. Он проник в самую плоть, и Барриэр понял, что блестящие капельки вовсе не были туманом. Они были крохотными ячейками, собранными в огромные облака. И в ту же секунду Барриэр понял еще две вещи: в лесу туман не трогал ни его, ни других, и еще — туман вполз за ними в разрушенный город против ветра. Крохотные ячейки жизни, сверкающие драгоценными камнями. И они ненавидят человека непостижимой генетической ненавистью.

В ее комнате я не испытывала никаких эмоций. Я также не испытывала необходимости их включать.

Барриэр оцепенел, испытав приступ непонятного страха, который приводил его в дрожь и вызывал слезы.

– Что ж.

Тело его забилось в конвульсиях, но ни один звук не вырывался наружу, перед глазами вспыхивали искры.

Она отвела взгляд. Возможно, я была единственным человеком, способным ее обезоружить, и, боюсь, это выбивало ее из колеи. Я сама себе напоминала непрерывно растущий колючий куст, который ей приходилось подстригать с расстояния в десять футов. Но я не хотела ее волновать. Я всего лишь хотела обеспечить фактами.

Он снова попытался обратиться в бегство, но не мог, а где-то далеко, в другом мире, все еще кричал Хаббард.

Тени приблизились. Обрывочная мысль, спотыкаясь, пробралась в пустоту его сознания: «Они работают вместе, проклятие, и все они ненавидят человека.» Потом его охватил жуткий страх, он сознавал, как нечто чужое ползет сквозь него, и это была смерть…

– Это девочка. Я испытывала акустический ошейник для борьбы с блохами и клещами. Она бродила вокруг мусорных баков возле школы. Без ошейника и жетона. Но она не дикая. Определенно домашняя, но ее выбросили или потеряли. Она любит людей. Она помочилась на лестнице в подвале только потому, что у нее не было лоточка. Я его купила на следующий день после того, как ее нашла. Я спрятала его за стерилизатором возле водородной камеры.

Туман отступил. Ужас перестал рвать Барриэра на куски. Прохладная тьма окутала Барриэра. Это похоже было на шок от ледяной волны, и внезапно Барриэр снова обрел возможность видеть и думать, даже сквозь туманную дымку, заслонившую зрение и сознание.

Тени закружились вокруг него, и там, куда они прыгали, отступал туман, который больше не был туманом: угрюмо и неохотно, но все же он начал сворачиваться спиралью. А то, что Барриэр считал тенью, проникшей внутрь него, заставило его повернуть и снова псйти к развалинам — на этот раз не так стремительно, потому что он был ранен. По тень каким-то образом отдавала Барриэру свою силу. Другие тени шли арьергардом, увертывалсь и отмахиваясь от тумана, натыкаясь на его щупальца, тянущиеся к людям. Облако, мерцавшее то тут, то там, поглотилось собственной тенью и исчезло.

Я не стала спрашивать, можно ли оставить себе кошку, как это, наверное, сделал бы на моем месте любой другой ребенок. Я не только считала ее своей, она была частью лабораторного исследования. Во всем, что касалось лаборатории, я никогда не спрашивала разрешения.

На лице Барриэра, затененном легкой дымкой, появилась радость. Он уселся у ног Хаббарда, и тень покинула его, и все стало, как прежде: люди, тени, все еще светящиеся угли и мерцающий поодаль туман. Хаббард произнес несколько бессмысленных ругательств, чтобы скрыть смущение:

— Вы что, с ума сошли, Барриэр? Вообразили, что сможете их от нас отвлечь?

– Имя?

– Джексон Браун.

Эйкен сказал:

– Для девочки?

— Он хотел уйти, чтобы передать кораблю сигнал бедствия. Может быть, тогда бы нас спасли… — Он склонился над Барриэром: — Барриэр! Слушайте, Барриэр!

– Я думала, тебе понравится ссылка на твоего любимого музыканта.

Барриэр не обращал на них внимания. Он наблюдал за тенями, которые скакали между туманом и людьми.

– Как я могу сказать нет Джексону Брауну?

Несколько теней, как и раньше, метались от людей к догоравшим кострам и обратно,

Я не спрашивала разрешения. Я всего лишь нуждалась в одобрении. Это совсем другое.

— Они хотят, чтобы мы подкинули еще хворосту, — неторопливо сказал он. — Костры помогают им отгонять туман. — Он резко повернулся к остальным:- Они же спасли меня, вы видели? Кинулись за мной — несколько даже погибли, а одна меня защитила. — Он слегка содрогнулся. — Мы ошиблись. В лесу они пытались нам помочь. Они следовали за нами, как…

Слово затрепетало у него на кончике языка, и oн осознавал его, вспоминая детство и маленького пятнистого терьера, который любил его, и как-то сжевал его ботинки, а однажды загородил Барриэра своим телом от ужасного шипящего существа. Это была всего-навсего змея, но поступок имел такой же смысл.

Психиатр позже выдвинул теорию о том, что одобрение мамой моего решения рассказать ей о кошке после того, как я уладила проблему с ее туалетом, подвело меня к скрыванию беременности. Полагаю, доктор решил, что я и тут стремилась вначале решить проблему. Но единственная проблема, которую я решила в первые семь месяцев моего тайного состояния, было намерение назвать малыша Диланом, в честь другого маминого любимого музыканта. Впрочем, это решение так и не осуществилось, поскольку имя моего сына изменилось во время нашего с ним заключения.

— Сдается мне, — сказал Барриэр, — эти тени были вроде собак и защищали людей, которые тут жили. Они иные, чем наши собаки, но их тоже обучили выслеживать и отгонять врагов. Несомненно, Шмидта и Морриса убил туман. Мы рассредоточились, и тени не смогли прикрыть всех.

Люди уставились на тени. Не сразу им поверилось в очевидное, — но постепенно страх таял, лица смягчались. Потом Хаббард спросил:

— А что вы скажете об этом? — и показал на кости.

В двадцатый день плена, сидя в гробу, представленном шифоньером, почти полностью лишенном воздуха, я стала размышлять над именем своего ребенка, стремясь вложить в него какое-то значение.

Барриэр покачал головой: — Их могло погубить все, что угодно, но только не тени.

