— А крест…
— Давайте считать, что это нам тоже показалось, — твердо сказала я. — Так будет лучше для всех.
— Да, пожалуй… А что это с Попеляевым?
— Ах да… — я покосилась на Попеляева и наморщила лоб. — Думаю, что с ним разберутся без нас. Сюда, кажется, кто-то идет…
Действительно, за дверью капеллы послышались приближающиеся шаги.
Тут у меня мелькнула еще одна мысль, я схватила выпавший из руки Попеляева пистолет, положила его в собор-сундучок, который держал в руках деревянный святой, и закрыла крышку. Леокадия Львовна смотрела на меня вытаращенными глазами, но не смела возразить.
И в то же мгновение дверь капеллы открылась, и в нее влетел запыхавшийся Муравьев.
— Вы здесь? — выкрикнул он с заметным облегчением. — Вы живы? А я получил ваше сообщение и сразу бросился сюда…
— Не очень-то вы торопились… — подпустила я шпильку.
— А что здесь произошло? — Муравьев удивленно уставился на мертвого Левенберга и на неподвижно стоящего над ним Попеляева.
И тут Попеляев вздрогнул, встряхнул головой и огляделся.
— А вот что тут было, — начала я, — господин Попеляев по неизвестной причине напал вот на этого мужчину и убил его… и потом впал в ступор — так на него повлияло убийство.
— Ложь! — заверещал Попеляев. — Никого я не убивал!
— Убил, убил на наших глазах ударом подсвечника. Вон там лежит этот подсвечник, вы наверняка найдете на нем кровь жертвы и отпечатки пальцев Попеляева…
— Но это была самооборона!
— Никакая не самооборона! Мы с Леокадией Львовной видели, как он напал на этого человека!
— Точно, — Леокадия блеснула глазами, — все так и было, я подтверждаю…
— Нет, он напал первым… у него был пистолет, и мне ничего не оставалось…
— Пистолет? Где вы видите пистолет?
Попеляев удивленно огляделся.
— Ага, — заговорил Муравьев, — сначала вы говорили, что вообще не убивали его, теперь — что это самооборона, еще и пистолет какой-то приплели… гражданин Попеляев, вы арестованы за убийство… — И Муравьев надел на Попеляева наручники.
— Но я не виноват…
Я подошла к Попеляеву и шепнула ему на ухо:
— Нечволодово! Это тебе за то, что старика бутылкой убил…
Попеляев побледнел и как-то сдулся, как спущенный воздушный шарик.
Муравьев развил бешеную деятельность. Он говорил с кем-то по телефону на повышенных тонах, вызывал криминалистов и транспорт для перевозки задержанного и его жертвы. На нас с Леокадией он не обращал внимания, и мы решили удалиться. Если нужны будем, он знает, где нас найти.
Леокадия Львовна выглядела какой-то задумчивой, я списала это на возраст и усталость. Она сказала, что проведет меня короткой дорогой, снова мы шли какими-то переходами, поднимались по узкой крутой лесенке, спускались по такой витой, что у меня закружилась голова, потом снова шли узким коридором.
Я отвлеклась и не заметила, как мы пришли не к выходу, а в большую комнату, обставленную красивой старинной мебелью. Были там диванчики, обитые шелком, шелковые же ширмы с вышитыми на них журавлями, тиграми и хризантемами, большие напольные часы в форме пагоды, а по бокам этих часов — два портрета. На одном была изображена женщина в платье из серебристой парчи, в паричке, с мушкой на щеке, а на другом — тот самый мужчина в жемчужно-сером камзоле, которому только что я отдала крест Павла Первого.
И не говорите мне о том, что тот мужчина был просто очень похож на этого, на портрете, — я точно знала, что это он и есть. Магистр Мальтийского ордена. И ничего не значит, что он умер много-много лет назад; здесь, в этом замке, наполненном тайнами, я уже ничему не удивлялась.
— Ваша светлость… — сказала Леокадия Львовна и как-то ловко присела, наклонив голову.
