– Вы уверены, что это дед убил Регину?

– Да ни в чем я не уверен. Ни тогда, ни сейчас, – с досадой сказал Марлицкий. – Мне позвонила Аннушка. Сказала, что ты нашла на пляже убитую Регину и рядом умершего Андрея. По ее словам, все выглядело так, словно это он ее убил и умер от разрыва сердца. Разумеется, я не поверил, потому что это звучало полным бредом. Я впрыгнул в машину и приехал. Регина лежала на песке, и у нее в груди торчал нож. Как ты верно заметила, очень характерный. Андрей находился чуть поодаль, но его смерть не была насильственной. Там, где лежала Регина, остались следы. Как будто два человека стояли и разговаривали какое-то время. Именно два, а не больше. Песок был влажным. Следы хорошо отпечатались. Это были следы от сапог Андрея. У него были очень характерные набойки, оставляющие след в виде дубового листа. Там эти дубки были повсюду. И все сорок третьего размера. Не было там никого третьего, я все осмотрел, и поверь, я умел хорошо искать.

– И вы решили спасти дедово честное имя…

– Я не мог поступить иначе. Аннушка не пережила бы такого позора.

– Но как вы оба объясняли себе мотивы этого убийства. Зачем дед убил Регину? Вы дружили много лет, вы знаете, что он был очень хорошим и добрым человеком.

– Аннушка полагала, что у твоего деда и Регины была любовная связь. Он проводил с девушкой довольно много времени, всячески ее привечая и выделяя среди других. Твоя бабушка с удивлением это отмечала, но Андрей говорил ей, что девочка попала в беду, ей грозит опасность, и он должен помочь ей.

– Так почему вы не поверили, что это правда? Дед чуял опасность, и именно человек, от которого она исходила, и мог ее убить.

– Какая опасность, Луша? Она собиралась замуж, готовилась уехать в другой город. И последние дни перед ее смертью твой дед ходил за ней по пятам. Он ее повсюду сопровождал, если она оставалась без жениха.

Лика напрягла память. Действительно, в дни, предшествующие трагедии, она действительно видела Регину чаще обычного, потому что та все время оказывалась рядом с дедом. Да, точно. В последний вечер она вдруг прибежала к ним, и дед вышел к Регине в сад, где они разговаривали под яблоней. А когда Лика хотела подойти, дед сердито крикнул, чтобы она занималась своими делами. Никогда раньше он не поднимал на свою обожаемую Лушу голос. И что это доказывает?

– Мы виделись с Андреем накануне, – продолжал Марлицкий. – Я заезжал к вам по дороге с работы. Он был мрачен, и я спросил, что его гнетет. Он сказал, что не может ответить, потому что это не только его тайна, и в ней замешана честь дамы. И еще он сказал что-то вроде «ему придется уехать, потому что я этого так не оставлю». Потом, восстанавливая события, я решил, что Андрей имел в виду Влада, жениха Регины, который должен уехать к месту своей службы один, без невесты. В общем, картина выглядела совершенно ясной. Аннушка была совершенно раздавлена открывшейся правдой, а я всю жизнь слишком ее любил, чтобы заставить пройти через такой позор и унижение. К утру поймали банду малолетних убийц, и я смог все провернуть так, чтобы убийство Регины сошло за пятый эпизод. Следы с дубовым листом я уничтожил. Ручку ножа протер, а потом уже в СИЗО сделал так, чтобы на ней появились отпечатки одного из подозреваемых.

– А бабушка тем временем вынесла из дома и спрятала все такие же ножи.

– Да, она словно окаменела. Ни слезинки не проронила за все это время. Я организовал похороны Андрея, а потом она уехала и больше никогда не возвращалась. Я в одну ночь потерял и Андрея, и ее. Мы не переписывались много лет. Она запретила, а я не хотел ее тревожить. Лишь лет пять назад я получил от нее письмо, в котором она просила дать ей мой электронный адрес, и мы стали общаться через электронную почту. Нечасто, но все же. От нее я узнал, что твоя амнезия так и не прошла, что ты ничего не помнишь из событий той ночи. Пойми, то, что ты вспомнишь, было самым страшным кошмаром твоей бабушки. Она боялась, что ты видела сам момент убийства, хотя и не знала этого наверняка.

– Простите, но это же все какая-то несусветная чушь, – подал голос Антон.

Лика и Марлицкий уставились на него.

– Что ты имеешь в виду, Тоша?

– То, что вы с Анной Ивановной сразу поверили в виновность Андрея Сергеевича. Ну ладно она. Ею двигали эмоции ревнивой женщины, отчего-то решившей, что муж ей изменил. Но вы-то!!! Вы же были сыщиком, умудренным жизнью человеком. Отчего вы сразу так безоговорочно постановили, что ваш лучший друг – убийца? Что, если он действительно просто хотел помочь девушке, которая не знала, как избавиться от назойливого любовника, с которым она решила расстаться? И тот, настоящий любовник, убил ее и остался безнаказанным, потому что вы уничтожили все следы, которые позволили бы его вычислить.

– За прошедшие двадцать лет я много раз об этом думал, – вздохнул отставной полковник. – Но я бы все равно поступил именно так, а не иначе, потому что Аннушка меня попросила.

– Бабушка могла ошибаться, – заявила Лика уверенно. – Я думала, что у вас были твердые доказательства того, что виноват именно дед. Но у вас, как и у нее, были только подозрения. Даже если у деда действительно был роман с Региной, она вполне могла предпочесть его своему жениху. И убил ее именно Влад. Точно так же, как три дня назад он убил свою жену, Регинину сестру Катю.

– Катя Батурина убита? – воскликнул Марлицкий.

– Да. И именно я нашла ее тело на том же самом пляже. Такая вот насмешка судьбы.

Теперь они увидели, что старик совсем разволновался. Грудь у него вздымалась, дышал он часто и тяжело. Достав из ящика стола таблетницу, он кинул под язык кругляшок валидола.

– Если это так, то я виноват перед Андреем, – глухо проговорил он. – Виноват в том, что даже не попытался защитить его честное имя перед женой. Наверное, в глубине души меня радовало, что он все-таки разочаровал Аннушку. Что пусть под старость, но она поняла, какую ошибку совершила, когда-то предпочтя Андрея.

– Валентин Михайлович, а как вы все познакомились? – спросила Лика. – Почему-то эту часть семейной истории мне никогда не рассказывали.

– Мы с твоей бабушкой учились в одном классе. Я ее с детства любил, а она только смеялась надо мной, говоря, что я ей вроде брата. Ее мать одна растила, отец на фронте погиб, жили они бедно, поэтому мама моя Анютку привечала и подкармливала. Говорила, что всегда мечтала о дочке, да и видела, что я влюблен. А когда мы в девятый класс перешли, в нашу школу дед твой перевелся. Его отец не сразу после войны демобилизовался, служил сначала, а потом из-за плохого здоровья вышел в отставку, и сюда, в Сестрорецк, в родительский дом, они и переехали. Отец уж почти из больниц не выходил, так что Андрей рано начал работать, на инструментальный завод устроился. В вечерние смены выходил, чтобы школу не бросать. Он на год младше, но учился всегда хорошо, так что с нами в одном классе оказался, и бабушка твоя сразу «пропала». Мы два года втроем дружили. Он видел, что я Аннушку люблю, поэтому старался с ней дружески держаться, а она расстраивалась, плакала. После школы он в военное училище поступил. Отец его к тому времени уже умер. А Аня на его проводах сказала, что ждать его будет сколько потребуется.

– Бабушка действительно его очень любила, – горько сказала Лика. – Поэтому мне и непонятно, почему так с ходу поверила в его измену и в то, что ее муж способен на убийство.

