Владелица кайта согласилась с ними поговорить, лишь попросила подождать, пока она переоденется. Минут через десять она появилась на пороге фургона, одетая уже в джинсы и свободную рубашку под ветровкой. На ногах у нее были кроссовки, мокрые волосы она вытирала пушистым полотенцем.

– Я вас слушаю, – коротко бросила она.

– Вы давно тут расположились? – спросил Антон.

– А что?

– Мы ищем очевидцев одного неприятного события, и решили, что раз вы разбили тут стоянку и остаетесь на ночь, то могли что-то видеть или слышать?

Лицо женщины напряглось, но она явно не испугалась.

– А когда произошло ваше неприятное событие?

– Думаю, тебе хочется помыться, – сказал он, положив вещи рядом с ней. – У тебя четверть часа.

– В ночь с понедельника на вторник.

Он расстегнул наручники и положил ключ в карман.

Женщина покачала головой.

– Тогда я не смогу быть вам полезной. Мы с мужем и друзьями приехали сюда только в четверг вечером.

– Советую не делать глупостей, – уточнил он холодно.

Если Антон и был разочарован, то виду не показал.

Затем закрыл за собой дверь, и она осторожно поднялась с кровати. У нее сразу закружилась голова. Она оперлась о стену и приблизилась к окну, которое выходило на крышу и кованую решетку. Оставалась дверь, но мужчина, вероятно, стоит за ней.

– С друзьями? То есть этот второй домик тоже ваш?

Тогда она помылась, как могла, каждую секунду боясь, что он войдет в комнату. Но он сдержал слово, и, когда появился, она уже оделась и сидела на кровати.

– Да, мы вместе.

Он вытащил из кармана ключ от наручников, и она искоса на него посмотрела:

– Зачем?

– Спасибо, – Антон сделал знак рукой, и они с Ликой медленно пошли дальше.

– Ты угрожала мне оружием. Не помнишь?.. А я не забыл. Представляешь, как у меня к тебе сразу доверие выросло! – добавил он с циничной улыбкой.

Впереди дорога чуть изгибалась вправо. Лика знала, что пляж тянется вдоль побережья Финского залива еще на несколько десятков километров, но для того, чтобы идти дальше, нужно сойти с дороги и продолжить путь по песочной косе. Пляжная улица же здесь заканчивалась, переходя в уходящую вверх Курортную. По крайней мере на машине дальше было точно не проехать.

Он схватил ее за запястье и приковал к перекладине кровати. Затем ушел, а она снова легла на постель. Положила руку на рану и закрыла глаза.

Лика остановилась, вопросительно глядя на Антона, но он смотрел в другую сторону, где за деревьями еле виднелась небольшая тентовая палатка. Присмотревшись, Лика увидела также натянутую между деревьями веревку с сохнущим на ней бельем и кострище с подвешенным на рогатине закопченным чайником. Здесь тоже явно расположились любители дикого отдыха.

«Ты угрожала мне оружием».

Такое не забывается.

– За мной! – скомандовал Антон и ступил с дороги на песок.

42

Палатка оказалась пустой, однако с пляжа раздавались веселые голоса.

День перевалил за половину, и над горами начали собираться грозовые облака, готовые вот-вот разразиться молниями.

– Эй, хозяева! – прокричал Антон громко.

Габриэль забрал из абонентского ящика в небольшом почтовом отделении почту и сел в машину, собираясь уезжать из деревни. Как обычно, он отъехал на несколько километров, чтобы вскрыть конверт.

Голоса стихли и тут же раздались вновь.

Он долго смотрел на фотографию будущей жертвы. На обратной стороне – адрес и некоторые сведения, благодаря которым он может выиграть время.

– Идем! Сейчас будем!

Он еще никогда не убивал двух человек подряд, но леди Экдикос объяснила ему, что мужчина собирается покинуть Францию и поселиться в Южной Америке. Так что его нужно срочно ликвидировать.

Лика скрестила пальцы в надежде, что на этот раз им повезет. Владельцами палатки оказались три молодых парня, лет двадцати четырех – двадцати пяти, не больше. Лица у них заросли, причем не щетиной, а вполне себе оформившимися бородками, дающими право полагать, что не брились парни дольше чем неделю.

Габриэль включил зажигание и отправился во Флорак. Заехал на вокзал, чтобы купить билет, который оплатил наличными.

– Привет, – поздоровался Антон, когда троица подошла ближе.

Он снова должен оставить свою незнакомку одну.

– И вам не хворать, – откликнулся один из парней. – Чего надо?

* * *

– Поговорить. Ребята, вы давно тут ночуете?

Бушевал ветер, верхушки деревьев пригибались к земле, дождь хлестал по фасаду дома.

– Неделю, – чуть настороженно сказал тот же молодой человек. – А что? Мы что-то нарушили? Тут нельзя разбивать палатку?

Габриэль собрал сумку и перекусил, сидя у камина. Потом зашел к своей гостье. Она не спала, лежала, прислонившись к изголовью кровати.

– Можно, наверное. Вернее, я понятия не имею, можно или нельзя, – признался Антон. – Но мне без разницы. Если вы тут неделю, значит, в ночь с понедельника на вторник тоже были здесь?

– Завтра утром я очень рано уезжаю, – сказал он. – Меня не будет сутки…

– Ну да, – вступил в разговор второй. – Мы в прошлую субботу приехали. Завтра уезжаем.

Да, пока им везло. Лика сжала скрещенные пальцы на левой руке еще крепче.