— Ваша светлость… — повторила за ней я, сделав то же самое.
Надо признать, что реверанс получился у меня гораздо хуже.
Подняв голову, я посмотрела на портрет. Показалось мне или нет, что мужчина слегка улыбнулся и развел руками — дескать, не могу больше ничего сделать, теперь уж навсегда тут застрял, в этом портрете. Показалось, конечно.
Мы сердечно распрощались с Леокадией Львовной, и я заторопилась по своим делам. В редакцию решила не показываться, пускай Бурнус хоть смертной казнью мне грозит через увольнение. Зато я напишу такую статью… если уволит, любая газета ее с руками оторвет. А сейчас время заняться собственными делами.
И я поехала в нотариальную контору, которая находилась в Колокольном переулке.
Дом восемь дробь А оказался совсем не там, где я искала в прошлый раз. Эта сволочь Пчелкина нарочно написала на воротах мелом неправильный номер, чтобы заманить меня в тот подозрительный двор.
Настоящий дом восемь-А оказался небольшим одноэтажным особнячком, который стоял в стороне и не бросался в глаза. Хорошо отреставрированный, красивая дверь, на ней вывеска — «Нотариальная контора». Дверь была заперта.
— Вы к кому? — спросили меня, когда я нажала кнопку звонка.
— К нотариусу Шерстоухову! — брякнула я, но тут же спохватилась. — К Шерстобитову!
— Вы, наверно, хотели сказать — Шестопалову?
— Ага, точно, к Шестопалову!
— А вы записаны на прием?
— Нет, но я должна была прийти вчера, но не смогла…
— Сегодня Игорь Андреевич не принимает! Запишитесь на прием по телефону…
— Слушайте, я говорила вчера, только не с вами. Моя фамилия Вороновская, вы сами мне звонили, сказали, что это важно и срочно, что в документах непорядок! Так что хотя бы впустите меня внутрь и позовите кого-то более компетентного!
Сама не ожидала от себя такого напора, неужели я стала другим человеком? Некогда было анализировать собственное поведение, и я бухнула в дверь ногой.
Вот сейчас выйдет охранник и накостыляет мне по первое число. Однако по прошествии некоторого времени дверь распахнулась. За дверью в небольшом холле сидела за столиком невзрачная девица, которая выполняла в этом заведении функции привратника. Она смотрела на меня испуганно и только махнула рукой в сторону другой двери, откуда как раз вышла одна такая особа… вот она еще ни слова не сказала, а я сразу поняла, что именно с ней разговаривала вчера по телефону. Потому что от нее веяло таким холодом, как будто сейчас не лето, а разгар северной зимы. Причем где-то за полярным кругом.
На даме был костюм неопределенного цвета с узкой юбкой. Вообще все у нее было узким: губы, очки в узкой оправе.
— Игорь Андреевич вас примет, — сказала она металлическим голосом и сделала приглашающий жест. При этом даже хотела улыбнуться, но у нее не получилось.
Нотариус был со мной более любезен, однако я разглядела в его любезности нотки настороженности. Было похоже, что он чего-то опасается, хотя вины за собой не чувствует.
Раньше я бы вообще не заметила таких тонких оттенков в его поведении, теперь же во мне проявилась завидная проницательность. Неужели так подействовал на меня крест?
Я помотала головой, чтобы избавиться от несвоевременных мыслей и сосредоточиться на предстоящем разговоре, который, я так поняла, будет трудным.
— Присядьте, — сказал нотариус, — дело в том…
— Дело в том, что я хотела бы знать, что за доверенность я должна подписывать и кому.
— Как — кому? Вы разве не знаете? — всполошился он.
Какой-то он слишком нервный.
— Давайте начнем сначала. — Я поерзала на стуле и уселась поудобнее, готовясь к долгому разговору.
— Речь идет о генеральной доверенности на ведение дел и право подписывать любые документы, а также осуществлять любые сделки от вашего имени.
— И какие же сделки мама осуществила от моего имени? — Мне стало как-то неуютно.