Шифоньер-клетка, казалось, был обильно полит едкой кошачьей мочой. В отсутствие вентиляции на жарком весеннем чердаке я начала потеть и задыхаться. Если я считала свою комнату внизу камерой-одиночкой, то шкаф можно было сравнить с капсулой, выброшенной из космического корабля и кувыркающейся в безвоздушном пространстве. Вон пролетает мой корабль. Вон пролетает моя планета. Гравитация на меня не действует, предательски отпуская меня к звездам.

В его голосе звучала странная нотка. Он о чем-то сосредоточенно думал, расчленяя предмет своих мыслей и пристально изучая отдельные части, а затем снова собрал их вместе, в другом порядке. Наконец он слегка улыбнулся и пошел навстречу теням. Протянул к ним руки, заговорил, — и они собрались вокруг него, игриво подпрыгивая.

Он оставит меня здесь на весь день? Или еще дольше?

— Ну и тосковали они, должно быть, от одиночества все это время, охраняя кости своих хозяев! — сказал Барриэр.

Думаю, прошел час.

Тут заговорил Эйкен:

От жары я отключилась.

— Вон там внизу, в той галерее, — она ничуть не пострадала, потому что выстроена из твердого камня, — на стене вырезаны какие-то знаки. Я еще не разглядел их как следует, но похоже, жители города когда-то собрались здесь, чтобы умереть всем вместе. Вполне возможно, они оставили сведения об этом где-то в других местах.

Я пришла в себя, когда он отпер шкаф и я растянулась на полу, ударившись головой о его ботинки.

— Давайте посмотрим, — предложил Хаббард.

– Вот сука!.. – взвизгнул он, выдергивая ноги из-под моей головы, как если бы это была крыса.

Они пошли к входному проему, обнаруженному Эйкеном, — все, кроме Барриэра, который играл с тенями-собаками и улыбался. Барриэр почти не проявил интереса к новостям. Но Эйкен и Хаббард сияли от радости.

Задыхаясь, я напоминала бьющуюся на берегу рыбу.

– О чееерт, – топая ногами, забормотал он. – Черт, черт, черт.

— Там пиктограммы, — сообщил Эйкен, — такие простые и ясные, что любой ребенок их прочтет. Эти люди, наверно, надеялись, что кто-то рано или поздно сюда явится. Во всяком случае, они рассказывают, что с ними произошло, — вернее, что должно было произойти. Планета вошла в край газового облака, оно несло смерть всем, кто дышит легкими. Вот почему все животные погибли. Выжили только существа, лишенные легких. Кроме того, Барриэр…

Носком ботинка он слегка пнул меня по ребрам. Видимо, ему было лень наклоняться и пытаться облегчить мне дыхание, и он решил таким образом проверить мой пульс. Пока он стучал по моей грудной клетке окованным в железо ботинком, я изо всех сил пыталась набрать воздух в практически спавшиеся легкие. Я кашляла, хрипела и давилась, пока мне наконец не удалось достичь какого-то плато и нормализовать дыхательный ритм. За все время моей борьбы я ни разу не открыла глаза, а он ни разу не наклонился, чтобы помочь.

Когда мне удалось отрегулировать вдохи через нос, я свернулась калачиком и приоткрыла правый глаз, обращенный к потолку. К несчастью, я встретилась взглядом с его горящими глазами, и на какое-то мгновение мы застыли в опасном равновесии взаимной ненависти.

— Да?

Он пришел в движение первым.

— Они сообщают об этих собаках. Очень четко их нарисовали, за работой, — чтобы каждый мог понять.

Стремительно взмахнув рукой, он сгреб пятерней мои рассыпавшиеся по полу волосы. Рванув их вверх, он приподнял мою шею и верхнюю часть корпуса, вынудив сесть, но тут же поволок назад, отчего мой копчик с силой ударялся обо все неровности и стыки твердых досок.

Барриэр кивнул. Он посмотрел на темные пятна, копошащиеся у его ног.

Позвольте, я попробую описать причиняемую мне боль. Представьте, что вы выдавили десять тюбиков суперклея в шляпу, после чего надели ее себе на голову, позволив ее краю и внутренней поверхности слиться со всеми фолликулами посредством расползающихся метастаз застывающего клея. Теперь прицепите верхушку шляпы к ветке дерева, находящейся чуть выше вашего роста. Выпрямитесь. Шляпа рванет каждую прядь, едва не вырвав ее с корнем и до отказа натянув кожу. Вы даже треск услышите.

Все это время они ждали, Что же, могут подождать еще немного, Затем он выпрямился, продолжая улыбаться странной кривой улыбкой.

Он тащил меня по полу, а я извивалась и то подскакивала, то скользила, стремясь хоть на мгновение облегчить свои мучения. Обеими руками я впилась в его предплечье и перебирала ногами, опираясь и падая, опираясь и падая. Моя голова, казалось, была охвачена огнем – бушующим, трескучим, раскаленным добела пламенем. Мне не удавалось опереться так, чтобы хоть что-то противопоставить его рывкам, опрокидывающим меня назад.

— Кажется, я высказался слишком рано, — сказал он — Может быть, у нас хватит достоинств, и этот — или еще какой-нибудь маленький мирок — даст нам еще один шанс. Во всяком случае, приятно сознавать, что есть на свете место, где живут наши друзья.

Мое тело извивалось вправо и влево – я была как пойманный тунец, который яростно колотит плавниками и сопротивляется, но его все равно неумолимо вытаскивают из моря.

Подбросили хворосту в костер, и тени заплясали.

Барриэр наблюдал за ними. Он как будто даже помолодел-как человек, в котором снова проснулась надежда.

Естественно, с таким количеством вращений мое бесценное новое преимущество – спрятанная в трусы резинка – выскользнула и поползла вверх, к моей взмывающей вверх талии. Теперь ее место было таким ненадежным, что, продолжи я перебирать ногами в поисках опоры, она наверняка выпала бы на пол. У меня был выбор – облегчить боль или спасти резинку. Резинка. Я расслабила и выпрямила ноги, позволив ему до отказа натянуть мои волосы.

Как опытный карманник, я сунула руку себе в брюки и, нащупав резинку, что было сил стиснула ее в кулаке.