Она не знала, что ответить, но он думал, что от этой новости ей станет легче. Он поставил на столик бутылку воды, положил коробку печенья.

– Парни, помощь нужна, – серьезно сказал Антон. – Понимаете, можно сказать, что это вопрос жизни и смерти.

– Если хочешь, чтобы вернулась память, надо спать, – добавил он.

– Слушаем, – ребята подошли поближе, расселись на траве, скрестив ноги.

– А… А если я все вспомню, вы меня все равно убьете?

Антон начал рассказывать. Про убийство Кати Панфиловой, про то, как Лика нашла тело, про то, как оно исчезло, пока она бегала за помощью, про машину, гул которой слышался неподалеку.

Габриэль ухмыльнулся. Чтобы скрыть неловкость.

– Понимаете, шум мотора доносился именно с этой стороны, – говорил он. – Машина, на которой преступник мог вывезти тело, должна была свернуть с Курортной улицы на Пляжную именно здесь. Постарайтесь вспомнить. Вы, случайно, не видели, какая именно машина это была? Правда, дело происходило ночью, но вдруг.

– Кто из нас двоих пристегнут к кровати? – спросил он, приблизившись к ней вплотную.

Она громко сглотнула.

– Ночью мы спим, – рассудительно начал первый парень. – Ну, не раньше одиннадцати ложимся, конечно, но все-таки довольно рано. Темнеет, делать-то совершенно нечего. Ну, у костра посидим с гитарой, ну, пива выпьем – и на боковую. Зато встаем рано, купаемся. Вас какое время интересует?

– Кто из нас двоих пристегнут? – повторил Габриэль.

– В районе половины третьего ночи.

– Я, – прошептала она.

Второй парень присвистнул и засмеялся.

– Значит, вопросы здесь задаю я. Ясно?

Она решила не реагировать, погрузившись в молчание.

– Ну вы даете!

– Так что советую тебе подготовить правильные ответы, – заключил он. – Спокойной ночи.

– Я видел машину, – это сказал третий. Самый молоденький из всех. – Я просто это, – он покосился на Лику, но все-таки закончил, – отлить ходил. Мы вечером арбуз купили, вот меня и подняло. Я когда проснулся, на часы в телефоне посмотрел. Было два сорок, и машину я сначала услышал, а потом и увидел.

Он закрыл дверь, и она начала плакать.

– Таки увидел? В темноте-то? – делано усомнился Антон.

– Так уж не кромешная тьма-то, – рассудительно продолжил парень. – Да я и недалеко был. Как раз у дороги, причем с той стороны. Там заброшенный участок, пустырь. Не на пляж же в туалет ходить. Я застыл, чтобы водитель меня не увидел, неудобно все же. Да и страшновато одному ночью. А машина мимо проехала, не спеша. В смысле, не быстро. А потом, спустя минут десять, снова проехала. Но я не уверен, что та же самая, я уже в палатку вернулся, так что снова ее не видел, а только слышал, но звук был такой же.

– И ты так уверен, что это было именно в ночь с понедельника на вторник? – Лика боялась поверить в такую удачу, поэтому специально уточняла детали, чтобы потом не расстраиваться.

Спокойной ночи. Даже если эта ночь будет последней.

– Я ж говорю, мы арбуз ели, – для непонятливых пояснил собеседник. – А его мы как раз в понедельник купили. В субботу мы приехали, у нас вся еда с собой была и на воскресенье хватало. А в понедельник мы за едой отправились. Туда пешком, обратно на такси. И арбуз купили. Один раз. Так что все точно.

43

– И какая именно машина ехала мимо тебя? Марка, цвет, номер?

Я прихожу к Маргарите около восьми утра. Мне она кажется уставшей, и я спрашиваю, как она себя чувствует.

– Все в порядке, дитя мое, – уверяет меня она. – Что это у тебя с лицом?

– Номер не заметил, врать не буду, – сказал парень. – И цвет тоже сомнительно. Темно все же было. Точно не светлая. Может, черная или синяя, а может, вишневая. А что касается марки… На Toyota RAV4 похожа.

– Ерунда. Ударилась о дверной косяк. Чертова дверь…

Я надеваю блузку, и из-за этого движения след от ожога начинает страшно гореть. Я морщусь, дыхание перехватывает, у меня не получается сдержаться, и я кричу.

Лика вздрогнула, потому что у Антона была именно такая машина. Они приехали на ней, оставив ее на парковке «Зеландии».

– Тебе больно? – волнуется Маргарита. – Ты поранилась?

– Спокойно, – сказал Таланов, заметив ее явный испуг. – Меня в ту ночь здесь не было. Точно «Тойота»? Ни с чем не путаешь?

Я отрицательно качаю головой. Это даже не вранье, потому что меня поранили.

– Не волнуйтесь.

Парень явно засомневался.

Утюг был позавчера. У меня все еще высокая температура. Несмотря ни на что, я начинаю работать. Я так рада провести день здесь, вдали от Межды. Но из-за ожога работать сложно. Каждое движение вызывает острую боль, которая меня постепенно убивает. Я постоянно вытираю со лба пот, слезы катятся из глаз, и я ничего не могу с этим поделать.

– Темно было, – повторил он. – Я шильдик, само собой, не разглядел. Но по очертаниям похожа. Хотя… У моего отца Chery Tiggo, так она вылитый RAV.

В полдень я все еще не закончила убирать. Я сделала в два раза меньше, чем обычно. Когда Маргарита зовет меня обедать, я захожу в кухню.