— А вы разве не знаете? Вы же подписывали доверенности много лет! — Теперь нотариус смотрел на меня с подозрением.
Ну да, мама приносила какие-то бумаги и на мои вопросы только отмахивалась — не бери, мол, в голову, это формальность. Не загружай голову, не обращай внимания, ты все равно в этом ничего не понимаешь, я в этом разбираюсь лучше тебя.
Так-то оно так, но в свете того, что сказала вчера Пчелкина, как-то мне стало не по себе. Мама давала этому Подушкину деньги? С какой стати?
Пчелкина говорила, что он морочил маме голову, на голубом глазу утверждал, что у него серьезный бизнес и жена больная… И чтобы мама всему верила? Но это не главное. А главное, откуда у мамы деньги? И сколько?
— Игорь Андреевич. — Я каким-то чудом вспомнила имя-отчество нотариуса, хотя слышала его один раз. А раньше все вылетало у меня из головы. — Вы не случайно меня вызвали, так? Налицо явные нарушения вашей работы. Я понимаю, — заторопилась я, видя, что он дернулся и отвел глаза, — я понимаю, что вы тут ни при чем, вы только недавно приняли дела от госпожи Семияровой, — надо же, и эту фамилию помню! — но вам ведь не нужно, чтобы ваша деятельность началась так неудачно? И чтобы я обратилась с жалобой в городскую коллегию нотариусов?
Не спрашивайте меня, откуда я знаю про коллегию нотариусов, вот просто всплыли в голове эти слова, которые произвели на Шестопалова сильное впечатление.
— Так что давайте разбираться вместе, — продолжала я. — Для начала я хотела бы ознакомиться с завещанием моего отца, которое, насколько я знаю, хранится у вас.
Он вздохнул, и я буквально прочитала его мысли. Чертова баба эта Семиярова, жульничала с доверенностями и теперь отошла от дел, а ему в этом разбираться.
Он поймал мой взгляд и сделал независимое и самоуверенное лицо. Тут та холодная особа в узкой юбке внесла завещание — не иначе подслушивала через интерком.
Я взяла бумаги в руки, и что-то шевельнулось во мне, когда я увидела первую строчку: «Я, Вороновский Анатолий Павлович…»
Отец…
Как же так получилось, что я его совсем не помню? Не помню, как совсем маленькой он носил меня на руках, как играли мы с ним «в лошадки», как учил он меня кататься на велосипеде (кстати, я так и не умею этого делать, говорила же, что в детстве всего боялась и некому было поддержать меня сильной рукой).
Не помню, как он повел меня в первый класс, не помню, как отдыхали на море. Но про это я, кажется, уже говорила.
Теперь, после слов мамы, сказанных Пчелкиной, кое-что стало ясно. Стало быть, отец не любил не только ее, но и меня. А она и не пыталась привлечь его к моему воспитанию. Это оттого, что они терпеть не могли друг друга и не хотели ничего делать вместе. Оттого отец и пропадал все время на работе, чтобы дома поменьше бывать. Оттого и работал на износ, оттого и умер так рано…
Выходит, причиной была я? Если бы не я, они бы не поженились…
Ну уж нет! Они взрослые люди, сами должны были свою жизнь упорядочить.
Я встряхнулась, и по мере прочтения завещания отца глаза мои потихоньку вылезали на лоб. Однако…
Получалось, что отец мой был отнюдь не бедным человеком. Не олигарх, конечно, но была у него своя фирма, приносящая стабильный доход, несколько квартир, загородный дом, дача… что-то еще… ах да, вклад в банке… еще один вклад, еще…
И все это он завещал мне! Мне, своей единственной дочери, он завещал все, что имел! Так и написано, завещаю моей дочери Вороновской Вере Анатольевне.
Про его жену, мою мать, в завещании не было сказано ни слова. Как будто ее вообще не было. Ох, непросто все было у них! Не иначе, отец знал про этого Подушкина.
Что ж, теперь понятно, для чего маме нужна была доверенность. Чтобы вести дела от моего имени, чтобы пользоваться моими деньгами.