Он был настолько поглощен стремлением причинить мне как можно больше боли, что ничего не заметил. Когда мы оказались у лестницы, он бросил меня на голый пол. Моя задница была исколота сотней щепок, а копчик превратился в сплошной кровоподтек. Я не исключала того, что он сломан, но моя решимость взмыла выше горных вершин, выше миллиардов галактик, выше Бога, Его ангелов и Его врагов и выше миллионов матерей пропавших детей. Я знала – теперь он умрет в мучениях.

– Вставай, сука!

Майкл ШААРА

Я медленно поднялась, преодолевая боль, но держа стиснутые кулаки за спиной.

КНИГА

И снова это противостояние. Я хотела, чтобы он первым начал спускаться по лестнице, предоставив мне возможность перепрятать мою резинку.

Свой первый корабль Боклер должен был вести на Сигнус. В неторопливую полуденную жару Боклер явился по вызову Командира и теперь стоял на потертом ковре, в щенячьем восторге переминаясь с ноги на ногу.

– Шевелись, дебилка, – произнес он.

Ему было двадцать пять лет, и он уже два месяца как окончил Академию.

Ты считаешь, что способен составить мнение о моем интеллекте? Я не верю своим ушам.

Командир велел Боклеру сесть и долго рассматривал его, изучая. Командир был уже стар. Старый, вспыльчивый, усталый человек. И крайне раздражительный. Он достиг той степени старости, когда раздражает любой разговор с молодым человеком: ведь они такие самоуверенные, эти молодые, а сами ничего не знают, и ничего туг невозможно поделать.

Прошла секунда, затем вторая. Тик. Так. Он заскрежетал зубами и поднял руки.

— Так вот, — произнес Командир. — Я кое-что должен зам сообщить. Вам понятно, куда вы направляетесь?

И тут этажом ниже зазвонил телефон, о существовании которого я не знала.

— Нет, сэр, — бодро ответил Боклер.

– О проклятье! – пробормотал он и загрохотал ботинками по ступеням, спеша ответить на звонок. – Если через три секунды тебя не будет внизу, я стащу тебя туда за волосы задницей по ступенькам.

– Да, сэр, – дебил, сэр.

— Так вот, я вам сообщу, — повторил Командир. — Вы отправляетесь к Дыре Сигнуса. Надеюсь, вы о ней слышали? Отлично. Тогда вы знаете, что Дыра представляет собой огромное пылевое облако, диаметром примерно в десять световых лет. Мы никогда не проникали в Дыру — по ряду причин. Для небольшой скорости это облако слишком густое, да и слишком велико, а корабли Картографического Подразделения привыкли двигаться не спеша. Кроме того, до последнего времени мы не думали, что в Дыре есть что-то стоящее. Так что прежде в Дыру не заходили. Ваш корабль будет первым.

— Да, сэр, — сказал Боклер, и глаза у него загорелись.

Я сунула свою добычу за пояс брюк и улыбнулась.

— Несколько дней назад, — продолжил Командир, — один наш любитель навел на Дыру объектив — просто наблюдал. И отметил некое свечение. От Дыры идет слабый свет — вероятно, солнце, звезда внутри облака, такая далекая, что ее почти не видно. Бог ее знает, как давно она там, мы знаем, что свечения на Дыре раньше не регистрировалось. Очевидно, звезда приближается к краю облака. Понятно?

— Да, сэр, — ответил Боклер.

Хромая вниз по лестнице, я напрягала слух, прислушиваясь к разговору. Я услышала все, что говорил он, и этого было достаточно.

— Ваша задача — исследовать это солнце, выяснить, имеются ли у него планеты и есть ли там жигкь. Не очень-то похоже, чтобы там могли быть люди, — но если они все-таки есть, то ваша задача — расшифровать местный язык и ве-рнуться, а уж после туда отправятся психологи, чтобы определить воздействие беззвездного неба на людей… — Командир подался вперед и впервые поглядел в глаза Боклеру. — Итак, работа важная. В нашем распоряжении не было других лингвистов, мы перебрали множество кандидатур, пока нашли вас. У вас пока нет репутации, но зато корабль — ваш, отныне и навсегда. Вам это понятно?

– Я говорил тебе, что это место слишком открытое. Проклятье! Две девчонки-скаута явились ко мне под дверь вместе со своей мамашей. И мамаша, черт бы ее побрал, не желала уходить. Ты говоришь, что я не должен привлекать ничьего внимания? Говоришь, я не должен высовываться? Исполнять свою роль? Я, кажется, ухаживаю за своими престарелыми родителями? О, какой же он милый! Он восстанавливает старое здание ради мамочки и папочки! Кажется, это они, по-твоему, должны были говорить? Какого черта! Брэд, это самая тупая из всех твоих затей! Мне пришлось поить этих долбаных скауток чаем! Брэд, это дерьмовая легенда! Я, черт возьми… черт возьми… заткнись, Брэд. Я, черт возьми, тебе говорил… Конечно, я бы их всех перестрелял, если бы эта сука заорала.

Молодой человек кивнул, улыбаясь от уха до уха.

С этими словами он мне подмигнул. Выражение его лица при этом говорило: да, я определенно вас всех перестрелял бы. Я совершенно определенно не на твоей стороне. На что я подумала: Не подмигивай мне. Если мне представится возможность, я за этот жест вырежу тебе глаза. Я залью твои зрачки смолой и сделаю из них брелок для ключей.

— Еще кое-что, — добавил Командир и замолчал.

Вернувшись в комнату, я позволила себе прилечь на бок, с учетом кровоподтеков на заднице и тонких заноз в спине. Теперь мне казалось, что бабочка мне всего лишь привиделась. Я легла поверх белого покрывала и принялась снова перебирать все свои преимущества… Преимущество № 28, тетива для лука, она же резинка для трусов. Спасибо, черный ангел, за предупреждение и подарок.

Он смотрел на Боклера — на новенькую хрустящую форму серого цвета, по-детски гладкие щеки, и в одно мгновение с горечью представил себе Дыру Сигнуса, которую он, старик, никогда не увидит. Затем приказал мысленно: отставить жалость к самому себе. Впереди была важная часть разговора.