– Любила и ждала. А я ждал ее. Но не дождался. Андрей окончил военное училище, приехал к матери, а уехал уже с Аннушкой. Ну, я с тоски тоже быстро женился. Дочка у меня родилась, я, разумеется, настоял, чтобы ее Анной назвали. В честь твоей бабушки. Жили мы дружно, я жене никогда не изменял, потому что ни одна женщина мне не нужна была. Твои дед с бабушкой каждый год в отпуск приезжали, папу твоего привозили, Анютке моей ровесника. Вот ради этих тридцати дней я весь остальной год, почитай, и жил.

– А потом дед вышел в отставку…

– Да. Они вернулись сюда, домой, он на инструментальный завод устроился, быстро доброе имя заработал, потому что инженер был действительно от бога. Папа твой медицинский институт окончил, уехал в ваш город по распределению, встретил там твою маму и остался. А Аннушка с Андреем свой век вдвоем доживали. Ну и я при них. Я ведь всю жизнь карьеру делал, сложные дела раскрывал, под пули лез, только чтобы Аннушка знала, какой я герой. Она и знала, только ничего это не меняло. В то проклятое лето, когда Андрея похоронили, я же ей предлагал свою помощь. Развестись был готов, это после сорока-то лет брака. Но она сказала, как отрезала, что ни на одного мужчину в жизни больше не посмотрит. И что раз вся жизнь оказалась миражом и фикцией, то не нужна она ей, ни со мной, ни без меня. И уехала к вам. Господи, а вдруг правда Андрей был ни в чем не виноват? Как же я мог так опростоволоситься, что даже не рассмотрел другие версии?

Голос его звучал чуть фальшиво, но Лика решила, что ей почудилось.

– Валентин Михайлович, прошлого не воротишь, – сказала она успокаивающим тоном. Марлицкого ей было отчаянно жалко. Всю жизнь прожил с одной женщиной, а любил другую. Вот ведь бедолага. Еще бы ему не поверить, что друг-соперник оказался убийцей и сволочью. – Но если все-таки спустя столько лет получится узнать правду, то я буду рада. Валентин Михайлович, можно я расскажу следователю про то, что убийство двадцатилетней давности совершили совсем не те люди, которых в нем обвинили? Это может помочь следствию, но навредить вам.

Старый полковник улыбнулся. Улыбка совершенно преобразила его лицо, словно лампочка внутри зажглась.

– Девочка, мне уже ничего не может навредить, – сказал он. – И дело даже не в том, что все сроки давности по поводу совершенного мной тогда должностного преступления давно вышли. Мне восемьдесят пять лет. Ани больше нет, моей жены давно нет, моего лучшего друга, которого я заподозрил в предательстве и убийстве, нет уже двадцать лет, а я все живу. Чего и кого мне бояться? Рассказывай следователю все, что считаешь нужным. Скажи, что я готов дать показания.

Удостоверившись, что принятое лекарство подействовало, и распрощавшись со стариком, Лика и Антон вышли на улицу и сели в машину.

– Куда теперь? До обеда у Светланы еще есть время.

– Мне надо уложить в голове всю информацию, которую мы раздобыли, – призналась Лика. – А еще лучше составить что-то типа схемы, в которую можно было бы выстроить все известные факты. Я же финансист, мне удобнее, когда есть готовые формулы, описывающие любые процессы.

– Тогда поехали ко мне. Возьмем лист бумаги и будем чертить схему, – предложил Антон. – Я программист, мне эта работа тоже ясна и понятна. И да, я так тоже гораздо лучше соображаю. Кроме того, я раздобыл в архиве материалы по убийству Регины.

Спустя час лежащий перед ними на столе лист был покрыт закорючками, стрелками и черточками. Основная версия гласила, что убийство и Регины, и Кати Батуриных совершил Влад Панфилов. Оставалось непонятным, откуда он мог взять дедов нож с берестяной ручкой, чтобы совершить первое убийство, и куда подевались его следы на пляже, раз полковник Марлицкий утверждал, что обнаруженные им отпечатки сапог принадлежали Андрею Ковалеву, потому что имели характерный рисунок подошвы.

В материалах уголовного дела об этом нет ни слова. Оно вообще было крайне скудным, и Лика понимала, почему. Полковник Марлицкий постарался, чтобы информации в деле был самый минимум, а все острые вопросы затерты, чтобы ни у кого даже мысли не могло возникнуть, что сознавшиеся в убийстве преступники не виноваты.

Вторая версия гласила, что убийство Регины все-таки совершил Ликин дед, а убийство Кати – Панфилов, специально воссоздавший картину гибели своей первой возлюбленной. Вопрос только: зачем? Согласно третьей версии, Панфилов был вообще ни при чем, а убийцей являлся владелец красных кед доктор Ермолаев, отчего-то сразу после убийства Регины Батуриной надолго уехавший из страны. Он сболтнул, что обе сестры были шантажистками. Но чем они шантажировали Ермолаева и не это ли послужило причиной сразу двух убийств?

Четвертой подозреваемой была Ирина Благушина. Кто, как не любовница Влада Панфилова, была больше всех заинтересована в том, чтобы убрать со своего пути его жену? Конечно, к убийству Регины она отношения не имела, ей в то лето исполнилось всего-то пять лет, но сейчас нанести смертельный удар вполне в состоянии. Вот только тело спрятать не успела бы, потому что находилась на глазах у Лики.

Стоп. Ей, к примеру, мог помогать отец, учитель истории Константин Благушин, который явно готов ради счастья дочери на все. Мог он двадцать лет назад зарезать Регину, а потом жить как ни в чем не бывало? Да, почему нет? Люди и не на такое способны. Итак, появился подозреваемый номер пять.

Но ни одна из версий не объясняет, куда подевалось второе тело из бассейна, если оно действительно было, а также почему Лику ударили по голове? Что такого опасного она могла видеть или слышать? Кому помешала?

Все эти вопросы, выписанные в отдельный столбик, ждали своих ответов, и Лика отчего-то была уверена, что те обязательно найдутся.

Пора было идти к Светлане в гости. Антон достал из шкафчика бутылку какого-то коллекционного вина, и Лика тут же почувствовала себя нахлебницей.

– Неудобно идти в гости с пустыми руками, – сокрушенно сказала она. – Я даже не догадалась заехать в магазин и купить какой-нибудь торт. Ты же о вине подумал. У меня все время возникает странная мысль, что из нас двоих ты старший.

– Я не старший, и возраст вообще не имеет никакого значения, – отмахнулся Антон спокойно. – Я просто мужчина, который должен быть готов принимать решения и обо всем думать. Не переживай, бутылки вполне хватит. Светлана очень гостеприимна, и идти к ней со своей едой – значит обидеть.

Действительно, большой стол под яблоней ломился от еды. Навстречу Лике и Антону уже спешила хозяйка, а вслед за ней мужчина, видимо ее муж.

– Знакомьтесь, это мой Коля, – представила их друг другу Светлана. – У него сегодня выходной, вот я и решила пригласить всех на обед. В трудные времена соседи должны держаться вместе.

– И кто будет? – улыбнулся Антон. – Чувствую, придется идти за еще одной бутылкой. Тарелок-то расставлено вон сколько.

– Константин Ливерьевич приглашен. Жаль, Иринка не может, у нее сегодня смена. Доктор придет, у него прием до двух сегодня, так что должен успеть. Эльмира Степановна напросилась. Я, признаться, ее недолюбливаю, навязчивая она слишком, но отказать не смогла. Анечка обещала быть. Подружка моя. Давай, девочка, пока гости не собрались, я тебе альбом с фотографиями отдам. Вот как знала, что рано или поздно смогу передать хозяйке. Никак рука не поднималась выбросить. Вот вроде как и чужая, а все-таки память.

– Я вам очень благодарна, Светлана, – искренне радовалась Лика, принимая толстый альбом с обложкой из красного бархата. Да. Именно таким она его и помнила. – Вы даже не представляете, как мне это важно и что вы для меня сделали. Можно я посмотрю быстренько?