Тогда возникает следующий вопрос: где все эти загородные дома, квартиры, машины? Машина у мамы была только одна, простенькая, ни о каком загородном доме я не слыхала, мы жили на даче, которая осталась отцу от родителей, это я помню.
Хорошая дача, но обычная, как у всех. Дом бревенчатый, зимний, туалет во дворе, водопровод только на улице. Летом жить можно, нормально. И квартира в хорошем, относительно новом доме, но и все.
— Интересно… — протянула я, только чтобы что-то сказать.
— Я так понимаю, что доверенность вы продлевать сегодня не собираетесь? — проницательно заметил нотариус.
— Похоже, что так, — вздохнула я, — а могу я узнать…
— Это к Эльвире Павловне. — Он мигом переадресовал меня к своей помощнице, похожей на снежную королеву.
Та, однако, выслушала мои вопросы благосклонно. Я попросила узнать, что стало с фирмой моего отца. Ведь, судя по всему, ее хозяйкой была я.
Эльвира мигом нашла в компьютере все сведения. Оказалось, фирма была продана новой хозяйкой, то есть мною, через полгода после того, как я вступила в права наследства.
Про машину я не стала и спрашивать, а загородный дом тоже был продан через два года после смерти отца. Что там еще? Деньги? Но нужно идти в банк, хотя, может, мама и на них лапу наложила?
— Мы закончили? — деликатно напомнила о себе Эльвира Павловна.
— Почти.
И я обратилась к ней с последней просьбой: найти фирму «Шарита», где, по словам Пчелкиной, трудился мамин… теперь я даже не могла назвать его хахалем, скажем так, мамина большая и единственная любовь господин Подушкин (чтоб его черти взяли). Могла бы я найти все сама, но у Эльвиры Павловны получилось быстрее.
Как я и предполагала, фирмочка эта находилась неподалеку от торгового центра, где я видела маму с ним в кафе.
На часах было половина пятого, и что-то мне подсказывало, что этот Подушкин не из тех, кто задерживается на работе, так что следовало спешить, чтобы застать его на месте.
Скажу сразу: зачем я так хотела его увидеть, я и сама не знала. Просто хотелось понять, что такого нашла в нем мама, что решилась ограбить собственную дочь. И себя, кстати, тоже, поскольку не допускала же она мысли, что я выгоню ее из квартиры, из загородного дома, лишу машины и вообще средств к существованию?
Теперь, после того как в руках у меня побывал крест императора Павла, я стала гораздо лучше разбираться в людях. И уразумела наконец, отчего мама все время твердила, что я неловкая, неуклюжая, что мне лучше держаться в тени, в сторонке от шумных компаний, не ходить на тусовки.
Я с детства плохо сходилась с людьми, а мама сделала все, чтобы так было и во взрослом состоянии. Она безумно боялась, что я встречу кого-нибудь, заведу парня и увлекусь настолько, что захочу жить отдельно, а может быть, и замуж выйду. И тогда обязательно раскроется, что она действовала за моей спиной и потратила много денег. Моих денег. А возможно, не много, а все…
Фирма «Шарита» располагалась в небольшом бизнес-центре, где было несколько таких же мелких фирм. Не было на входе никаких пропусков, и охраны тоже не было. Я поднялась на третий этаж и нашла нужную дверь.
— А он только что ушел, — ответила на мой вопрос ближайшая к двери сотрудница. — А вы по какому вопросу?
— По личному, — улыбнулась я, — а что?
— Ах по личному… — в свою очередь, заулыбалась сотрудница, — тогда я скажу вам, где его можно найти. Знаете торговый центр тут рядом?
— Конечно!
Оказалось, что на этот раз Вадик Подушкин встречается с мамой не в кафе, а в ресторане, который находится там же, на первом этаже. Чудненько, застану их тепленькими, там и поговорим, не отвертятся.
Тут я заметила, как переглянулись сотрудницы фирмы. Очевидно, Вадик Подушкин не пользовался у них любовью и авторитетом, и они решили ему подгадить. Приняли меня за его любовницу и решили столкнуть нас лбами. Что ж, они недалеки от истины.