Глава 6

— Послушайте, — начал он резко, и Боклер удивленно моргнул. — Вы сменяете одного из старейших наших работников, одного из наших лучших людей. Его имя Билли Вьятт. Он… он долго с нами работал. — Командир снова замолчал, его пальцы перебирали корабельный журнал на столе. — В Академии вам много всего говорили, и все это очень важно. Но я хочу, чтоб вы поняли еще кое-что. Работа в Картографическом Подразделении довольно утомительна. Подолгу задерживаются немногие, но даже те, кто работает от души, в конце концов ломаются. Вы должны это знать. Так вот, я хочу, чтобы вы были деликатны с Билли Вьяттом, — он продержался дольше других. Теперь он уволен, да, потому что сломался. У него истощена нервная система, работать хорошо он не может. — Командир медленно поднялся и шагнул вперед, глядя Боклеру прямо в глаза. — Будете сменять Вьятта — обращайтесь с ним уважительно. Он побывал дальше и повидал больше, чем любой, кого вы когда-либо встретите. Поймите меня правильно, я не говорю о жалости, потому что — вы слыи. лте, мальчик? — рано или поздно это случится и с вами. Почему? Да просто потому, что этот проклятый космос слишком огромен. — Командир беспомощно развел руками. — Слишком огромен. В долгом полете все теряет смысл. И вы начинаете думать, что занимаетесь ерундой. Вот тогда мы вызовем вас и определим куданибудь в контору, иначе вы погубите людей и потеряете корабль. Ничего нельзя поделать, когда космос становится слишком большим. Вот что случилось с Вьяттом. Вот что произойдет с вами. Понятно?

День за днем. Монотонность

Молодой человек неуверенно кивнул.

— А вот, — Командир повысил голос, — задание на сегодня. Принимайте корабль. Вьятт пойдет с вами — только в этот рейс, «объезжать» вас, как молодого пони. Прислушивайтесь к нему. В команде будет еще один, по имени Купер. Я вам советую: не упустите возможногги поучиться. Держите уши раскрытыми, а рот закрытым, кроме тех случаев, когда у вас будут возникать вопросы. Вот и все.

Боклер отдал честь и повернулся, намереваясь уйти.

Тень: Я ненавижу то же самое, что и ты, – тьму; люблю людей за то, что они апостолы света, и радуюсь свету, который сияет в их глазах, когда они познают и открывают, эти неутомимые ученики и изобретатели. Та тень, которую отбрасывают все предметы, озаренные светом познания, – это тоже я. Фридрих Ницше. Странник и Тень
— Увидите Вьятта, — добавил Командир, — скажите ему, что я не могу присутствовать при взлете. Слишком занят. Масса бумаг на подпись. Больше этих распроклятых бумаг, чем у шефа чирьев.

Молодой человек медлил.

Фалеса принято считать первым греческим ученым. Он придумал способ измерять высоту предмета по его тени, что позволило определять размеры объектов, непосредственный доступ к которым затруднен или невозможен. Фалес применил этот метод для определения высоты пирамид. Моя версия его метода не только позволила высчитать рост и размеры моего похитителя, но также, исходя из этого, его вес.

— Помоги вам бог, — сказал Командир.

После дня, проведенного на чердаке, в моем распоряжении оказалось достаточно преимуществ, чтобы убить его пять раз подряд. Таким образом, все, что мне оставалось, это подтвердить некоторые факты относительно него, а также, как будто стоя сбоку от вращающихся скакалок, рассчитать точное время входа в игру и удара. Еще рано, скоро, скоро, скоро, еще немного, погоди, погоди…

Вьятт заметил письмо, когда молодой человек был еще далеко. Вьятт замер, и ему показалось, что перед глазами на мгновение возник туман. Затем он увидел новенький зеленый ящик с приборами на спине этого парня и выражение его лица, пока тот поднимался по трапу, и у Вьятта перехватило дыхание. С минуту он стоял неподвижно. «Мне? — подумал Вьятт. — Неужели мне?» Боклер поднялся по ступенькам и сбросил ящик. Не очень-то приятно так начинать карьеру. Вьятт кивнул ему, но ничего не сказал. Он принял письмо, вскрыл и прочел. Вьятт был небольшого роста, полный, темноволосый и очень энергичный. На его лице не отразилось никаких чувств, пока он читал.

Мне также было необходимо отточить оружие, рассчитать и испытать свои теории относительно его веса и походки, а затем снова потренироваться. Так что если вы спрашиваете себя, почему я описываю только те дни, когда кто-то приходит, или дни, когда мне удается заполучить что-то значительное, так это потому, что в противном случае я описывала бы долгие часы повторений, мельчайшим почерком отмеченные на нескольких листах бумаги – моей самодельной лабораторной тетради, которую я прятала среди ваты и перьев внутри верхнего матраса. Отрывок из этих записей я привожу внизу. Его, своего похитителя, я отмечаю символом черная точка в круге – дурной глаз. Многие культуры считают, что дурной глаз предвещает несчастья тому человеку, на которого он насылает порчу. О, я насылала порчу на своего неуклюжего сторожа при каждом удобном случае. Даже в своих записях я постоянно желала ему зла и несчастий.

— Что ж, — произнес он, сложив письмо, — спасибо.

Возможно, вы задаетесь вопросом, почему я включила понятие дурного глаза в лабораторную тетрадь – по существу описание научного исследования. Разве не является этот символ всего лишь мифом и предрассудком? Возможно, и является. Но позвольте, я поясню свои мотивы в небольшом отступлении.

Наступила долгая пауза. Наконец Вьятт спросил: — А Командир сюда не собирается?

Когда мне было восемь лет, моя эквадорская няня забирала меня из школы после репетиции какого-то спектакля. С мамашами остальных детей она стояла у двери в спортзал. Разумеется, она подслушивала их разговоры.

— Нет, сэр. Сказал, что занят. Просил передать всем наилучшие пожелания.

Пьеса, которую мы репетировали, называлась «Наш город», и я играла одаренного ребенка, который часто кричит. В одном из эпизодов наш режиссер заставил меня бегать по сцене и выкрикивать свои слова. Понятия не имею зачем. Я сделала то, что мне было велено, поскольку участие в пьесе было предписано мне детским психиатром.

— Вот и славно, — сказал Вьятт.

– Возможно, театр поможет ей справиться с суровой реальностью стрельбы в стенах школы, – сказал он моей маме после того, как я совершила ошибку, рассказав ей о том, что за последний месяц мне несколько раз снились автоматные очереди.