– Конечно. Располагайся на качелях и смотри сколько хочешь. Гости соберутся – за стол сядем, но минут десять-пятнадцать есть.

Лика отошла к качелям, стоявшим в глубине яблоневого сада. С трепетом подняла тяжелую обложку. Погладила пальцами толстые, глянцевые, очень белые листы. С пожелтевших фотографий на нее смотрели знакомые с детства, но двадцать лет не виданные лица: прабабушки, прадедушки, бабушка, дед, папа, мама, она сама. Лика знала, что позже разглядит каждую карточку до последней трещинки, а пока просто бегло листала страницы, словно желая осознать, каким именно богатством внезапно вдруг снова овладела. Ох, бабушка-бабушка, как же вольно ты обошлась с памятью о прошлом! Она ведь была не только твоя, но и наша тоже.

На последних страницах фотографии были уже двадцатилетней давности, для того времени современные, цветные, иногда щелкнутые модным в те времена полароидом. Вот дед снимал их с девчонками на пляже. Они с Катькой тогда баловались и перевернули на песок корзинку с клубникой. Ягод, крупных, сладких, выращенных бабушкой собственноручно, было жалко, и они собирали их липкими от сока пальцами, стараясь не раздавить и безуспешно стряхивая песок. Лица у них на фотографии были серьезные и насупленные.

Отдельно лежала пачка фотографий, перехваченная резинкой. Они были сняты в тот день, когда отмечалась помолвка Регины Батуриной и Влада Панфилова. Ну да. Вот Регина в том самом белом платье и с венком на голове. А вот и та сцена, которая все время всплывает в памяти: Влад кружит свою невесту на руках, и оба заливисто смеются.

А вот еще одна фотография, видимо тоже снятая дедом. На ней Регина одна и явно застигнутая фотографом врасплох. У нее на лице страх, губы сжаты в тонкую-тонкую линию, глаза расширены, но смотрит она не в объектив, то есть не на фотографа, а в сторону. Значит, боится она не Андрея Сергеевича Ковалева, а кого-то или чего-то другого.

– Лушенька, к столу, – послышался звонкий голос Светланы.

Лика подняла голову. Ну да, все гости в сборе.

– Иду! – прокричала она и машинально переложила следующую фотографию в стопке.

На ней дед запечатлел собравшихся у Батуриных гостей. Вот бабушка, она смотрит прямо в объектив, то есть на мужа. Вот рядом она сама, о чем-то шепчется с подружкой Катькой. Та в тот день была недовольна, завидовала сестре, оказавшейся в центре внимания. Она как раз за столом говорила что-то о том, что Влад совершенно напрасно женится на Регине, вот подождал бы пару лет, и она, Катерина, стала бы ему более подходящей женой. Опять зависть и ревность, точно.

На фотографии были и Константин Благушин с женой – маленькой, коротко стриженной женщиной болезненного вида – и дочерью, и Дмитрий Ермолаев, и Анна Марлицкая в клетчатой косынке известного бренда на шее и с довольно напряженным непонятно отчего лицом. Впрочем, это отпечаталось на лицах всех изображенных людей. Лика помнила, что помолвка была веселой и радостной, но именно в тот момент, когда дед поймал всех на фото, что-то сломалось, поскольку практически каждый человек на фотографии выглядел недовольным, расстроенным, напуганным или встревоженным. И все это дня за три до того, как Регину убили.

Лика попыталась сопоставить эту фотографию с другими, которые дед делал машинально, снимая все подряд. Кто на кого смотрит? Кто кого не любит или боится?

– Лушенька, девочка, поторопись. Суп остынет.

Она с сожалением захлопнула альбом, чтобы не заставлять Светлану звать ее в третий раз. Ладно, вечером у нее будет масса времени, чтобы хорошенечко рассмотреть найденные фотографии. Почему-то у Лики появилось предчувствие, что в них, щедро отщелканных дедом, найдутся ответы на многие вопросы. Оставив альбом на качелях, она подошла к столу, вежливо поздоровалась с гостями, невольно вздрогнула, увидев на докторе Ермолаеве те самые ярко-красные кеды.

– Рассаживайтесь, гости дорогие! – Светлана водрузила в центр стола огромный, пышущий жаром курник.

На Лику пахнуло вдруг давно забытой атмосферой детства, когда такие посиделки с соседями были делом само собой разумеющимся. Они часто собирались так в чьем-нибудь дворе, накрывая щедрый стол и зовя всю округу.

– Как в детстве, – шепнул ей Антон, и она поняла, что он тоже помнит ту счастливую безмятежность, оборвавшуюся со смертью Регины Батуриной.

Она окинула взглядом гостей. Все они выглядели вполне довольными и расслабленными. Совсем не так, как на той последней фотографии, которая никак не давала ей покоя.

– Курник! Горяченький. Подставляйте тарелки. – Голос Светланы вывел Лику из задумчивости.

На время она выбросила сыщицкие мысли из головы и набросилась на еду, оказавшуюся удивительно вкусной. Внутренняя тревога – постоянная ее спутница на протяжении двадцати лет – отступила. В данный момент Гликерии Ковалевой точно ничего не угрожало.

* * *

Разумеется, основной темой разговора было новое убийство, всколыхнувшее тихую жизнь их улицы. То, что жертвой неведомого преступника стала Екатерина, младшая из сестер Батуриных, казалось мистикой. По крайней мере, Светлана оценила случившееся именно так.

– Это ж надо, жуть какая, – говорила она, зябко подергивая плечами. – И ведь ровно через двадцать лет. Как будто старшая сестра за младшей пришла. Сказала: «Попользовалась моим, и будет с тебя».

– Что за чушь ты несешь, Светка! – не выдержал ее муж. – Не связаны эти события никак. Судьба просто у девок такая. Что ж тут попишешь? Те, кто старшую девушку убил, уж отсидели давно.

– Вот именно, – горячо поддержала Николая Эльмира Степановна, она сидела рядом с Благушиным и то и дело подкладывала ему в тарелки вкусненького. Ухаживала. – Отсидели и вышли на свободу, где и принялись за старое.

– Да не могли они приняться за старое, – с досадой сказала Лика.

– Это почему? – удивилась Светлана. – Уголовники – они и есть уголовники. Горбатого, как говорится, только могила исправит.

– Да именно поэтому. Один из той четверки давно умер, второй и сейчас в тюрьме, третий в вахтовики-нефтяники подался, так что в Сестрорецке остался только один непосредственный участник тех событий.

– Так женщину зарезать и одного хватит, – заметил Николай.

– Хватит. Только Андрей Богданов этого не делал. Более того, эта четверка и Регину не убивала.

– Как это? – еще больше удивилась Светлана. – Суд же был. Мы как раз этот дом купили и обживались, а весь Сестрорецк только об этом деле и гудел. Я же помню.

– А вот так это. Следствие заставило этих четверых преступников взять на себя вину за еще одно убийство. Это подтвердил тогдашний начальник уголовного розыска, который согласился сейчас передать эту информацию полиции.

Все собравшиеся за столом переваривали услышанное.

– Вот те раз, – первым нарушил молчание Благушин. – А кто же тогда убил Регину?

– Скорее всего, тот же человек, который сейчас избавился от Кати.

– И у следствия есть подозреваемый? Вы уж расскажите нам, раз так выходит, что вы – единственная в курсе.

– Основной подозреваемый – Влад Панфилов, бывший жених Регины и Катин муж, – призналась Лика.

– Свят-свят-свят, – Светлана перекрестилась. – Ишь, душегубец какой. Может, и хорошо, что я их никого и не знала.

– Как же не знали? – удивилась Лика. – Когда вы наш дом купили, Катя с родителями по соседству жили. Это спустя пять лет она за Влада замуж вышла, и они во Владивосток переехали.