И я отправилась в ресторан.
Надо сказать, что ресторанчик-то оказался так себе — небольшой, кухня не то узбекская, не то грузинская. Но мне было не до кухни. Я заглянула в дверь, малость растерявшись, потому что понятия не имела, что буду делать, если увижу сейчас маму с этим… не хочу употреблять непечатное слово, но как можно назвать человека, который берет у женщины деньги, да еще и обманывает ее?
Однако мои опасения оказались напрасны. Этот тип, этот герой-любовник был в ресторане вовсе не с моей мамой. И не с женой, тут уж все было ясно. Эта девица — блондинка с круглыми глазами, неестественно пухлыми губами и неестественно высоким бюстом — никак не могла быть женой. Захотелось привести фразу из старого фильма прошлого века: «Такой фасон губ уже никто не носит! И бюст тоже».
То есть если вы понимаете, что я хочу сказать, то девица была далеко не лучшего качества. Но Подушкину и этого много, с его-то пузом и плешью, а она все-таки вон какая молодая да гладкая. Так что я спокойно вошла в зал и села недалеко от парочки. Да там зал небольшой был, далеко и не сядешь при всем желании.
Страсти были в полном разгаре. Вадик держал девицу за руку и что-то нежно нашептывал ей в ушко, а она морщилась и надувала и без того пухлые губы.
— Ну ты же обещал… — тянула она, — ты говорил, что мы обязательно полетим на море… ты говорил, что уже билеты купил…
Тут я заметила в дверях очень знакомую фигуру. Это была моя мама — в темных очках и в платке, скрывающем волосы. Еще на ней был какой-то брючный костюм — не знаю, откуда она его выкопала, у Валентины, что ли, позаимствовала. Я-то ее узнала сразу, все же родная мама, а Вадик сидел спиной к двери. Хотя он такой дундук, что может и не узнать человека, с которым сорок лет знаком.
На всякий случай я прикрылась книжечкой меню, и тут подошел официант. Здоровый такой парень, плечистый. Это плохо; судя по всему, мама сейчас устроит настоящий скандал, а если у них тут все официанты такие? Побьют запросто. Не то чтобы мне было жалко Подушкина, но придется вступиться за маму, так и мне достанется. И ходи потом с побитой физиономией.
Я не глядя ткнула пальцем в какую-то строчку, парень ушел. Мама тоже больше не маячила в дверях, видно сообразила, что тут скандалить не с руки.
— Ну, Вадик… — девица за соседним столиком поморщилась и отвела руку этого козла, который возомнил себя плейбоем и прожигателем жизни за наш с мамой счет.
И тут я увидела такое, что не поверила своим глазам! На руке у девицы было мамино кольцо с бриллиантом! Не спрашивайте, как я его узнала, да я видела его столько лет, с самого детства, это был подарок отца на свадьбу. Довольно крупный бриллиант, вокруг мелкие сколочки изящным рисунком… Еще бы мне его не узнать! И вот это самое кольцо было надето на палец этой швабры! Да как она его напялила-то, когда у нее не пальцы, а любительские сосиски!
Надо же, а мама несколько месяцев назад сказала, что сняла кольцо в кафе, когда руки мыла. И оставила его там, на раковине. Спохватилась через полчаса, а там уже и нет ничего. Ясное дело, такое колечко быстро кто-то прихватил. Я еще ее утешала, а оказалось вот что. Она отдала его этому… не буду озвучивать кому, а он подарил кольцо этой… этой… тьфу!
Тут у Вадика зазвонил телефон.
— Извини, дорогая, я должен ответить… — сказал он, но когда взглянул на дисплей, то сморщился так, будто сожрал целый лимон.
— Я же сказал, что отдам… все отдам… — забормотал он в трубку. — Непременно…
Подушкин сбросил звонок, пробормотал что-то про спам, но его девица ему явно не поверила.
И тут к столу подошла моя мама. Надо же, а я и не заметила, как она проскочила. Она сняла очки, и платок болтался где-то сзади, так что этот придурок сразу ее узнал.