После этого оба умолкли. Вьятт провел новичка в его каюту и пожелал удачи. Затем вернулся к себе и сел подумать.

Прослужив двадцать восемь лет в Каршграфическом Подразделении, он потерял способность удивляться. Ои сразу все понял, но нужно было какое-то время, чтобы осознать. «Ну-ну», — говорил он себе, но ничего не ощущал при этом. Рассеянно смахнув сигареты на пол, он подумал — почему? В письме не говорилось о причине.

Чего мама не знала, так это того, что мне это снилось практически постоянно, потому что я этого хотела. С шести до восьми лет я очень много читала о том, как устроен мозг, и знала о том, что во время сна он себя исцеляет. Становится сильнее. Поэтому я ночь за ночью заставляла себя заново слышать автоматные очереди, чтобы опутывать свою амигдалу все более тугими кольцами нейронов. Лежа в постели, я пролистывала оружейный каталог и журнал об охоте на оленей, которые прихватила из приемной стоматолога и спрятала в ящике со своим нижним бельем, и торопливо загружала фотографии в свой гиппокамп, подобно тому, как это делает мальчишка-подросток с «Пентхаусом».

Возможно, он не прошел физические испытания. Или подкачала психика. Любой из этих причин достаточно.

Но вернемся к театру. Я приняла участие в «Нашем городе» ради маминого спокойствия.

Ему сорок семь, а дело не из легких, но ведь он чувствует себя сильным и ловким и ничего не боится. Ему казалось, что он продержится еще долго, но, очевидно, он ошибался.

Если так, думал он, куда теперь?

Итак, я бегала по сцене, выкрикивая свои слова, как и приказал мне режиссер. Судя по всему, кучка мамаш начала гудеть, как пчелиный рой.

Он сосредоточился на этой мысли не без интереса.

Ничего конкретного заранее он не присмотрел. В свое время он легко и естественно включился в дело, зная, чего хочет: путешествовать, слушать и смотреть. Когда он был молод, его привлекало приключение само но себе. Теперь — нечто иное. Он не мог бы выразить это словами, но ощущал, что именно ему нужно. Нужно смотреть, наблюдать и… понять.

– Скажите, чтобы она заткнулась, – прошептала одна из них.

Итак, все. Неважно, в чем конкретно причина, главное, что с Вьяттом кончено. Важно, что он возвращается домой — то есть, собственно, никуда…

– Это та самая. Психопатка, которая включила сигнализацию, когда явился тот тип с автоматом, – добавила другая.

Наступил вечер, но Вьятт еще сидел в своей каюте.

Моя коренастая няня развернулась в их сторону как раз в тот момент, когда изящная женщина в шлеме из белокурых волос смотрела на меня недобрым взглядом прищуренных глаз.

Наверное, у него нашлись силы разобраться — и он решил, что ничего не изменить. Если в космосе есть еще что-то, чего он пока не открыл, то похоже, ему это не нужно.

– Я не позволю Саре играть вместе с ней. Ее надо отправить в спецшколу для психов, – высокомерно произнесла дама в шлеме.

Он встал и направился. в кабину управления. Его ждал Купер. Купер — высокий, сухопарый и бородатый- имел сильный темперамент, большое сердце и малую способность к поглощению алкоголя. Купер сидел в кабине совершенно один, когда вошел Вьятт. Если не считать ярко-изумрудных сигнальных огоньков на пульте управления, кабина была погружена во тьму.

Моя няня ахнула, и это вынудило всю компанию поспешно заткнуться. Прежде чем они успели принести ей свои никчемные извинения, моя наемная защитница промаршировала перед ними, подобно генералу, извещающему президента о начале военных действий, схватила меня за руку и вывела из зала.

Купер лежал в пилотском кресле, откинувшись назад, его ноги упирались в пульт. Одна нога была разута, и Купер тихонько нажимал на кнопки огромным босым пальцем. Первое, что заметил Вьятт, когда вошел, была эта нога в зловеще мерцающем зеленом свете щитка.

Вьятт улыбнулся. По игре куперовской ноги и се пальцев, по положению Купера в кресле и по безвольно свисавшей руке было ясно, что Куп напился. В порту он обычно бывал пьян. Этот симпатичный худой мужчина мало заботился о том, как выглядит, а хорошие манеры у него и вовсе отсутствовали, что было свойственно многим членам Картографического Подразделения.

Она молча вела машину, только бормоча себе под нос какую-то молитву. «Dios Mio, Ad Te Domine», – снова и снова повторяла она. Дома она усадила меня возле холодильника, достала яйцо и начала катать его вверх-вниз по моим рукам, ногам, груди и лицу. Вернувшаяся мама при виде этой странной сцены уронила на пол свой портфель из крокодиловой кожи.

— Что скажешь, Билли? — буркнул Куп из глубины кресла.

Вьятт сел: — Ты где был?

– Гилма, Бога ради, что ты делаешь? – закричала она.

— В порту. Повсюду в этом чертовом порту пил. Жарища!

Гилма продолжала, не обращая на нее внимания.

— Что-нибудь принес с собой?

– Гилма, ради всего святого, объясни, что это означает?

Куп безвольно махнул рукой в неопределенном направлении: — Поищи.

– Леди-мэм, не мешайте. Белокурая леди сглазила малышку. Может помочь только яйцо.

Бутылки грудой валялись возле двери. Вьятт взял одну и снова сел. Кабина была теплой, зеленой и тихой.

Купер и Вьятт провели вместе достаточно времени, чтобы молча сидеть рядом, и теперь они размышляли, глядя на зеленые блики. Вьятт сделал первый глоток и закрыл глаза. Купер не шевелился. Когда Вьятт уже решил, что приятель заснул, тот сказал вдруг: — Слышал я о перемещении.

В любой другой ситуации мама не потерпела бы никаких суеверий, но Гилма произнесла это очень уверенно, а когда моя мама сталкивается с глубокой убежденностью, и в особенности когда эта убежденность исходит от крепкой толстокожей иностранки с золотистыми глазами, она не перечит.

Вьятт посмотрел на друга.

– Не беспокойтесь, я обо всем позабочусь. Сглаз вернется к этой белокурой дьяволице, а она не знает о яйце.

— Узнал сегодня, — сказал Куп, — от этого чертова Командира.

Она подмигнула маме, не сомневаясь в изложенном ею древнем мифе.