– Ага. И Hyundai Tucson тоже из этой же оперы. – Вид у Антона был задумчивый. – Ладно, парни. Спасибо за помощь. Говорите, завтра домой собираетесь? Я к тому, что, может быть, придется свой рассказ про арбуз полиции повторить.

– Присаживайся, – приглашает она. – Сегодня я тебе купила рулет с сыром, а на десерт будет сюрприз!

– После обеда сворачиваться начнем, – сказал самый старший парень. – До этого времени здесь будем. Повторим, если надо. Не сомневайтесь.

Я сажусь и задеваю спинку стула. И снова кричу.

Еще раз поблагодарив компанию и выбравшись на дорогу, Лика с Антоном двинулись по Курортной улице, чтобы вернуться к «Зеландии» другой дорогой. Почему они пошли именно этим путем, Лика не знала.

– Да что с тобой, Тама?

Врать, снова и снова. Потому что, если я скажу ей правду, она может захотеть поговорить с Междой, а если поговорит, то, думаю, можно прощаться с жизнью.

– Как ты думаешь, Спиридонов и Снегова захотят поговорить с этими парнишками? – спросила она. – Или это никакое не доказательство? Но ведь машина действительно была. Когда я услышала крик, было половина третьего. Машина проехала туда в два сорок. У меня как раз десять-двенадцать минут ушло на то, чтобы добежать до пляжа, увидеть тело и броситься за помощью. А потом загрузили тело и проехали обратно. И никаких камер на этом пути нет, преступник это отлично знал.

– Спина болит. А когда сажусь, то становится хуже.

– Ах, бедняжка! И кажется, у тебя температура?

– Небольшая. Наверное, простудилась, насморк подцепила или еще что-нибудь такое…

– Никакое не доказательство, – задумчиво ответил Антон. – То, что машина была, мы и так знаем. Но ни номера, ни цвета, ни модели. Так что это мог быть кто угодно. Как ты справедливо заметила, у меня Toyota RAV4. И у Влада Панфилова тоже. Просто у него черная, а у меня белая.

– Межда дала тебе таблетки?

Нет. Только мораль прочитала.

– Парнишка сказал, что машина была темная.

– Подожди, я сейчас приду.

Маргарита берет палку и ковыляет в подсобку. Там она открывает ящик с лекарствами и приносит мне зеленую упаковку.

Антон снова усмехнулся.

– Это аспирин, чтобы температуру сбить.

– Спасибо, мадам Маргарита.

– Можешь звать меня просто Маргарита! – сказала она и чуть улыбнулась.

– Ночью все кошки серы. Ему могло показаться. В темноте белая машина может казаться темной.

Мне хочется плакать, но я сдерживаюсь. Выпиваю таблетку и вгрызаюсь в рулет, слушая Маргариту, которая рассказывает мне о своей молодости в Алжире. О том, как она встретила мужчину своей жизни, как они поженились. Она мне об этом рассказывала уже раз пять, но мне не надоело, наоборот. Это такая прекрасная история!

– Ты тоже однажды встретишь мужчину. И с первого взгляда поймешь, что это он! – добавляет она, подмигивая.

– А какие машины у всех остальных? – спросила Лика и затаила дыхание. – У Ермолаева, у Анны Марлицкой, у Благушина, у Эльмиры Степановны, наконец?

Я вдруг вспоминаю об Изри, и сердце у меня сжимается.

– У Анны и Эльмиры Степановны – не знаю. Я не уверен, что у администраторши вообще есть машина, но этот вопрос мы у Ирины выясним. Они общались, так что она, наверное, знает. А вот у ее отца как раз вишневый Chery Tiggo, а у Ермолаева, ты будешь смеяться, темно-синий Hyundai Tucson. Так что мы с тобой проделали гигантскую работу, нашли свидетеля и все равно ничего не узнали. Круг подозреваемых не изменился.

Маргарита говорит, чтобы я достала из холодильника маленькую коробку. Внутри лежит великолепное слоеное пирожное.

– Это «наполеон»! Ты такое уже ела?

Он снова остановился, и Лика перевела взгляд с его лица на дом, перед которым они стояли. Участок, огражденный забором из деревянного штакетника, местами покосившегося, выглядел заброшенным. Внутри стоял деревянный, явно нежилой дом, окна которого были заколочены деревянными щитами, кое-где оторванными. На доме висела ржавая вывеска с каким-то старым, похоже еще финским, названием улицы. Не следившая за дорогой Лика не совсем понимала, где именно они находятся. Местность выглядела пустынной, запущенной и отчего-то зловещей.

– Нет.

Этот десерт – само объедение. Каждый кусочек смягчает мои боль и страдания.

– Ты дочитала книгу, которую я тебе дала две недели назад?

– Что это за место? – спросила она внезапно дрогнувшим голосом.

– Нет… у меня было не очень много времени на чтение в последнее время.

Отводя взгляд, Маргарита говорит:

– А это тот самый дом, где преступник спрятал тело Екатерины Панфиловой, – ответил Антон.

– Межда объяснила мне, что ты – ее племянница и работаешь, чтобы немного помочь семье… То, что ты так делаешь, хорошо. Ты молодец. Но лучше бы ты ходила в школу, нет?

* * *

Я тоже смотрю в сторону и вытираю набегающие слезы.