— Здравствуй, Вадим! — проговорила она звенящим, прерывающимся от волнения голосом.
Он вздрогнул, повернулся к ней и побледнел.
— Алла… зачем ты здесь… что ты здесь делаешь?..
— Что я здесь делаю? Это что ты здесь делаешь! И кто эта женщина? — процедила мама, взглянув на блондинку, как на какое-то отвратительное насекомое.
— Алла, ты все неправильно поняла… — проблеял Подушкин, — Это клиентка… у нас очень важный деловой разговор, и я сейчас не могу с тобой…
— Клие-ентка? — протянула мать и вдруг делано, истерически рассмеялась. — За кого ты меня принимаешь?
— Это я — клиентка?! — в один голос с ней выпалила блондинка. — Только что ты говорил, что я — любовь всей твоей жизни! Что я — твоя райская птичка! Твой зайчик! А кто вообще эта старуха и что ей от тебя нужно? Это твоя мать?
— Так за кого ты меня принимаешь? — повторила мать, не обратив внимания на хамские слова. — Впрочем, я знаю, за кого. За доверчивую дуру… за старую доверчивую дуру! Впрочем, я она и есть! Я все тебе прощала… из-за тебя я испортила отношения с собственной дочерью… испортила ей жизнь… Ограбила ее… отдала тебе все!
— При чем тут твоя дочь?
— При том, что я отдавала тебе ее деньги! Ее! А ей внушала, что она никчемная, никому не нужная, не приспособленная к жизни личность… чтобы она доверила мне все свои дела…
Так я примерно и думала. Но неужели все деньги? Вот этому вот ничтожеству? Ну и ну!
Тут глаза мамы округлились.
Проследив за ее взглядом, я поняла, что она смотрит на руку блондинки, точнее, на кольцо на этой руке.
На свое кольцо. Лицо ее потемнело, она набрала воздуха и заорала, как пароходная сирена:
— Ты… ты подарил этой лахудре… этой мочалке мое кольцо?! Я отдала тебе подарок мужа на свадьбу, потому что ты сказал, что это единственное, что может спасти твою фирму! Отдай! — взвизгнула она и схватила блондинку за руку.
— Твое кольцо?! — истерическим голосом закричала блондинка. — Ты подарил мне старье с чужой руки? Ты, мелкий жлоб, недостоин моего мизинца! Но кольцо я ей все равно не отдам! Должна же я хоть что-то получить за то, что мучилась с тобой столько времени!
— Нет, отдашь! — вопила мать, пытаясь стащить кольцо с толстого пальца. — Это подарок моего мужа! Он был замечательный человек, не чета этому козлу!
Ага, теперь он, оказывается, был замечательный человек… а что она раньше говорила? Как она к нему относилась? И ко мне тоже…
Две женщины боролись, и наконец мастерство победило — мать стащила кольцо с руки блондинки.
Та грязно выругалась, схватила со стола чашку кофе, выплеснула на Подушкина и бросилась к выходу из ресторана. Ее никто не удерживал. Вообще странно, что никто не появился, чтобы разнять драку женщин. Посетителей почти не было, но официанты-то куда делись?
— Скотина! — устало сказала мама, садясь за стол Вадика. — Что я теперь скажу дочери? Как я посмотрю ей в глаза? Отдавай деньги, они не мои! Ты говорил, что берешь в долг, так теперь отдавай!
— А это ты видела? — огрызнулся Подушкин и показал маме большой аккуратно свернутый кукиш. — Ты у меня расписку брала? У нотариуса заверяла? Нет? Так я тебе ничего не должен. И денег у меня нету!
— Сволочь какая! — Мама схватила вилку и замахнулась на Подушкина.
Тут я поняла, что пора вмешаться. Я успела перехватить ее руку.
— Ты? — Мама оторопела.
— С ума сошла? — Я очень рассердилась. — Полицию же вызовут! Еще не хватало сидеть из-за этого урода!