Вьятт снова закрыл глаза.

Я ничего не имела против того, чтобы Гилма катала по мне яйцо. Я только не считала это средство эффективным. Зачем дожидаться туманных результатов проклятия? Почему не взять ситуацию под контроль и не создать какой-то более осязаемый план?

— Куда ты теперь? — спросил Куп.

Неделю спустя состоялась премьера «Нашего города». Прежде чем занять свое место, я вышла на сцену, чтобы посмотреть, где сидят мои родители. Гилма тоже была здесь, в следующем за ними ряду, а я и не думала, что она придет. Я улыбнулась, радуясь ее присутствию. Гилма кивнула мне, жестом предлагая посмотреть на места по другую сторону прохода. Мы все взглянули туда, куда она показывала. Мама вскинула ладони ко рту, чтобы заглушить возглас изумления. Гилма подмигнула и одними губами произнесла:

Вьятт вздрогнул.

– Сглаз. У нее нет яйца.

— Поищу.

— Есть какие-то планы?

Объектом нашего внимания стала белокурая женщина, но на этот раз в ее идеальной прическе виднелась извилистая тропинка, протянувшаяся от основания черепа вверх, к краю того, что недавно было густыми завитыми локонами. Не считая этой зигзагообразной дороги, ее похожая на шлем прическа была по-прежнему безупречна. Она держала голову с изуродованными волосами вызывающе высоко, но стиснутые дрожащие кулаки выдавали ее смятение. Я понятия не имею, почему она не прикрыла эту зияющую посреди головы рану шарфом, как это сделала бы любая уважающая себя леди.

Вьятт покачал головой. Куп смачно выругался.

Женщина в строгом синем свитере и такой же юбке наклонилась к маме и прошептала:

— Никакого покоя, — пробурчал он. — Сволочи проклятые. — Внезапно он выпрямился в кресле, протягивая к лицу Вьятта тонкий, как спичка, палец. — Слушай, Билли, — сказал он торжественно, — ты отличный малый. Ты это знаешь? Дьявольски отличный малый.

– Это сделала ее пятилетняя дочь папиной электробритвой. Говорят, она уснула в шезлонге, мертвецки пьяная.

Вьятт отхлебнул еще и кивнул, улыбаясь.

Мама по-кошачьи мягко улыбнулась женщине в свитере и подмигнула Гилме, моей верной гувернантке, моему наемному рыцарю, моей катательнице яиц и защитнице от сглаза.

— Говорил ты это, — сказал он. — Я ходил в космос с хорошими парнями — отливными, отличными ребятами, — настойчиво продолжал Купер, выразительно покачивая трясущимся пальцем, — но ты получше их всех.

Как бы то ни было, вот отрывок из моей тюремной лабораторной тетради.

— Продолжай. А то я не в настроении, — усмехнулся Вьятт.

Куп, довольный, снова погрузился в кресло.

— Просто хочу, чтоб ты знал. Ты отличный парень.

— Ладно, — сказал Вьятт.



— Значит, тебя вышвырнули. Меня оставили. Тебя вышвырнули. Мозгов у них нет.

Вьятт откинулся назад, давая жидкости растечься, отступая в мир спокойствия. Приятно было ощущать вокруг себя корабль, темный и пульсирующий. «Как чрево, — подумал он. — Точно в чреве».

День восьмой. 8:00: является с завтраком. ʘ ставит что-то на пол за дверью. Звон ключей. У ʘ уходит 2,2 секунды на то, чтобы отодвинуть засов и отпереть замок – слева направо. ʘ открывает дверь правой рукой, ставит правую ногу на порог, поднимает поднос с пола. Когда ʘ выпрямляется, он достигает отметки в 5 футов 9 дюймов на дверном косяке. Я разметила косяк при помощи своей двенадцатидюймовой линейки. Руки ʘ заняты. Он еще шире открывает дверь, толкая ее правым плечом, и входит в комнату, шагая вперед левой ногой. Время от открытия задвижки до шага левой ногой тоже просчитано – 4,1 секунды. ʘ не останавливается, чтобы посмотреть, где я нахожусь. Первый шаг приходится на третью половицу. Он проходит расстояние в 8,2 фута до края постели за три секунды и четыре шага. Левая нога, правая нога, левая нога, правая нога догоняет левую ногу. Сегодня светит солнце. Тень от ʘ падает на 3 фута 3 дюйма выше верхнего края изголовья кровати и на 3 фута 1 дюйм в сторону от кровати, ближайшую к двери. Я мысленно отмечаю точки на бороздках, заранее вырезанных в досках пола, опять же с помощью моей двенадцатидюймовой линейки. ʘ предлагает мне еще воды. ʘ выходит, чтобы набрать воды в туалете. От того момента, когда он предлагает мне воду, до его возвращения проходит 38 секунд.

— Послушай, — громко сказал Куп. — Пожалуй, уйдука я с этого корабля. Какого дьявола мне на нем оставаться?

Вьятт поднял глаза, вздохнул. Если уж Куп пил, он никогда не бывал чуть под мухой. Ои заходил далеко и мог скатиться очень низко. Вьятт видел теперь, что Куп глубоко уязвлен, что перемены означают для него очень много, больше, чем ожидал Вьятт. Вьятт был вождем команды, но ему редко приходило в голову, что он так нужен Купу. Никогда он над этим по-настоящему не задумывался. Но теперь было ясно, что, останься Купер один, он может пасть окончательно. Если только этот новичок стоит немного и не научится делу быстро, похоже, Куп скоро погибнет. Теперь отстранение от должности казалось еще более нелепым, но ради Купа Вьятт поспешно возразил:

— Брось, парень. Ты и на свалку отправишься вместе с этим кораблем. Ты даже на него смахиваешь: у тебя такой же лоснящийся красный нос.

Куп угрюмо молчал, и Вьятт добавил мягко:

— Куп, спокойно. В полночь отбываем. Хочешь, чтобы я вел корабль?

— Да нет, — Куп резко повернулся, тряхнул головой. — Пошел к черту. Подыхай, — он откинулся на спинку; на изможденное лицо ложился зеленый отсвет со щитка. Следующие слова Купера прозвучали печально и тронули Вьятта: — Ну тебя к черту, Билли, — устало произнес Куп, — это не смешно.