Дойдя до «Зеландии» и забрав машину, они вернулись к Антону. Дом встретил их пустотой и тишиной. Влад Панфилов исчез, оставив дверь открытой. Интересно, что это означало? Он ушел, потому что боялся разоблачения? Был уверен, что Антон и Лика обязательно что-нибудь найдут? Или просто оказался не в силах терпеть тишину и одиночество в чужом доме? И куда ушел?

– Я стараюсь учиться сама, – говорю я шепотом. – Когда есть силы.

Впрочем, от отсутствия Панфилова рядом Лика вдруг испытала облегчение. Подсознательно она все равно его побаивалась. Да и со всеми остальными вольными или невольными участниками этой истории она не могла чувствовать себя в безопасности. Это чувство дарил только Антон, и она то и дело бросала на него благодарные взгляды.

– Сколько у тебя братьев и сестер?

Позвонила Светлана, пригласила вместе пообедать. Они с благодарностью согласились, потому что готовить не хотелось, да и соседи были людьми хорошими. Зачем обижать отказом? День сегодня оказался прохладнее предыдущего, поэтому стол Светлана накрыла в доме, а не в беседке. Она сварила очень вкусную солянку, потушила в духовке курицу с мини-картофелем, приготовила оливье с языком и испекла фирменный яблочный пирог, цветаевский, как она его назвала, уверяя, что рецепт этого пирога изобретен знаменитой поэтессой.

– Думаю, двое. Два брата.

Разговор за столом, естественно, крутился вокруг последних событий. Лика и Антон рассказывали все, о чем смогли узнать, Светлана ахала и прижимала к груди полные руки в милых ямочках, Николай крякал и налегал на наливку домашнего, разумеется, приготовления, которую его хозяйственная жена делала из растущей на участке черной смородины.

– «Думаешь»?

– Когда я уезжала из Марокко, у папы было два сына от новой жены. Но с тех пор у него, может быть, появились еще дети.

Лика озиралась по сторонам. Ей все казалось, что вот-вот в кухню зайдет дед, подмигнет ей, как делал всегда, сядет на свое законное место во главе стола. Странное ощущение, что она наконец дома, куда вернулась после долгого-долгого отсутствия, не отпускало. Что за магия места! Много лет она не вспоминала этот дом, всю свою жизнь здесь, как будто боялась прячущихся в глубинах сознания чудищ, способных вырваться и сожрать ее всю, целиком.

– То есть… у тебя нет новостей о твоей семье?

Ну вот. Она смогла заставить меня плакать. Она встает и идет меня обнять. Никто со смерти мамы меня не обнимал. Мои слезы превращаются в неиссякаемый поток.

Сейчас чудища жалобно скулили в намордниках. Они оказались совсем нестрашными. А окружающая ее атмосфера – теплой и доброй. Лика была здесь на месте. Собой. Среди своих. И это ощущение наполняло ее какой-то невиданной доселе легкостью.

– Где твоя мама?

Я с трудом говорю, что она умерла, а потом горло снова перехватывает от слез.

– Бедняжка моя…

– Ой, Светлана, – вдруг вспомнила она. – Я же нашла фотографию Кати Панфиловой. Вы сказали, что сейчас ее и не узнали бы, мол, видели только совсем юной девушкой. Вот я и попросила у… В общем, нашла.

Она гладит меня по спине, и я еще сильнее плачу, потому что мне очень больно. Я чуть отстраняюсь, хотя мне бы хотелось остаться в ее объятиях навсегда.

– Я закончу убирать, – произношу я, вытирая слезы. – Не передавайте Межде наш разговор, хорошо?

Она чуть не проболталась, что фотографию дал ей Влад. Но видеть сбежавшего из-под домашнего ареста Влада она никак не могла. Не рассказывать же соседям, что они с Антоном половину суток скрывали беглого преступника? К счастью, соседка не обратила на ее оговорку никакого внимания.

Маргарита медлит. Наверное, она все поняла.

– Она не отдает тебе деньги, которые ты здесь зарабатываешь, так?

– Ой, покажи, – оживилась она, вытирая руки о передник.

Я больше не могу сдерживаться. Маргарита падает на стул, сжимает кулаки.

– Вы же ничего ей не скажете? – всхлипываю я.

Бабушка делала это тем же жестом, перед тем как взять что-то важное. Письмо от сына, Ликиного отца, которое дед забирал из почтового ящика, возвращаясь с работы, газету, в которой он считал необходимым показать ей какую-то заметку, рецепт, выписанный доктором Ермолаевым. Как будто, переселившись в этот дом, Светлана переняла бабушкины повадки и манеру вести хозяйство. Царское варенье, да. У Лики вдруг навернулись слезы на глаза, такой острой оказалась тоска по бабушке.

– Если хочешь… Но теперь, когда я это знаю, я не хочу, чтобы ты сюда приходила. Я думала, что это деньги для тебя, для твоей семьи…

Я кладу ладонь ей на руку:

Она потыкала пальцами в телефон, выводя на экран фотографию, скинутую накануне Владом, протянула Светлане. Та бережно взяла чужой гаджет, стараясь не прикасаться к экрану, потянулась за очками, водрузила их на нос и внимательно уставилась на изображение.

– Пожалуйста, не делайте этого… Не выгоняйте меня! Потому что вы – единственный человек, которого мне приятно видеть. Потому что я хотела бы, чтобы понедельники были каждый день…

Теперь плачет Маргарита. А обнимаю ее я.

– Красивая, – сказала она с легким напряжением в голосе. Чем было вызвано это напряжение, Лика не знала, но оно ей отчего-то не понравилось. – Вы же с ней ровесницы были, да?