Лицо у мамы сморщилось, она села за мой стол, потом уронила голову на руки и затихла. Я подумала, что пора уже уходить из этого ресторана и маму увести, пока не выгнали нас с позором. Дома с ней разберемся. Хотя что тут разбираться, ясно, что денег с этого урода не получишь.
И тут в дверях ресторана поднялся шум.
Там официант пытался задержать какого-то здоровенного бритоголового детину в дорогом костюме. Официанты в этом ресторане были крепкие как на подбор, но этот бритоголовый отшвырнул его, как щенка, и прямиком направился к столу, где сидел Подушкин.
При виде этого громилы Вадим позеленел и попытался сползти под стол, но бритоголовый ухватил его за воротник и вытащил на свет божий.
— Закусываешь? — проговорил он многообещающим тоном. — А на какие деньги закусываешь?
— На мои, — подала голос мама, подняв голову.
«На мои», — подумала я, но промолчала.
— А! С чем и поздравляю. А кто заплатит его должок Примусу? Карточный долг, между прочим — это долг чести! А этот прохиндей проиграл большие деньги и второй месяц не отдает!
— Ах, так он еще и в карты играет? — хором закричали мы с мамой.
— И не только в карты!
Он повернулся к Подушкину и проговорил:
— Сегодня я добрый, бить тебя не буду.
Подушкин заметно приободрился, а бритоголовый бросил взгляд на стол, где стояла тарелка с недоеденным блюдом.
— Это что? — процедил он.
— Треска в томатном соусе по-неаполитански… — проблеял Подушкин.
— Сойдет! — бритоголовый схватил его за шиворот, наклонил, так что лицо Подушкина аккуратно опустилось в тарелку, и сделал его головой несколько круговых движений.
Затем он отпустил его.
Подушкин распрямился…
Я не смогла сдержать смех. Вся его круглая физиономия была густо покрыта томатом, а изо рта торчал рыбий хвост.
Еще приличная порция томатного соуса была размазана по его рубашке, я уж не говорю о галстуке.
— Была треска под томатным соусом, а стал Подушкин под томатным соусом, — констатировал бритоголовый.
Тут к столу подбежали трое плечистых официантов во главе с пузатым дядечкой средних лет.
— Что здесь происходит? — воскликнул этот дядечка.
— Да вот, вашему клиенту стало нехорошо, и он упал лицом в тарелку, — невозмутимо ответил бритоголовый. — Наверное, рыба была несвежая!
Потом он взял со стола салфетку, вытер руки и снова обратился к Подушкину:
— Сроку тебе три дня. Если не расплатишься — пожалеешь, что на свет родился. Понятно?
— Понятно… — проблеял Подушкин, выплюнув рыбий хвост.
— Всем приятного аппетита! — И бритоголовый удалился.
Я сорвалась с места и полетела за ним.
— Мужчина! — крикнула я. — Минуточку мне уделите!
— Чего еще? — он повернулся недовольно, но все же остановился.
— Насчет Подушкина… — Я помедлила, но представила снова, как он сует моей маме под нос свой кукиш, и решилась. — Дело в том, что он долг не отдаст, я точно знаю.
— Да? — он наклонил голову набок.
— Ага, потому что ему не с чего. Ведь он раньше отдавал, так?
— Ага…
— А теперь его источник иссяк. Больше не получит он ни копейки. Уж я точно знаю. Он и мне должен. Но я уже с теми деньгами простилась. А ваш Примус…
— С Примусом шутки шутить дорого обойдется!
— Вот я к тому и говорю, что Подушкин может только сбежать. Так что сделайте так, чтобы у него не осталось ничего. Вот абсолютно ничего. Ни квартиры, ни машины, ни работы… ничего.
— Ну… это как Примус решит… Хотя…
— Заранее благодарна. — Я улыбнулась и ушла. Мама за столом в недоумении взирала на странное блюдо, которое принес мне официант.
— Что это?
— Как заказывали… — обиделся официант.
— Этот заплатит, — показала я на Подушкина, который оттирал скатертью томатный соус с лица, — до кучи.