Вьятт оставил его одного. Незачем спорить. Куп пьян, мозг его недосягаем.

В полночь корабль встал на дыбы, раскачался и прыгнул в небо. Вьятт наблюдал, как уходят ночные огни и пышно расцветают звезды. В несколько секунд последние облака проплыли мимо, и корабль оказался в открытой долгой ночи, и миллион миллионов голубых, красных и серебряных точек вспыхнули могучим светом, который и означал для Вьятта жизнь. Вьятт долго стоял, как всегда, ожидая чуда: он хотел, чтобы необъятная красота космоса стала понятной. Но этого не произошло.

Размышляя, Вьятт наблюдал за Вселенной, а она холодно смотрела на человека глазами звезд.

8:01: ʘ уходит.

Наконец, совершенно разбитый, Вьятт пошел спать.

Первые дни пролетели для Боклера быстро. Он знакомился с кораблем, обследуя укромные закутки, наблюдая, ощупывая и влюбляясь. Корабль для Боклера бдлл точно женщина, первый полет стал медовым месяцем.

8:02–8:15: ем завтрак. Булочка с корицей, банан, ломтик ветчины, молоко.

Ну что ж, такое случалось нередко, Боклер не был первым.

8:15: измеряю контуры тени, записываю высоту и делаю вывод, что обхват его талии составляет 40 дюймов. Сравнив свой рост и обхват талии с данными измерений его тени и свой вес – тот, который был при последнем посещении клиники, плюс 5–8 фунтов, 135–143 вместе с ребенком – вычисляю вес ʘ – 182 фунта. Этот результат совпадает с изначальными теоретическими расчетами и предварительными измерениями.

Вьятт и Купер частенько оставляли Боклера одного.

8:20–8:30: ожидаю возвращения ʘ за моим подносом.

Они не ходили за ним по пятам, не следили, что он делает. Он видел их всего несколько раз — и не мог не почувствовать их удивления и негодования. При этом Вьятт бывал всегда вежлив, а Купер — нет. Ни один из них не находил нужным что-то посоветовать Боклеру, а он был достаточно умен, чтобы обходиться своими силами. Большую часть жизни Боклер провел среди книг, пыли и мертвых древних языков. По натуре он был замкнут и легко переносил одиночество.

Но вот однажды утром Вьятт отыскал Боклера в машинном отделении и вытащил растерянного парня наверх, в штурманскую рубку. И под массивным хрустальным сводом обзорного купола Боклер увидел картину, которую помнил до конца своих дней.

8:30: ʘ возвращается. Звон ключей. 2,1 секунды на то, чтобы отодвинуть засов и повернуть ключ в замке – слева направо. ʘ отворяет дверь правой рукой, ставит правую ногу на порог, толкает дверь дальше правым плечом, входит в комнату с левой ноги. От отпирания задвижки до шага левой ногой проходит 4,1 секунды. Отмечено, что ʘ входит одинаково независимо от того, несет он пищу или нет. ʘ не останавливается, чтобы определить мое местонахождение; первый шаг приходится на третью половицу. ʘ проходит 8,2 фута от дверного проема до края кровати за три секунды и четыре шага. Левая нога, правая нога, левая нога, правая нога догоняет левую ногу. Его действия повторяются и здесь. В луче солнечного света ʘ отбрасывает тень на 3 фута 2 дюйма выше изголовья кровати и на 3 фута в сторону от кровати в направлении двери.

Корабль подходил к Дыре Сигнуса. Это была неправдоподобно огромная стена, почти плоская, уходящая вниз, в черное многоступенчатое молчание, падающая в бесконечность, на миллионы миллионов миль…

Если бы Боклер не видел звезд, еще светящихся по обе стороны гигантской плоскости, он мог бы подумать, что стена совсем близко, что до нее можно дотронуться рукой… Перед стеной вилась легкая дымка, а сама плоскость словно бы стояла на складках безмолвной черноты космоса.

8:30–8:35: ʘ предлагает сходить в ванную. Пользуюсь туалетом, умываюсь, мою тело и чищу зубы тряпочкой, которая лежит на раковине с третьего дня. Пью из крана.

Немного погодя Вьятт молча показал вниз. Боклер взглянул — и увидел его, крохотное желтое пятнышко, к которому они двигались. Оно было таким маленьким иа фоне массивной тучи, что Боклер легко потерял его из виду. Каждый раз, когда он отводил глаза, пятнышко терялось, и приходилось отыскивать его снова.

8:35: ʘ уходит.

— Оно слишком далеко в глубине, — наконец нарушил молчание Вьятт. — Мы движемся вдоль облака кратчайшим путем. Потом замедлим ход и войдем туда. Денька два провозимся.

8:36: отмечаю и измеряю тень, которую я уже мысленно отметила и запомнила. Данные соответствуют росту в 5 футов 9 дюймов, обхвату талии в сорок дюймов, весу в 182 фунта. Буду продолжать измерения до полной уверенности, а также чтобы отметить колебания в строении тела ʘ.

Боклер кивнул.

8:40–12:00: медитирую, практикую тайцзы, размещение преимуществ, провожу инвентаризацию.

— Я решил, что вам захочется взглянуть, — добавил Вьятт.

12:00: ʘ возвращается. Наблюдения совпадают с утренними данными – все повторяется. В лучах полуденного солнца его тень составляет около 6 дюймов от его стоп. У него ботинки на резиновой подошве, но я не думаю, что это его спасет.

— Спасибо, — Боклер благодарил искренне. Затем, не в силах сдержаться, он в изумлении покачал головой: — Господи!

12:01: ʘ подает мне пластиковый стаканчик, чтобы я набрала еще воды во время пользования туалетом. Пью из крана. Я набираю 7 унций воды и возвращаюсь. ʘ уходит, запирая дверь.

12:02–12:20: ем ланч: пирог с яйцом и беконом, домашний хлеб, молоко.

— Зрелище величественное! — улыбнулся Вьятт.

12:20: измеряю тень, записываю данные: 5 футов 9 дюймов, 40 дюймов в талии, 182 фунта. Результаты вычислений повторяются. Буду продолжать измерения.

12:20–12:45: жду, пока ʘ вернется за подносом.