– Рассказывай, – просит она глухо.

– Она на год младше, – пояснила Лика. – Но я не такая красивая, да.

– Меня зовут не Тама, – тихо говорю я. – Меня зовут…



Я все ей рассказала. Почти все. Но умолчала о том, что меня били ремнем, о гвозде в руке или об утюге. Потому что, я уверена, Маргарите было бы тяжело это слышать. Она хотела вызвать полицию. Я так испугалась, что стала умолять ее никуда не звонить, иначе меня арестуют и посадят в тюрьму. Она начала убеждать меня в обратном, но я ей не поверила. Еще я ей объяснила, что Сефана рассказала обо мне всякие ужасы моему отцу, поэтому, если я вернусь домой, меня там не примут.

В этих словах не было ни самоуничижения, ни кокетства. Она просто констатировала факт. Очень похожая на старшую сестру Регину, Катя была действительно очень красивой женщиной. Точнее, ослепительной и яркой, не то что словно сотканная их полутеней и пастельных полутонов Гликерия Ковалева. Их даже сравнивать было нельзя, насколько они были разными. Если оперировать категориями стихий, то Катя – огонь, обжигающий, бесконтрольно распространяющийся на огромные территории, выжигая по дороге все живое, а Лика – вода. Текучая, прохладная, освежающая в летний зной. Как вода может завидовать огню? Кроме того, столкнись они в неизбежной схватке, понятно, кто победит.

И Маргарита поклялась, что ничего не скажет полиции или Межде. А мне сказала идти отдыхать, уверяя, что уборка подождет. Она показала мне на кровать, где я проспала четыре часа. Постель была такой удобной…

Маргарита разбудила меня за несколько минут до прихода Межды. Протянула купюру в десять евро и уточнила, что это мне. Я отказалась, я ведь и уборку не закончила, но она пригрозила, что рассердится, если я не возьму деньги. Тогда я положила деньги в карман. Она станет давать мне деньги каждую неделю, пока однажды я не смогу вернуться домой.

От того, что такие глупые мысли лезут в голову, Лика даже засмеялась тихонько.

– Я хотела бы дать больше, но у меня совсем крохотная пенсия.

Я была так тронута, что опять расплакалась.

– Не говори глупостей, – фыркнула Светлана. – Ты тоже очень красивая. Просто у тебя красота другая. Не режущая глаз. Эта Катя – как змея. Те тоже очень красивые, только приближаться опасно и в руки брать не стоит. А вы знаете, я ее раньше где-то видела. Точно. Видела.

Потом приехала Межда и повезла меня убирать на фирму. Как мы и договаривались, Маргарита ничего ей не сказала, но странно посмотрела. Надеюсь, что эта толстая корова ни о чем не догадалась.

* * *

– Ну, она же в Сестрорецк вернулась. А город хоть и не маленький, но все равно встретиться можно. В магазине, в больнице, в аптеке или в парке. В общем, нет ничего странного в том, что вы могли встретиться.

Несколько дней назад Тама слышала, как Межда разговаривает с пенсионером, который живет в квартире этажом ниже. Они беседовали на лестничной площадке, но дверь была приоткрыта, поэтому Таме удалось услышать, о чем они беседовали. Межда врала, что принимает у себя племянницу, которая приехала во Францию, чтобы полечиться от серьезного психического расстройства.

– Девочка страдает от ужасных приступов сумасшествия! Она начинает орать, и мне ее никак не успокоить! Простите за беспокойство…

– Нет, – подумав, сказала Светлана. – Я ее видела не в Сестрорецке. Скорее в Питере. Вот только при каких обстоятельствах, не помню. Вот ведь память дырявая стала.

Мужчина больше ни о чем не расспрашивал, просто пожелал ей терпения.

Что же касается соседей напротив, которые тенью скользили по коридору, Тама поняла, что речь идет о китайцах-нелегалах, безропотных и незаметных. О таких же рабах, как и она, которые живут ввосьмером в трехкомнатной квартире. Но они такие тихие, что их практически никогда не слышно.

– Да не важно это, – утешил ее муж. – Видела и видела. Какая разница?

То есть звать на помощь Таме некого.

Даже Изри.

– Да мучиться теперь буду, пока не вспомню, – с досадой проворчала женщина и вдруг хлопнула себя по лбу. – Варенье. Варенье же забыла в розетку положить. То самое, царское, к чаю.

В последние недели молодой человек молчит. И она не знает, заговорит ли он с ней когда-нибудь, потому что уверена, что Межда рассказывает ему о ней всякие враки. Наверное, что-то гадкое.

Когда он раз в неделю заходит проведать мать, то оставляет ей пачку денег. Он носит огромные часы, полностью золотые, и в окно Тама видела, как он садился в великолепную спортивную машину. Она еще не знает, чем Изри занимается, какая у него профессия, но, по всей видимости, он хорошо зарабатывает. Тама очень рада, что он устроился в жизни, ведь ему не всегда везло. Как-то Маргарита заговорила о бывшем муже Межды. Тот был очень грубым мужчиной, бил жену и сына. Так что Таме не составляет труда представить, что вытерпел Изри.

Она вскочила из-за стола и засуетилась, наводя идеальный порядок. Разговор свернул куда-то в сторону. Они заговорили о невиданном в этом году урожае яблок, который предстояло весь переработать. Компоты, варенья, замороженная начинка для будущих пирогов, сидр и свежий яблочный сок ждали своего часа. Да, у бабушки тоже никогда ничего не пропадало.