Участники заговора разошлись — кто по домам спать, кто — пить и похваляться своими нынешними подвигами.
Доктор Вилье остался один на один с мертвым императором. Он выбрал нужные инструменты из своего саквояжа и уже собрался приступить к работе, как вдруг пламя свечей заколебалось и поблекло. На комнату опустился полумрак.
— Что за черт… — пробормотал доктор недовольно. Для работы ему нужен был достаточный свет.
Вдруг труп императора пошевелился.
Доктор вздрогнул и протер глаза.
Этого не может быть! Он только что без всяких сомнений установил смерть Павла Петровича, да и кто мог бы остаться жив с такими страшными повреждениями? Да нет, наверняка ему привиделось, все дело в слабом освещении…
Но Павел снова пошевелился и начал медленно подниматься.
Поднимался он как-то странно — не как живой человек, кряхтя и опираясь руками, а как невесомое эфирное создание, как сгусток ночного тумана, он медленно всплывал над столом.
Тут Вилье увидел еще одну странность.
Мертвый император как будто раздвоился.
Один Павел, изуродованный, окровавленный, но вполне материальный, остался на столе, а второй, невесомый, всплыл в воздух, повернулся и встал на ноги.
И этот невесомый император, едва касаясь ногами пола, медленно поплыл через комнату, что-то едва слышно бормоча. Сквозь него просвечивал канделябр с горящими свечами.
«Призрак, — понял доктор, — это призрак…»
Ему, конечно, доводилось слышать небылицы о призраках и привидениях, но он считал их выдумкой необразованных людей. А теперь ему довелось увидеть призрак своими собственными глазами…
Доктор не сводил глаз с призрачного императора, а тот все что-то бормотал.
Доктор прислушался к этому бормотанию и разобрал отдельные слова:
— Крест… заветный крест… непременно найти его… найти и спрятать… спрятать, чтобы он никому не достался…
И тут призрачный император выплыл из комнаты сквозь запертую дверь.
Анна Лопухина рыдала в своем будуаре, уронив голову на стол.
Только что горничная Нюша сообщила ей страшную новость.
Император, помазанник Божий, ее вспыльчивый и нервный возлюбленный, умер этой ночью. С ним случился апоплексический удар.
Анна хотела увидеть его, хотела облобызать мертвое чело — но ей не позволили, сказали, что государыня императрица, свежеиспеченная порфироносная вдова, разгневается.
И вот теперь Анна в одиночестве предавалась горю…
К ее понятному и несомненному горю примешивалось чувство вины.
Так случилось, что государь скончался именно в тот день, когда она провинилась перед ним, уронила крест, которым он так дорожил, и не покаялась в этом.
Конечно, крест ничто в сравнении с жизнью императора, но Анну мучило то, что она не посмела признаться ему в своем небольшом прегрешении и теперь уже никогда не сможет…
Вдруг за спиной у нее раздался какой-то едва различимый шорох, шепот.
Анна подняла голову, повернулась…
И ахнула.
В дверях ее будуара стоял он, император.
Выходит, слух о его смерти был ложным, фальшивым? Но можно ли так жестоко обманывать людей?
Правда, император выглядел как-то странно — он был удивительно бледен; более того, Анне показалось, что сквозь него просвечивают узоры на стенах…
Анне невыносимо захотелось упасть в обморок, но она усилием воли удержалась от этого естественного порыва.
— Государь, мой друг… — пролепетала Лопухина дрожащим голосом. — Это вы? А мне, представьте, сказали такую нелепость…
Император не слушал ее. Он двигался через комнату, причем двигался как-то странно, не переступал ногами, а словно плыл над полом.
Таким неестественным манером он подплыл к Анне, уставился на нее и проговорил странным неживым голосом:
— Крест… где мой крест?..
— Да, как раз о кресте… — испуганно засуетилась Анна. — Я хотела признаться вам, мой друг… со мной случилась такая неприятность… я случайно уронила его, он закатился под шкафчик… после я его достала, но вы уже ушли…