– Так то когда было! – Светлана махнула рукой. – Ну, жила девчонка по соседству. Потом уехала. Не общались мы с Батуриными. Они после несчастья со старшей дочерью замкнулись как-то. Я сейчас Катерину-то и не узнала бы, если б встретила. Я и как она тогда выглядела, не очень помню.

– В нашем альбоме фотографии есть, как раз тех последних дней. С Регининой помолвки. Потом покажу, – пообещала Лика и повернулась к Ермолаеву: – Дмитрий Владимирович, а вы, когда Катю увидели, сразу узнали?

Интересно, соврет или нет? В их прошлом разговоре он назвал Катю шантажисткой, значит, видел.

– Да, сразу, – спокойно ответил тот. – Она удивительным образом стала похожа на Регину. Просто одно лицо. Повзрослевшее, но все-таки узнаваемое. И характер у них одинаковый оказался. Поганый. Впрочем, это я уже говорил.

– Ну, Дмитрий Владимирович, – с укоризной сказал Благушин. – О мертвых либо хорошо, либо ничего.

– Ничего, кроме правды, – отрезал Ермолаев. – Гнилые девки были. Что старшая, что младшая.

– А в чем же это выражалось? – не унималась Лика. – Вы сказали, что они вас шантажировали. Чем же? Почему вы после смерти Регины на десять с лишним лет из Сестрорецка уехали?

Ермолаев вскинул голову и сжал кулаки. На мгновение Лике показалось, что он сейчас бросится на нее и разделяющий их стол не станет помехой. Но поверх его сжатого кулака легла невесомая женская ручка. Анна Марлицкая.

– Он уехал из-за меня, – сказала она безмятежно. – Точнее, из-за моего отца.

– Я помню, что вы враждовали с Валентином Михайловичем. – Лика не отводила взгляд. Ей было очень нужно узнать все до конца. От этого зависело ее личное расследование.

– Враждовали? – Ермолаев усмехнулся, как оскалился. – Боюсь, это слово недостаточно точно описывает наши взаимоотношения.

– Луша, вы же видели моего отца, – продолжила Анна мягко. – Это человек железной воли и четких, раз и навсегда установленных правил. К брачным обетам он относится свято. Мы с Димой познакомились в больнице и полюбили друг друга. Однако я была замужней женщиной с двумя детьми, и мой отец считал, что я просто обязана спасти свой брак. Сначала я тоже так считала, мы с Димой скрывали наш роман, и нам это удавалось на протяжении почти пяти лет. Но в то лето наша тайна выплыла наружу. И виновата в этом была Регина Батурина.

– Вот как? Интересно.

– Да. Мой отец запретил нам встречаться. Он сказал, что у Димы будут серьезные неприятности, если он не оставит меня в покое. Он заверил меня, что добьется, чтобы в случае развода дети остались с отцом, моим мужем. В общем, я боялась и старалась соблюдать конспирацию, но Регина как-то выследила нас. Она подкараулила меня у дома Димы, сделала фотографии и в один далеко не прекрасный день пришла к нему.

– Она вас шантажировала. Чего же она хотела?

– Подпольный аборт. На довольно большом сроке. Не критичном, но уже довольно опасном. Она хотела избавиться от нежелательной беременности, причем так, чтобы никто об этом не узнал. Она собиралась замуж, и ей не нужны были никакие пересуды.

– И вы согласились?

Кажется, Лика заранее знала ответ на этот вопрос. Конечно, согласился. В материалах дела об убийстве Регины Батуриной, которые Антон вытащил из архива, как и обещал, не было ни намека на то, что жертва была беременна.

– Разумеется, я отказался.

Час от часу не легче. Значит, на момент гибели Регина ждала ребенка. Это не могло не выясниться на вскрытии, но в уголовном деле эта информация отсутствовала. Почему? Да все по тому же. Марлицкий был убежден, что ребенок Регины – от его друга Андрея Ковалева, а потому изъял из дела информацию о беременности, заставив патологоанатома не указывать ее в своем заключении. Да уж, прикрыл друга, ничего не скажешь.

– Я никогда бы не смог пойти на должностное преступление. И покрывать чужие грехи тоже не собирался. Своих имелось предостаточно. В результате Регина явилась к Аниному отцу, предъявила фотографии и рассказала, что мы встречаемся у меня в доме несколько раз в неделю. Валентин Михайлович нас накрыл с поличным, был жуткий скандал, и он, угрожая благополучием Ани и ее детей, заставил меня уволиться, заключить контракт на работу в Африке и уехать из Сестрорецка.

– А когда вы вернулись, то снова начали встречаться?

– Да, хотя по-прежнему тайно. Аня не хотела расстраивать старика-отца. Да и муж у нее был серьезно болен. Бросить его в такой ситуации – предательство.

Все собравшиеся за столом смотрели на Ермолаева во все глаза. У Светланы на лице было написано сострадание, а у Эльмиры Степановны даже глаза поблескивали от любопытства. Ужас до чего Лике не нравилась эта женщина. На лице Благушина застыло странное выражение, словно вся эта «Санта-Барбара» была ему неприятна. Что ж, Лика его понимала.

– А недавно вас стала шантажировать Катя? – уточнила она у Ермолаева.

– Да. Она вернулась в город, пришла ко мне на прием. Разумеется, мы с ней узнали друг друга. Она знала нашу с Аней тайну от своей старшей сестры. То ли та ей рассказала, то ли девчонкой Катерина имела привычку шпионить и подглядывать за Региной. У меня всегда было ощущение, что младшая сестра отчаянно завидовала старшей. Я даже как-то, на правах врача, беседовал с Батуриными на эту тему. Предупреждал, что недалеко до серьезной беды, потому что у девочки явные психологические проблемы. В общем, она вспомнила эту историю. А потом, видимо специально, выяснила, что мы с Аней по-прежнему работаем в одной больнице и продолжаем встречаться, и заявилась ко мне домой с угрозами, что все расскажет Аниному мужу и отцу, а те не выдержат удара и умрут.

– А ей-то зачем это было надо? – спросил Антон. – Или ей тоже нужен был подпольный аборт?

– Нет. Ей был нужен яд.

– Что-о-о-о? – не выдержала такого поворота событий Лика.

– Ну, не яд, а сильнодействующее вещество, которое можно подмешать в еду или питье, чтобы убить человека. Она считала, раз я врач, то мне относительно нетрудно его достать.

– Катя хотела кого-то убить? Но кого?

– Не сказала, знаете ли, – скептически сообщил Ермолаев. – А я, как нетрудно догадаться, не уточнял. Просто выгнал ее из своего дома, велев больше никогда не попадаться мне на глаза.

– И когда это было?

– В понедельник вечером.

Получалось, что после ссоры с мужем, который попросил у Кати Панфиловой развод, она отправилась к доктору Ермолаеву, чтобы угрозой шантажа раздобыть у него лекарство, которым можно убить человека. И с кем она собиралась разделаться? С неверным мужем? Чтобы не делить имущество? С соперницей? Знает ли Благушин, что его дочь чуть было не погибла?

– Константин Ливерьевич, а вы знали, что ваша дочь встречается с Владом Панфиловым? – спросила Лика.

Историк вздрогнул.

– Что? Конечно, нет. Откуда взялся этот бред?

– Из показаний персонала «Зеландии», – сообщила Лика. – Муж Кати встречался с вашей дочерью и собирался развестись с женой. Именно из-за этого Панфиловы и поссорились в понедельник.

– Так что же, это она Иринку хотела загубить, когда яд просила?! – всплеснула руками Светлана. – Боже мой, ужас какой!

– Чушь! Бред! Женские байки. – Благушин резко отодвинул стул от стола и встал. – Как вам вообще могло в голову прийти, что моей дочери что-то угрожало?