Деньги, которые ей дает Маргарита, Тама прячет на лоджии. Она нашла маленький мешочек, который прикрепила скотчем снизу к доске, на которой стоит стиральная машинка.

Выпив чаю и поблагодарив за обед, Антон и Лика ушли домой. Он вернулся к работе, а она легла на диван в гостиной и моментально уснула. Проснулась, когда часы показывали без пятнадцати восемь вечера. Голова была тяжелой, во рту сухо. А вот не надо спать на закате солнца, неполезно это. Бабушка всегда будила деда после семи, если тот вдруг засыпал не вовремя.

Она спрашивает себя, сколько стоит билет в Марокко, но понимает, что ей нужно много времени. Очень много. В любом случае она не знает, как сесть на самолет или на корабль, когда у тебя нет никакого удостоверения личности. И потом отец не захочет ее видеть, в этом сомневаться не приходится.

Лика потрясла головой и отправилась на поиски Антона. Тот сидел в своем кабинете и увлеченно стучал по клавишам компьютера.

Тама закончила читать «Малыша», на это потребовалось два месяца. Маргарита дала ей еще одну книгу. Называется «Пора тайн»[4], Таме не терпится начать ее. Но она может читать только по субботам и вечером по воскресеньям, и в эти дни так устает, что сразу засыпает, Межда все-таки вернула ей оба одеяла.

У нее по-прежнему болит место ожога, хотя Маргарита и купила девочке заживляющую мазь. Тама не рассказывала ей об утюге, сказала, что обожглась, когда готовила. Но мазать кремом спину – дело непростое…

– О, проснулась, соня!

В прошлый понедельник, пока Тама убирала квартиру, Маргарита приготовила настоящий обед. Фаршированные овощи и пирог с абрикосами. Девочка столько съела, что ей было тяжело встать со стула!

Тама больше не заводит разговоров с Междой. Говорит тихо, смотрит смирно. Старается не поднимать на нее взгляд.

– Да, чего-то я разоспалась. Ты скоро?

Подчиниться, выжить.

«Да, мадам. Нет, мадам. Конечно, мадам. Что желаете на ужин, мадам?»

– Разоспалась, потому что организм таким образом сбрасывает напряжение, – назидательным тоном ответил он. – Освобожусь через полчаса. Ты как? Не заскучаешь?

Она взяла за привычку плевать в чай или кока-колу, которые приносит Межде. И в блюда, которые готовит, тоже. Это ни к чему не ведет. Но эта смехотворная месть – все, что ей остается.

– Ужин пока приготовлю, – благонравно ответила Лика. – И маме с папой позвоню. Они меня, наверное, совсем потеряли. Им, конечно, невдомек, что у нас тут происходит, но успокоить их все равно надо.

44

Сегодня мадам Кара-Сантос в очень плохом настроении. Она постоянно посылает меня за водой, за едой или просит помочь сходить в туалет. На самом деле она прекрасно ходит, но постоянно боится упасть, а это риск для ребенка.

– Заверь своих родителей, что у тебя все хорошо. Нынче и навсегда, – сообщил Антон. – Потому что теперь я за тебя отвечаю!

Если бы она увидела женщин из моей деревни, которые продолжают работать, когда уже почти рожают, то, думаю… не так бы капризничала!

– Прекрасно, так и сделаю. – Лика подошла, чмокнула его в затылок и тут же ретировалась, чтобы не отвлекать от важной и нужной работы.

Конечно, я ничего не говорю, делаю все, что ей хочется. И я не плюю ей ни в напитки, ни в блюда, потому что не знаю, опасно это для ребенка или нет.

У мужчины нельзя виснуть на шее. Ему нужно давать свободу, особенно когда речь идет о любимом деле. Так всю жизнь вела себя бабушка по отношению к деду, и мама по отношению к папе тоже. Женщина – важная часть жизни, но не вся жизнь. И это не обидно, а хорошо и правильно. Если женщина занимает собой все пространство, вытесняя из него кислород, то рано или поздно мужчине становится нечем дышать. А в нехватке кислорода мозг погибает. Начинаются необратимые изменения. Ничего хорошего это не сулит. Никому.

Пока я надрываюсь, убирая квартиру, она, не переставая, жалуется. На прошлой неделе я стояла на четвереньках и чистила плитку в ванной, пока она удобно расположилась в кресле и перебирала квитанции. Вдруг она сказала:

– Тебе повезло, Тама.

Ретировавшись на кухню, Лика приготовила легкий ужин. После Светланиного обеда есть не хотелось, поэтому она нарезала салат из овощей и кинула на сковородку по куску мяса. С бокалом красного вина будет самое то. Антон освободился, как и обещал, через полчаса. С тарелками и бокалами они расположились в гостиной перед телевизором и включили сериал, который, как выяснилось, оба давно хотели посмотреть.

Я в удивлении подняла голову. Мне очень хотелось услышать продолжение.

Впрочем, когда еда закончилась, сериал плавно перетек в неспешное, тягучее и сладкое занятие любовью. Сначала они возились на диване, потом перебрались в спальню, но и там то прекрасное, что существовало между ними, не кончилось, а продолжилось, повторяясь снова и снова. Лишь часов в одиннадцать Антон перекатился на свою половину кровати и моментально уснул. Лика улыбнулась. Сама она спать не хотела, сказывался длительный сон на закате, а он работал почти всю прошлую ночь, так что понятно, отчего его срубило.