Позже, много позже, Боклер начал припоминать, что говорил Командир о Вьятте и огромности космоса. Да, кое-что, например Дыра, непостижимо. В ней нет особого смысла — ну так что? Это настолько прекрасно, подумал Боклер, что смысла и не должно быть.

12:45: ʘ возвращается. Звенят ключи.

Корабль медленно приближался к звезде. Вокруг, если считать по земным меркам, был вакуум, — один атом вещества на кубическую милю пространства. Но для космического корабля плотность была велика. Идущий на субсветовой скорости корабль наткнулся бы на газ, как на стену. Поэтому они продвигались неторопливо, лавируя вокруг огромного желтого солнца. Планету они увидели почти сразу, и, направившись к ней, искали другие — но не нашли больше ни одной. Космос вокруг был абсолютно чуждым, и лишь единственная желтая звезда светилась в. легкой дымке бесконечного облака, да мерцала зеленая точка планеты.



Вьятт и Купер провели обычные исследования планеты, не приближаясь к ней, — Боклер наблюдал за всем с серьезным восторгом. Радиосигналов не обнаружили, но зато в спектре планеты было приличное количество кислорода и водяных паров и сравнительно мало азота.

И так далее. Его действия повторялись, а поведение было предсказуемым. Данные вычислений неизменно совпадали. Клонированный солдат. Или действующий под внушением. Вообще-то, вспоминая военизированное поведение своего отца, бывшего морского котика, я задавалась вопросом, не служил ли мой похититель в армии. На двадцать пятый день мое предположение почти подтвердилось. Хотя в глаза бросалось явное противоречие между его строгой пунктуальностью и затасканной внешностью.

Температура на поверхности допускала возможность жизни. Планета вполне могла быть обитаемой.

— Козыри наши! — бодро сказал Купер. — Этот кислород заряжает меня жизнью.

Как вы можете судить по приведенному выше отрывку, я постоянно проводила измерения. Мне нужна была абсолютная уверенность в успешной казни. Но вскоре я поняла, что запись длинными предложениями отнимает много времени и не имеет смысла. Поэтому я начала строить таблицы – для измерений, расчетов и результатов своих вычислений. Полностью я теперь записывала только новые данные и приобретения. Таким образом, теперь моя лабораторная тетрадь состояла преимущественно из таблиц.

Вьятт промолчал. Он сидел В пилотском кресле, его огромные руки лежали на рычагах управления. Бережно направлял он корабль по длинной пологой спирали, думая о многих других случаях, о многих других посадках.

Он вспоминал кислотный океан на Люпусе, гнилостную болезнь на Альтаире — все темные, непонятные, зловещие явления, к которым он приближался, не подозревая об этом. И только сейчас Вьятт понял, что это продолжалось очень долго, слишком долго.

Глава 7

Машинально улыбаясь, Купер возился с телескопом и не заметил внезапного оцепенения Вьятта. Это было так неожиданно. Суставы пальцев Вьятта постепенно белели, и он все крепче вцеплялся в пульт. Пот заливал ему лицо и затекал в глаза, Вьятт ощущал, онемев, что промок насквозь. И вот в какой-то миг пальцы его застыли, вцепившись в рычаги, и он не мог ими пошевелить. Случится же такая чертовщина с человеком в последнем рейсе, подумал он. Он сидел, разглядывая свои руки. Наконец, собрав всю свою волю, Вьятт сумел оторвать пальцы от рычагов.

Спецагент Роджер Лиу

Однажды в среду спустя много недель после начала расследования мы с Лолой сидели за столиком в углу знаменитого своими завтраками кафе «Лу Митчеллс» в западной части Чикаго. Был конец весны, и клиентура состояла из туристов в спортивных костюмах и деловых людей в статусных двубортных пиджаках. Принесли мой заказ на подогретой фарфоровой тарелке: яичница из двух крупных яиц, белый поджаренный хлебец, картошка по-домашнему и ломтик бекона. Лола заказала то же самое, а также стопку оладий и большой кусок ветчины. Разумеется, мы взяли большой кофейник черного кофе на двоих. Атмосфера была такой расслабляющей и приятной, как будто ожидающий посетителей кафе рабочий день или экскурсионный автобус был всего лишь короткой остановкой между завтраком и ланчем из жареной курицы, а затем и вечерним пивом с куриными крылышками. Пульсируя в этом ритме, я позволил себе мысленно ухмыльнуться и подумать, как хорошо было бы выпить по коктейлю на Раш-стрит. Но тут зазвонил мой мобильный телефон.

— Куп, — позвал он. — Перехвати.

– Привет, – сказал я.

Лола подняла нос от горки оладий.

Куп взглянул и увидел, что лицо Вьятта побледнело и блестит от пота, вытянутые руки казались деревянными.

– Хммм, – произнесла она с таким видом, как будто тоже ответила на мой звонок.

— Конечно, — сказал Купер после паузы, показавшейся Вьятту невероятно долгой, — конечно.

Голос в трубке заставил меня встать из-за стола и выйти с телефоном наружу. Лола продолжала безмятежно есть. Когда я вернулся, она уже начала отщипывать от моего гренка.

Вьятт отстранился, и Куп скользнул в кресло.

– Звонил Бойд, – сообщил ей я.

— Вовремя мне дали отставку, — Вьятт все глядел на свои затекшие неподвижные пальцы. Он поднял глаза и увидел широко распахнутый взор Боклера, и тут же отвернулся от нескромной жалости этого взора. Купер, тяжело дыша, склонился над пультом.

Я обожал ошарашивать ее подобными неожиданными известиями.

— Ну, что ж, — вздохнул Вьятт.

Она бросила мой гренок на свою тарелку и схватила салфетку, которую уже успела испачкать дополнительной порцией кленового сиропа и яичным желтком. Тщательно вытирая губы и языком очищая зубы от остатков ветчины, она ткнула в мою сторону кулаком.

Он чуть не плакал. Медленно вышел он из пилотской кабины, держа перед собой руки, точно засохшие существа, давно уже мертвые.

– Вот сукин сын. Лиу, я знала, что этот провонявшийся куриным дерьмом фермер знает больше, чем говорит. Я тебе сразу так и сказала. Ты помнишь, что именно так я тебе и сказала?

Корабль, переведенный на автоматическое управление, кружил в ночи, а команда спала. Наутро все были преувеличенно бодры и проявляли ко всему усиленный интерес.