– Эльмира Степановна, а вы знали? Вы же работаете в том же отеле.

– Я понятия не имела, – растерянно пробормотала женщина. – То есть я видела, что Иринка влюбилась. Она вдруг заинтересовалась хозяйством, стала просить у меня рецепты всякие. Но я думала, что это она отца побаловать хочет. А я ей говорила, что и сама могу. Ну, в смысле приготовить вкусненького. Мне нетрудно. А Панфилов… Они скрывали, наверное. Все-таки женатый человек…

Она замолчала и сникла.

– Все беды от прелюбодейства, – в голосе Благушина вдруг послышалась ярость. – Если бы каждый человек понял, что ему на роду предписана только одна большая любовь, и не боролся со своей судьбой, то ничего плохого не случалось бы.

Лика вспомнила, как учитель говорил, что он однолюб. Бывает и такое. К примеру, ее бабушка всю жизнь любила только деда. Но беда все равно случилась. Так что не прав Константин Ливерьевич. Ой не прав!

Убрали остатки еды и посуду со стола. Поставили самовар. Вынесли пироги с яблоками. В ожидании перемены блюд гости разошлись по участку, словно скидывая груз неприятного разговора. Лика, улучив момент, отозвала в сторонку Антона.

– Слушай, а у Ермолаева-то была причина избавиться и от Регины, и от Кати, – шепотом поделилась она, стараясь, чтобы их разговор никто не подслушал.

– В случае с Катериной согласен. Она еще не успела никому ничего рассказать. А вот в случае с Региной какой в этом был толк, если она уже выдала их с Анной тайну?

– Мог захотеть отомстить. За сломанную жизнь и все неприятности. А уж в этот раз нанести превентивный удар. В общем, надо твоему Вадиму и следователю все рассказать.

– Рассказать, конечно, надо, вот только известие о беременности Регины, боюсь, лишь усугубляет вину Панфилова. Если он узнал о том, что его невеста ждет ребенка от другого, то вполне мог взъяриться.

– Кеды, – сказала Лика.

Таланов уставился на нее.

– Что – кеды?

– Ермолаев пришел в своих красных кедах. Именно в таких был человек, который ударил меня по голове. И этот человек совершенно точно стоял во дворе соседнего дома. И ворота были открыты. Антон, как ты думаешь, мы можем туда проникнуть, чтобы все там осмотреть?

– Можем, – подумав, согласился Таланов. – Даже если там есть камеры, мы всегда можем сказать, что залезли собрать бесхозные яблоки. У них там алтайка растет, помнишь? Единственная на всю округу. Ты ее очень любила.

Да, теперь Лика вспомнила. На участке у Батуриных действительно было высажено несколько яблонь сорта «алтайка», на них росли маленькие бело-красные плоды с кисло-сладким соком, которые она обожала. Дед каждый год покупал у соседей целое ведро яблок, которые Лика грызла с середины августа и до самого отъезда. Ни разу за последующие двадцать лет алтайки она не ела.

– Как версия сгодится, – согласилась она. – Заодно и алтайки соберем.

– Мы скоро вернемся! – громко прокричал Антон в сторону хозяев дома. – Мне нужно по работе пару писем отправить, а Луша со мной сходит. Вы все пироги без нас не ешьте.

– Не будем! – прокричала в ответ Светлана. – Самовар еще не закипел, так что поторапливайтесь. Я и варенье открыла. Крыжовенное. Царское. Мне Луша его готовить помогала.

Шмыгнув за калитку, они для вида повернули в сторону Антонова дома, но сделали круг и вернулись к воротам, ведущим на бывший батуринский участок, чьи новые хозяева – Скоробогатовы – теперь жили за границей.

– И как туда попасть? – Лика с сомнением осмотрела высоченный сплошной забор.

– У них вход по цифровому паролю.

– И как нам это поможет?

– Я им вайфай устанавливал. – Таланов вдруг рассмеялся. – И когда велел пароль придумать, они без раздумий восемь цифр продиктовали. Так уверенно, словно они у них на скрижалях записаны. Так что с большой долей вероятности могу предположить, что этот пароль у них везде один и тот же. Так многие люди делают, хотя с точки зрения безопасности это неразумно.

Он протянул руку к небольшой металлической коробочке, откинул крышку, уверенно защелкал пальцами по кнопкам с цифрами. Раздался легкий щелчок, и ворота поползли в сторону.

– Вот видишь, я же говорил!

– То есть чисто гипотетически есть и другие люди, которые могут знать этот пароль?

– Чисто гипотетически есть. Но я их не знаю. Луша, если что, это не я пробрался на территорию этого дома, чтобы ударить тебя по голове.

– Ты что? Я тебя и не подозреваю. – Лика звонко рассмеялась от подобного предположения. – Помимо того, что я субъективно абсолютно убеждена в том, что ты на это не способен, есть еще и чисто объективный временной фактор. Я шла от тебя, когда это случилось, так что выскочить вслед за мной и оказаться здесь раньше меня ты точно не мог.

– Логика! – Антон тоже рассмеялся. – Давай проходи.

Они юркнули в образовавшийся просвет, очутились во дворе, после чего Антон предусмотрительно закрыл ворота изнутри. Привлекать внимание к своему пребыванию на чужой территории им было не с руки. Лика с интересом закрутила головой.

Когда-то, давным-давно, участок Батуриных казался ей довольно большим. Скорее всего, по размеру он совпадал с их собственным, просто ковалевский дом был больше, да и дедова мастерская занимала достаточно много места. У Батуриных же дом был маленький, а хозяйственных построек не имелось вовсе, поэтому все свободное место занимал огород, на котором Ольга Сергеевна, мать Регины и Кати, выращивала приличный урожай, позволяющий кормить всю семью.

Сейчас практически всю территорию занимал огромный, в три этажа, дом, с укором смотрящий на незваных гостей глазницами затемненных стекол, часть свободного места занимала засыпанная гравием парковка у ворот, та самая, с которой несколько дней назад на Лику и выпрыгнула неизвестная тень. Чуть в стороне, у забора, под яблонями алтайками, стояли качели, неподалеку помещалась оборудованная мангальная площадка. Вот и все обустройство. Ни особого уюта, ни простора. Все пространство отдано на откуп огромному дому, который выглядит так, словно ему тесно во дворе-клетке.

Лика двинулась вправо, к яблоням, подняла руку погладить шероховатую кору дерева, которое совершенно точно помнило ее маленькой. И Регину с Катей. И их родителей. И ее бабушку и деда, приходивших к соседям в гости и просто так, поболтать. Она сорвала яблоко, маленькое, с красно-желтым бочком, откусила, почувствовав, как кисло-сладкий сок брызнул в рот. М-м-м как вкусно!

В их детстве между двумя стволами яблонь каждое лето натягивали гамак, в котором они с Катькой часами валялись и ели яблоки, болтая о своих девичьих секретах. Точнее, секреты были только у Катьки, постоянно влюбленной в ухажеров Регины и отчаянно завидовавшей старшей сестре и ее популярности.

Вот ведь глупая! Выросла похожей на Регину как две капли воды, вышла замуж за ее жениха и приняла такую же лютую смерть, как будто из-за того, что не хотела, не смела, не надеялась прожить свою собственную жизнь, а не донашивать чужую судьбу. Как странно все иногда складывается!

Она вспомнила, как однажды подслушала бабушкин разговор с Ольгой Сергеевной Батуриной. Та зашла в гости и жаловалась Анне Ивановне на какие-то проблемы с мужем. Батурин слегка попивал, это вся округа знала, и Ольга Сергеевна в сердцах говорила, что зря все-таки не развелась. Мол, собиралась уже уйти от пропойцы, молодая еще была, да с одним ребенком, может, и устроила бы еще свою судьбу. Но муж тогда не отпустил, уговорил остаться, дав клятвенное обещание не пить, и в знак примирения они и родили второго ребенка, Катьку.