– Может быть, ты этого не понимаешь, но тебе повезло. Живешь и ни о чем не думаешь! Ни квитанций, ни налогов! На всем готовеньком. Решать ничего не нужно…

Выбравшись из кровати и натянув футболку Антона, Лика вернулась в гостиную, навела там порядок после учиненных ими бесчинств, унесла на кухню и перемыла посуду, выключила телевизор и свет по всему дому, уселась в темноте кухни и уставилась в окно. Ей нужно было подумать.

Она закончила свою тираду долгим идиотским вздохом. Я подождала, может, она добавит, что хотела бы оказаться на моем месте, но до этого она не дошла. Я спросила себя, нужно ли вообще что-нибудь на такое отвечать. Но, естественно, я не сдержалась. Я долго подбирала верные слова и потом произнесла:

С работы она уволилась, с Викентием явно рассталась. И что дальше? Конечно, предложение устроиться в «ПитСтройТрест» сделано Ильей Талановым на полном серьезе, и если она согласится, то проблем с зарплатой не будет. А вот с личной жизнью? После вскользь оброненной фразы, что Лика – его будущая жена, Антон не повторял подобных опрометчивых заявлений. Где она будет жить, если переедет в Питер работать? Здесь, в этом доме на побережье? Или снять квартиру, а потом заниматься продажей своей и покупкой новой недвижимости? Или просто пока надо подождать, а не бежать впереди паровоза? Рано или поздно туман рассеется, и все встанет на свои места.

– Вы совершенно правы, мадам Кара-Сантос. По счетам мне платить не надо, но это, вероятно, оттого, что я ничем не владею. Из этого следует, в общем-то, что у меня брать нечего… Представляю, как ужасно, когда за вами следит налоговая, и от всего сердца сочувствую!

Телефонный звонок вырвал ее из раздумий. Она глянула на экран. Ермолаев. Часы показывали уже без десяти полночь, и Лика вдруг встревожилась: что может быть нужно от нее доктору в такое время? Или еще что-то случилось? Викентию стало хуже? Эльмира Степановна умерла? Или совершено новое преступление?

Она чуть нахмурилась и с глупым видом приоткрыла рот, ничего не говоря. Это придало мне храбрости.

– Да, Дмитрий Владимирович, – сказала она, нажав на кнопку ответа. – Я вас слушаю. Что случилось?

– Я осталась без матери в пять лет, и мне повезло – меня забрали из семьи, когда мне было всего восемь. Я познала еще одну радость – не ходить в школу и учиться читать и писать самой, сидя в неотапливаемой постирочной… И – огромное везение – я работаю примерно сто часов в неделю совершенно без зарплаты. Вы правы, мадам, мне очень повезло.

– Добрый вечер, Луша, – ответил голос в трубке. – Или вы предпочитаете, чтобы я звал вас Гликерией?

Она возмущенно посмотрела на меня и ушла к себе в комнату, даже не попросив о помощи. Так что, думаю, она прекрасно справляется сама.

– Вы можете звать меня как хотите, – заверила она.

Сегодня четверг, и я возвращаюсь от Кара-Сантосов, проведя у них три дня и две ночи. Как только я покину их квартиру, мне нужно будет еще убрать в офисе, пока эта жирная свинья Межда будет храпеть на удобном диванчике.

Дети возвращаются из школы, их привела соседка, и как только они приходят, то сразу идут поздороваться с матерью к ней в комнату. Пока они болтают, рассказывая, что произошло за день, я готовлю им полдник – свежевыжатый апельсиновый сок (Мари-Виолетт не хочет, чтобы они пили сок из магазина, не знаю почему) и бутерброд с маслом и четырьмя кусочками шоколадки. Я так хочу есть, что съела бы что угодно, но не сразу беру кусочек шоколадки, которую кладу на язык, закрыв глаза.

– Да. Хорошо. Луша, мне кажется, я вспомнил очень важную деталь. Вернее, я ее не вспомнил, а не поленился найти в архивах больницы. Мне показалось это важным. Наверное, это глупо, и я должен сразу рассказать это не вам, а полицейским. Но мне кажется, что они в лучшем случае поднимут меня на смех, а в худшем решат, что я это все придумал специально, чтобы отвести от себя подозрения. Эта маска, найденная на бывшем участке Батуриных рядом с надувной куклой… Видите ли, она действительно моя. В смысле, из моей коллекции. И это заставляет полицию подозревать меня в двух убийствах.

Жасмин и Адам врываются в кухню и набрасываются на бутерброды. Кара-Сантос возмущенно кричит, потому что они забыли вымыть руки. Я смотрю, как они выполняют материнское указание, и протягиваю чистое полотенце.

Будут ли однажды и у меня дети? До сегодняшнего дня я никогда не задавала себе этого вопроса. Наверное, потому, что я давно перестала думать о своем будущем.

– Дмитрий Владимирович, вы успокойтесь и говорите яснее, – попросила Лика. – Я пока ничего не понимаю. Что вы вспомнили? Что нашли в архиве? При чем здесь маска? И если она ваша, то как оказалась на другом участке?

Я как будто постоянно стою перед неприступной стеной. Как будто за этим куском бетона есть жизнь и эта жизнь меня ждет, а я не могу в нее попасть.

Жасмин и Адам ссорятся. Они начинают драться, и я их разнимаю. Адам нехорошо на меня смотрит.