– Детей для скрепления семьи не заводят, Оля, – покачала головой тогда бабушка. – Еще ни один ребенок не зацементировал ничего, чему суждено распасться. Детей рожают от большой любви. К мужу, да и к самим детям. А у тебя Катенька недолюбленной растет. Не можешь ты из сердца выжать ласку и нежность, потому что изначально ты ее рожала из ложного постулата.

– Так заметно? – спросила соседка, помолчав. – И вправду, в тягость мне младшая дочь. Я уж, как могу, себя ругаю, да без толку все. Регинка уже взрослая совсем. Моя радость, помощница. А Катя… Все из-под палки у меня с ней. И родительские собрания, и оценки, и то, что мала еще совсем, одна обходиться не может. Последыш и есть последыш. Ни сил, ни радости не осталось. И от мужа уже не уйти. Кому я нужна с двумя детьми? А он как пил, так и пьет, окаянный.

Пил Батурин, конечно, не всегда. Между регулярными запоями, в которые он впадал примерно раз в два – два с половиной месяца, он всегда был трезв и гладко выбрит. Ходил на работу на инструментальный завод, всю получку исправно отдавал жене, и по дому, и по двору ходил тише воды ниже травы, ни в чем не перечил жене и обожал дочек.

Потом в один прекрасный день он приходил с работы сильно навеселе, принося с собой бутылку водки, обязательно початую и заткнутую почему-то газетой. Зычно материл жену, гонял за закуской дочерей, горланил песни, потом засыпал и выныривал из сна только для того, чтобы залить очередную порцию горячительного, которое ему приносилось по первому требованию, ибо иначе Батурин впадал в буйство, крушил в доме мебель и посуду, и, как говорила Ольга, сгоряча мог и зашибить.

В такие дни сидеть в гамаке между яблонями было некомфортно, к тому же Катька стыдилась пьяного отца, который мог появиться на крыльце в одних трусах – семейных и крайне несвежих – и нести какой-то пьяный бред, щедро перемежаемый матом.

Находясь внутри своих воспоминаний, яблоко Лика съела с семечками и хвостиком, потянулась, чтобы сорвать следующее.

Взгляд ее скользнул чуть в сторону, к кустам черной смородины у самого забора. Там что-то белело. Закончив операцию с яблоком, которое она тут же надкусила, Лика сделала шаг, второй и присела, разглядывая неожиданную находку. Не веря собственным глазам, она протянула руку, раздвинула давно не кошенную траву, взяла в руки предмет, оказавшийся… африканской маской.

Точно такую же она видела совсем недавно в доме доктора Ермолаева. Лика голову бы дала на отсечение, что сейчас держала в руке маску народа Lega. Вогнутое сердцевидное лицо со слегка выступающим лбом, узким носом и щелевидными глазами и приоткрытым ртом было щедро натерто каолином, то есть белой глиной. Это была небольшая маска, предназначенная для ношения на руке в качестве иерархического знака, фактически заменяющего документ. И уронить или просто оставить ее здесь мог только один человек – доктор Ермолаев.

Красные кеды… Маска… Все эти факты прочно увязывались в единую логическую цепочку, подтверждавшую, что именно Дмитрий Владимирович и есть тот самый человек, который прятался за воротами и ударил Лику по голове. Но зачем он маску-то оставил? В этих действиях не было никакого смысла. Ни малейшего.

– Луша, иди сюда, – услышала она голос Антона.

Голос был какой-то странный. Не выпуская свою находку из рук, она пошла к противоположной части забора, слева от входа, где в напряженной позе стоял Таланов и смотрел куда-то вниз. Тоже что-то нашел? Еще одна маска? Подойдя ближе, Лика увидела, на что именно он смотрит.

Женское тело в розовом купальнике лежало лицом вниз, как тогда, когда Лика видела его в прошлый раз – в ночном бассейне. Белокурые волосы, тогда распластанные, словно водоросли, по поверхности воды, теперь беспорядочно рассыпаны по разросшейся из-за отсутствия хозяйского пригляда траве. Неестественно вывернутые ноги и руки никак не могли принадлежать живому человеку. Лике пришлось вдохнуть-выдохнуть, еще раз и еще, прежде чем она поняла, что у забора бывшего участка Батуриных лежит резиновая кукла.

– Вот он, твой второй «труп», – с удовлетворением в голосе заявил Антон. – Теперь понятно, что тело в бассейне тебе не привиделось, просто из-за большого расстояния ты не поняла, что это секс-игрушка, приняла ее за человека. Я в первое мгновение, кстати, тоже так решил. Это кукла очень высокого качества.

– Но зачем? – Лика не высказала, а скорее простонала свой вопрос. – Зачем подкидывать куклу в бассейн? Для того чтобы я приняла ее за тело? Зачем быстро вытаскивать ее из воды, пока я бегаю за помощью?

– Чтобы выставить тебя эмоционально нестабильной и подорвать доверие к твоим показаниям, – серьезно ответил Таланов. – Наш убийца, спрятав тело Панфиловой, видимо, надеялся, что его не сразу найдут. Мальчишек, которые будут играть в прятки на заброшенной даче, он не взял в расчет. Это вряд ли кто-то вообще мог предвидеть. Если человек две ночи подряд сообщает о найденном трупе, который потом исчезает, то его начинают считать неадекватным. А, значит, все, что ты скажешь после этого, обязательно будет подвергнуто сомнению.

– Но твой Вадим уже понял, что я говорила правду. И женщина-следователь, которая протоколировала мои показания в морге сегодня ночью, тоже.

– Да, но это результат случайности. Просто Панфилов сообщил об исчезновении жены, ее тело нашли, и в результате твоя правота стала очевидна. Но могло быть и иначе. Особенно если бы ты никуда не лезла, не поднимала материалы старого дела, не встречалась с вышедшим на свободу преступником из той четверки и Марлицким, через столько лет наконец-то решившим сказать правду. Если бы не твой приезд сюда и не твое активное желание выяснить, как все было на самом деле двадцать лет назад, преступник был бы в гораздо большей безопасности. И это наводит меня на тревожные мысли.

– Какие?

– Не понимаешь? О том, что теперь в реальной опасности находишься ты.

– Да брось ты! – Лика даже засмеялась от такого нелепого предположения. – Все в округе знают, что я совершенно ничего не помню о событиях той ночи, когда погибла Регина. Да, я нашла тело Кати и действительно видела в бассейне тело, оказавшееся резиновой куклой, но это ни на шаг не приближает нас к разгадке обоих преступлений. Кстати, посмотри, что нашла я.

Она протянула Антону каолиновую маску, при виде которой он длинно присвистнул.

– Дела-а-а. Что ж, давай звонить Вадьке.

О чае, пирогах и крыжовенном варенье пришлось забыть. Приехавшая оперативная группа изъяла найденные Ликой и Антоном резиновую куклу и каолиновую маску, записала их объяснения, пожурила за то, что они залезли без спросу на чужой участок. Объяснение про алтайку вызвало у капитана Спиридонова скептическую усмешку, впрочем, как и у следователя по делу об убийстве Екатерины Панфиловой.

Следователем была женщина лет тридцати, может быть с небольшими «копейками», но точно моложе Лики. И не скрывала, что заезжая любопытная фифа ее раздражает. Впрочем, на профессионализме это не сказывалось. Ликино сообщение о том, что двумя днями раньше она получила здесь удар по голове, восприняла со всей серьезностью. О красных кедах и коллекции африканских масок доктора Ермолаева следователь Мария Олеговна тоже послушала с интересом, признав, что, пожалуй, к доктору у нее появились некоторые вопросы, которые она ему обязательно задаст.

Когда все оперативные действия закончились и Антон запер ворота снаружи, оперативники уехали, а Мария Олеговна прошла вместе с Ликой и Талановым обратно во двор к Светлане и Николаю, чтобы поговорить о том, что они видели или слышали из-за соседского забора.

Разумеется, все гости, включая Ермолаева, к этому часу уже разошлись. Светлана убирала со стола.

– Ой, а я уж решила, что вы не придете, – сказала она. – Сейчас чайник подогрею и пироги достану.

– Спасибо, Света, не беспокойтесь. Мы по делу, – сказала Лика. – Вот, это следователь, которая ведет дело об убийстве Кати.

– Следователь Снегова. – Мария Олеговна зыркнула на слишком болтливую свидетельницу, призывая ее не лезть поперек «мамки» в пекло. – Мне нужно с вами поговорить.

– Да чего ж не поговорить-то? – доброжелательно проговорила Светлана. – Вот сейчас за чайком с пирогами и поговорим.

– Вас, гражданин Таланов и гражданка Ковалева, я не задерживаю. – В голосе следователя появился металл. – Ваши показания у меня записаны. Когда вы мне понадобитесь, я вас найду. Можете быть свободны.

– Да-а-а, не будет нам яблочного пирога, – с сожалением в голосе, кажется искренним, сказал Антон.

– Да ладно. Я вам сейчас с собой соберу, – тут же откликнулась Светлана.

Она скрылась в доме, попутно выкликая мужа, чтобы вышел во двор. Тут же появилась снова, неся тарелку с несколькими кусками пирога. От янтарной поверхности шел такой дух, что у Лики голова закружилась, и даже суровая Снегова слегка покачнулась, понимая, что будет не в силах отказаться от подобного совершенства.

Взяв положенную им порцию угощения, Лика и Антон поблагодарили хозяйку и пошли к воротам. Им было что обсудить за чаем у Антона дома.

– Ой, я фотоальбом забыла, – вспомнила вдруг Лика и уже от самой калитки вернулась к качелям, где несколько часов назад оставила вновь обретенную семейную реликвию.

Альбом лежал там же, куда она его положила, вот только как будто стал тоньше, не таким пухлым, да и весил чуть меньше, чем прежде. Нехорошее подозрение возникло в голове, но раньше, чем оно оформилось в четкую мысль, Лика подняла обложку, перелистала страницы и обнаружила, что часть фотографий исчезла. Не хватало перехваченной резинкой стопки полароидных снимков, сделанных в тот вечер, когда Батурины отмечали с соседями помолвку своей старшей дочери Регины.

* * *

Разумеется, ни Светлана, ни Николай не заметили, кто из гостей трогал альбом. Во время перемены блюд все ходили туда-сюда по двору, но занятой хлопотами хозяйке было некогда наблюдать за каждым.

– Что было на тех фотографиях? – устало спросила следователь Снегова.

Похоже, все новые повороты в этом запутанном деле она связывала с Гликерией Ковалевой лично.

– Ничего. Гости вечеринки, которую устраивали Батурины в честь того, что их старшая дочь выходила замуж. Я видела их впервые, потому что за всеми событиями тогда просто не успела. А сейчас разглядывала не очень внимательно, просто перелистала, потому что Светлана позвала к столу.

– А вы эти фотографии смотрели? – повернулась следователь к хозяевам дома.

– Нет, – вздохнула Светлана. – Чужой альбом смотреть – все равно что в замочную скважину подглядывать. Да и неинтересно мне это. Мы же никого из этих людей тогда не знали, только купили дом и переехали. Чем меня мог заинтересовать чужой праздник?

– А позже? Когда вы уже познакомились с соседями?

– А позже я уже про этот альбом и не вспоминала. Выкинуть рука не поднялась, все-таки чья-то память. Вот и унесла на чердак. И достала только сейчас, когда Лика неожиданно приехала.

– Да уж, про неожиданный приезд Лики мы наслышаны. – Мария Олеговна скептически поджала губы. – Равно как и про его последствия.

– Следователь должен более четко и критично выстраивать причинно-следственные связи, – огрызнулась Лика. – Произошедшее убийство Кати никак не связано с моим приездом, а вот взаимосвязь с преступлением двадцатилетней давности выстраивается благодаря тому, что я здесь. Как говорится, почувствуйте разницу.

Снегова предпочла пропустить ее слова мимо ушей.

– И все-таки пусть пару мгновений, но вы же видели, что изображено на этих фотографиях. Раз их кто-то забрал, значит, там могло быть что-то важное. Постарайтесь вспомнить. – Немного помолчав, она решила добавить: – Пожалуйста. Откуда вообще взялись эти фотографии?

– Их снимал мой дед.

– Тот самый, которого Марлицкий подозревал в убийстве, да настолько серьезно, что затер все улики?

– Да. Тот самый. Я вижу, Валентин Михайлович успел с вами поговорить.

– Да. Полковник в нашей среде пользуется настолько абсолютным уважением, что никому и в голову не придет отказывать, если он приглашает к себе. Признаюсь, я была потрясена тем, что услышала. Если бы кто-то другой сказал мне, что Марлицкий может уничтожить улики и повесить преступление на кого-то другого, выгораживая своего друга, я бы ни за что не поверила. Но Валентин Михайлович настаивает, что все было именно так. Однако вернемся к фотографиям.

Лика закрыла глаза, вызывая в памяти картинку. Вот она поднимает тяжелую крышку, обтянутую бархатом. Рассматривает фотографии прабабушек и прадедов, потом смотрит на любимые родные лица… Бабушка, дед, мама с папой. Она сама. Вот пачка глянцевых квадратиков из полароида. Мода на него давно отошла, но дед нашел завалявшуюся кассету и пришел с аппаратом на праздник.

Регина. Красивая, веселая, улыбающаяся, с нежностью глядящая на жениха. И совсем другая Регина, испуганная, зажатая, смотрящая на кого-то в толпе гостей с ужасом в глазах. На кого? Как теперь узнаешь? Еще на одной фотографии те самые гости, соседи и друзья, которых позвали порадоваться за молодых. Кажется, когда она смотрела на эту фотографию, то подумала, что все выглядят какими-то невеселыми. Кто показался ей наиболее мрачным?

Пятнадцатилетняя Катька? Ну не она же зарезала сестру из ревности и зависти? Да и себе в грудь, спустя двадцать лет, нож вогнала не она. Бабушка? Да, та смотрела прямо на снимающего ее деда, и губы ее были сжаты в тонкую-тонкую линию, как бывало всегда, когда бабуля о чем-то напряженно думала. Она уже тогда подозревала, что ее любимый муж крутит роман с юной соседкой? Анна Марлицкая, знающая, что Регина выдала ее страшный секрет? Ермолаев, принявший трудное решение уволиться и уехать в Африку? Благушин? Его болезненная жена? Влад Панфилов, счастливый жених, которому, казалось бы, было совсем не о чем грустить. Или он узнал, что его будущая жена ждет ребенка от другого?

– Регина кого-то боялась, – наконец проговорила Лика. – Но кого именно, по тем фотографиям сказать было невозможно. Я убеждена, что их украли не поэтому.

– А почему?

– Тому, кто это сделал, было очень важно, чтобы фото не увидел кто-то другой. Не я.

– С чего вы это взяли?

– С того, что я их уже видела и ничего важного не заметила. А вот кто-то другой, попадись они ему на глаза, мог и заметить.

– Яснее не стало, – заметила следователь. – Ладно, попробую попрощаться с вами еще раз. До завтра. И напомню, чтобы вы оба никуда не уезжали из Сестрорецка.

– Да мы и не собираемся, – заверил Снегову Антон.

Попрощавшись с хозяевами, они вышли на улицу и остановились у калитки.

– Куда теперь?