– Да-да, я знаю, что вы тоже подозреваете меня. – В голосе Ермолаева зазвучало что-то похожее на отчаяние. – Красные кеды… Сапоги с дубовым листом на подошве… Шантаж сестер Батуриных… Маска… Луша, наверное, именно поэтому я хочу сначала рассказать все, что узнал, вам. Черт его знает, почему, но мне не все равно, что вы про меня думаете. Наверное, дело в том, что я очень уважал вашего деда. Давайте я приду и все вам расскажу, а потом мы вместе решим, что нам делать.

– Ты пра́ва не имеешь до меня дотрагиваться, служка! – орет он.

– Хорошо. Приходите, – решительно сказала Лика. – Я в доме Антона Таланова. Только он спит, и я не хочу его будить. Вы будете не против, если мы поговорим на крыльце?

– Тама – не служка, милый, – вяло поправляет его из своей комнаты Мари-Виолетт.

Но этот балбес прав.

– Нет-нет. Только оденьтесь потеплее, ночь сегодня совсем холодная. Я буду минут через пять-семь.

«Служка». Вот кто я. И буду ею всю жизнь.

* * *

Пожалуй, нужно воспользоваться дельным советом. Не выходить же на крыльцо в футболке на голое тело! Тихонько пробравшись в спальню, чтобы не разбудить Антона, Лика принялась одеваться, периодически бросая взгляды на кровать. Антон лежал на боку, как ребенок, подложив под щеку обе ладони и согнув в коленках ноги. Он ровно дышал во сне, не издавая никаких звуков. Грудь его мерно вздымалась и опускалась, веки подрагивали, как будто он видел какой-то сон, судя по легкой улыбке, приятный. Лика вдруг решила, что это она ему снится.

– Ты иногда слушаешь музыку? – спрашивает Маргарита.

Она натянула трусики, джинсы, заправила в них футболку, потянулась за висящей на спинке стула толстовкой. Ее торопливые действия вдруг напомнили ей другую ночь и сборы двадцатилетней давности, когда куда-то так же споро и бесшумно, чтобы не разбудить жену, собирался ее дед Андрей Сергеевич Ковалев. С той ночной вылазки ему уже не суждено было вернуться. Лика вздрогнула.

– Слышу иногда по телевизору, – отвечает Тама.

– Я не буду бояться. Не буду бояться, – строго сказала она сама себе. – Я никуда не пойду, я не буду удаляться от дома. Я просто поговорю на крыльце с Ермолаевым, и в случае чего громко-громко закричу, и тогда Антон проснется и спасет меня.

– Поставить тебе?

– Конечно!

Закончив одеваться, она засунула в задний карман джинсов телефон, на цыпочках прокралась в прихожую, плотно притворив дверь спальни, нагнулась, чтобы надеть кроссовки, и застыла, услышав стук в дверь. Так, Ермолаев уже пришел. Не надо, чтобы он разбудил Антона.

Маргарита выбирает пластинку и включает проигрыватель.

Так и не обувшись, Лика выскочила на крыльцо босая, лишь успев сорвать с вешалки куртку. Доктор Ермолаев топтался перед дверью. Дождя не было, но одет он был в длинный дождевик, правда без надвинутого на лицо капюшона, и этот дождевик вдруг сдвинул что-то в голове, вызывая прочно забытые воспоминания.

– Это Шопен, – говорит она. – Вальсы.

Дождевик. Кажется, в ту ночь, когда убили Регину, там, на пляже, был человек в дождевике. Но это был не дед, ушедший из дома в своей обычной куртке. Это был кто-то другой, мужчина в брезентовом плаще и резиновых сапогах, вот только у него лицо надежно скрывалось за надвинутым капюшоном.

Продолжая протирать мебель, Тама погружается в неизъяснимое удовольствие. Музыка устремляется ввысь, и Тама попадает на седьмое небо.

– Луша, спасибо, что согласилась со мной встретиться, – проговорил Ермолаев. – Я не знаю, насколько важно то, что я накопал, может быть, это все глупость неимоверная.

– Это так прекрасно…

Лика практически не слушала, что он говорит, погруженная в свои воспоминания. Лицо. Ей надо вспомнить лицо человека в дождевике. Почему он всплыл в ее сознании? Что он делал? Где стоял? Почему она вообще сейчас его вспомнила? Бубнеж Ермолаева мешал ей сосредоточиться.

– Да, прекрасно… Знаешь, чтобы полюбить кого-то, действительно полюбить, нужно его хорошо узнать. И так же с музыкой – чтобы полюбить музыкальную композицию, нужно ее хорошенько узнать. А не то это называется любовью с первого взгляда!

– Дмитрий Владимирович, – с досадой сказала Лика, бросив тщетные попытки вспомнить, – вы бы уже начали рассказывать по порядку, а то мы понапрасну теряем время.

Маргарита замолкает и хитро улыбается, а Тама отвечает:

– Да-да, – ее собеседник вздохнул. – В общем, я поднял в архиве историю болезни Насти. Они хранятся двадцать пять лет, а прошло только двадцать, так что, можно сказать, повезло. Так вот, там разночтения, понимаешь? Она действительно поступила с острым панкреатитом, но это было на сутки позже, чем они всем сказали.

– То, что вы говорите, тоже прекрасно.

Настя? Господи, это еще кто? Лика хотела задать этот вопрос, но не успела. Женский крик разрезал ночную тишину, и в нем было столько страха и боли, что слова застыли у Лики на устах.

– Ну что ты!.. Видишь сверток на столе? Это тебе!