– Тош, я, наверное, в отель пойду, – начала Лика поспешно. Отчего-то ей вдруг показалось, что ее присутствие утомило Антона. – Ты и так целый день со мной провозился. А у тебя ведь, наверное, дела, работа, девушки.

– Последнее можно считать ревностью или это простое женское любопытство? – В его глазах плясали чертенята.

Ревностью? Вот еще глупости! Как она может ревновать этого чужого мальчишку, которого помнит сидящим на горшке? Легким движением бровей Лика дала понять, что вопрос неуместен.

– Если можно, проводи меня, – попросила она, оставив его без ответа. – Стыдно признаваться, что я такая трусиха, но мне как-то не по себе.

– Отлично, – с воодушевлением ответил Антон и пояснил, видя ее недоумение: – По крайней мере, я могу быть спокоен, что тебя не понесет ночью на пляж.

Не спеша они дошли до входа в «Зеландию» и остановились перед стеклянной дверью.

– Спасибо, – сказала Лика, которую вдруг сковала невесть откуда взявшаяся неловкость.

– Не за что.

– Тогда до завтра?

– До завтра.

Она шагнула к двери и тут же с готовностью остановилась, услышав за спиной нежное:

– Луша!

– Что? – повернулась она к Антону.

Вместо ответа он притянул ее к себе и поцеловал. Лицо у него при этом было такое решительное, что она, пожалуй, засмеялась бы даже, если бы не опешила от самого факта неожиданного поцелуя. Мысли в голове пришли в полное смятение. Она не может целоваться с человеком, который на восемь лет младше. Ей никогда не нравились мальчишки. Ее идеал – мужчина от сорока до пятидесяти, с седыми висками и уставшими глазами. Так было всегда. И так будет всегда. Он не может ее целовать, она для него старая.

Высвободиться? Решительно пресечь попытку поцелуя? Впрочем, это уже не попытка. Поцелуй длился, становясь самым настоящим, и самое странное, что она отвечала на него со всем не очень-то богатым женским опытом, а главное – с нежностью, которой никогда не замечала в себе раньше.

У Антона Таланова, которого она когда-то кормила кашей, оказались мягкие, но очень настойчивые губы, а еще решительность, которой отчего-то хотелось подчиняться. Как странно… Этот небритый по последней моде мальчик вызывал у нее совершенно конкретный физиологический отклик, которого тот же Викентий добивался долго, умело, настойчиво и иногда безрезультатно.

Лика всегда считала себя холодной женщиной, равнодушно относящейся к сексу и всему, что с ним связано. Обычно она лишь отвечала на желания мужчины, потому что так принято и правильно, а сама страстного влечения не испытывала, считая секс довольно скучным занятием. Гораздо интереснее вместе смотреть фильм или гулять по парижским улочкам. Викентий иногда, пусть нечасто, устраивал ей такие мини-путешествия. Когда мог выскользнуть из-под бдительного ока жены, разумеется.

У Антона Таланова не было жены, седых висков, усталого взгляда и уверенности опытного соблазнителя. И при этом Лика так отчаянно его хотела, что начала дрожать. Электрические разряды неведомых ранее молний этого желания пронзали все ее тело. Она понятия не имела, понимает ли он, что с ней творится. Куда-то исчез стыд, который, наверное, должен был впиваться в нее своим ядовитым жалом. Она не чувствовала стыда, единственное ее желание сейчас – это немедленно утолить пожирающее ее пламя.

Дверь «Зеландии» открылась, и на пороге появился Константин Благушин. При виде целующейся парочки он застыл как вкопанный, а потом смущенно рассмеялся.

– Простите. Не знал, что я не вовремя.

– Это вы простите, – откликнулась Лика. – Вы к Ирине приходили?

– Да, отнес знаменитых Светланиных пирогов. Все пытаюсь доказать дочери, что они гораздо лучше, чем у Эльмиры Степановны.

В голосе его засквозило лукавство. Историк прекрасно знал, что напарница дочери имеет на него виды, но относился к этому с доброй насмешкой. Лике вдруг стало жалко незадачливую Эльмиру, которой явно ничего не светило. И дело, наверное, не только в том, что Благушин, по его собственному признанию, однолюб. Видела же его Светлана в Питере с какой-то молодой женщиной. Дело в самой Эльмире Степановне с ее отросшими корнями волос, слишком облегающей одеждой и выставленным напоказ бюстом. Такие – из дешевой категории женщин. Мужчины со вкусом на них клюнуть не могут.

– Константин Ливерьевич, а вы действительно не знали, что у Иры роман с Владом Панфиловым?

Лика никак не могла остановиться в своем расследовании. Неведомая сила несла ее куда-то, словно она очутилась посреди бурного потока, из которого нет выхода, пока сам поток не вынесет ее на пологий берег. Ну, или не выбросит на скалы.

– Понятия не имел, – сокрушенно признался Благушин. – Если бы знал, то постарался бы отговорить.

– Из-за того, что роман с женатым человеком на двадцать лет старше – сомнительное удовольствие для молодой девушки?

Задав этот вопрос, Лика тут же смутилась. Сама она только что целовалась с человеком на восемь лет младше, и удовольствие оказалось не сомнительным, а очень даже острым.

– Нет, не поэтому, – резко ответил учитель. – Возраст не имеет значения. Значение имеет только та любовь, которую мужчина способен подарить женщине. Панфилов вряд ли любит мою дочь так, как она того заслуживает.

Отцовский взгляд на вещи был естественным. Разумеется, любой мужчина будет любить его обожаемую Иринку недостаточно сильно. Как интересно! Счастье всегда зависит от любви, но и все беды в этой жизни случаются от нее же. От ее наличия или, наоборот, отсутствия. Валентин Марлицкий всю жизнь любил бабушку. А та – деда.

Кого любил дед? Вдруг все-таки Регину Батурину, и именно от него она ждала ребенка? А кого любила Регина? Влада, спустя годы женившегося на ее младшей сестре? Врач Ермолаев любил и любит Анну Марлицкую, которая всю жизнь провела с нелюбимым мужем. Эльмира Степановна влюблена в стоящего сейчас перед Ликой Благушина, а он к ней равнодушен.

У нее, Лики, есть Викентий, но любят ли они друг друга? Панфилов и Катя или Панфилов и Ирина. Светлана и Николай, прожившие вместе всю жизнь и выглядящие гармоничной парой. Смотрящий на нее Антон Таланов, обмолвившийся, что не женат, потому что не нашел такую, как Лика. Господи, как же все сложно. «Бремя страстей человеческих»… Прав был Сомерсет Моэм, ой как прав.

– Ладно, молодежь, я пойду, – вздохнул Благушин. – Хотите – заходите в гости. Завтра Иринка отоспится с суток и приготовит что-нибудь вкусненькое. Антон, она будет рада тебя видеть. Нелегко ей сейчас, сам понимаешь. Панфилова под домашний арест посадили, на работе все судачат об их романе, который они старались в тайне держать, злых языков остерегаясь. Эх…

– Понимаю, – согласно кивнул Таланов. – Мы постараемся зайти, Константин Ливерьевич. А во всем остальном… Если это Панфилов жену убил, так Иришке это просто как-то надо пережить. Отрезать и выбросить. А если он не виноват, то все разъяснится и его отпустят. Может, тогда у них и сложится так, как вы говорите. Чтобы настоящая любовь.

– Кто ж знает, – со вздохом сказал Благушин и, попрощавшись, ушел.

– Я зайду? – Антон смотрел на Лику внимательно и с надеждой.

Она покачала головой. Нельзя идти на поводу у краткосрочных порывов. Нельзя, и все. Они ничем не помогают, только еще больше все запутывают. Если Антон сейчас зайдет в ее номер, то останется в нем до утра. Это Лика знала со всей определенностью. А у нее Викентий. И вообще, это мальчишка, а она взрослая женщина и должна быть умнее и рассудительнее.