Он шагнул в комнату, решительно закрыл дверь, кинул сумку на диван и прижал к себе Лику.

– Я заснула. Ты откуда взялся?

– Приехал к тебе на выходные. Мы же договаривались. Ты забыла?

– Мы не договаривались. Ты сказал, что пока не можешь приехать, – опешила Лика.

В виске у нее билась какая-то очень важная мысль, которую нужно было додумать, а присутствие Викентия этому мешало. Лика прижала висок пальцами.

– Ну вот я постарался. Ты не рада, что ли? Или у тебя голова болит?

– Ага, болит, – согласилась она. – Я не высыпаюсь уже три ночи.

– Это была плохая затея – ехать сюда с твоей нервной системой. Если хочешь, то послезавтра можем уехать отсюда вместе.

– Почему послезавтра? – не поняла Лика.

– Потому что я могу пробыть здесь до утра субботы. Сказал жене, что еду в командировку. Увезу тебя домой, чтобы ты тут одна не кисла.

Давно Лика не проводила время так интересно, как сейчас. Но рассказывать об этом Викентию категорически нельзя. Если он узнает про труп на пляже, резиновую куклу в бассейне, красные кеды и пропавший альбом, то затолкает ее в машину, даже не дожидаясь утра. Хотя нет, не затолкает. Следователь же попросила Лику не покидать Сестрорецк. От этой мысли она слегка взбодрилась.

– Я не кисну, – сказала Лика Викентию. – Ладно, проходи. Я дойду до ресепшена, чтобы сообщить, что у меня остается ночевать гость. Наверное, надо будет что-то доплатить, если не за номер, который и так двухместный, так за завтрак.

– Возьми мою карту, а я пока в душ. Двенадцать часов за рулем. Устал как собака. И жрать хочу. Тут можно еду в номер заказать?

– Можно. Вон, на тумбочку перед телевизором QR-код рум-сервиса наклеен. Разберешься.

Взяв платежную карту, паспорт Викентия и ключ от номера, Лика вышла в коридор и дошла до стойки, за которой должна была находиться Ирина, однако девушки там не увидела. Дверь в комнату для персонала оказалась открыта, и Лика, зайдя за стойку, прошла туда, заглянула внутрь. Никого. Взгляд скользнул по закрытой двери, ведущей прямо на улицу. Понятно, запасной выход. Она пошла обратно, не понимая, куда могла подеваться находящаяся на дежурстве Ирина.

Взгляд упал на длинную поверхность, служившую администраторам столом. На ней лежал платок из искусственного шелка, розовый в белый горох. Точно. Вот от чего ее отвлек приезд Викентия. В ее сне появились новые детали – шелковый платок, который она, кажется, нашла на пляже рядом с телом. Где-то она совсем недавно видела точно такой же. Вот бы еще вспомнить, где.

Если платок действительно был и Лика его вспомнила, а не придумала, значит, он должен попасть в протокол осмотра места происшествия. Конечно, многие улики подчистил полковник Марлицкий, но платок никак не мог принадлежать Андрею Ковалеву, так что забирать его Валентину Михайловичу незачем. Так, это надо срочно выяснить. Неизвестно отчего, Лике казалось это очень важным.

– Вы что-то хотели? – из подсобки показалась Ирина, видимо зашедшая через запасную дверь. Выглядела она получше. Глаза уже не такие заплаканные, хотя и грустные.

– Да, ко мне приехал друг. Что я должна сделать, чтобы оставить его на ночь и накормить завтраком?

– Мне нужно отксерокопировать его паспорт, а завтрак стоит две тысячи рублей. Вы будете бронировать одни сутки или больше?

Ответа на этот вопрос у Лики не было. Она, конечно, не против, чтобы Викентий с самого утра позавтракал и уехал еще до того, как появится Антон, чтобы отвезти Лику на инструментальный завод. Однако он сказал, что собирается уехать только в субботу, а завтра пятница.

– Пока одни, – сказала она решительно. – А дальше видно будет.

– Тогда паспорт и две тысячи.

– Вот, пожалуйста.

Движения Лики были суетливыми. Больше всего ей хотелось вернуться в номер, где она оставила телефон, позвонить Антону и попросить его посмотреть в материалах дела про шелковый английский платок. И где же она его видела? Вот ведь дырявая память! С трудом дождавшись, пока Ирина произведет все необходимые манипуляции, она чуть ли не бегом вернулась в номер, услышала звук льющейся в душе воды, выдохнула. Так, Викентий не помешает. Надо успеть, пока он в ванной.

Быстро набрав телефон Антона, она свистящим шепотом дала тому важное и ответственное поручение.

– Ты чего так странно разговариваешь? – не преминул отметить Таланов. – Что-то случилось? Ты простудилась?

– Нет-нет, все хорошо, – заверила его Лика. – Просто не хочу, чтобы меня слышали. Из коридора…

Почему-то она не хотела говорить Антону про приезд Викентия. Хотя все равно же придется.

– Конспирация – наше все, – засмеялся он. – Ладно, я понял. Сейчас посмотрю и перезвоню.

– Спасибо, – сказала Лика и отключилась, потому что из ванной комнаты вышел Викентий.

Вокруг бедер он обмотал полотенце. От влажного тела шел пар. Мокрые завитки на груди кучерявились, создавая сложный узор. Когда-то Лике нравилась его волосатость – признак повышенного тестостерона, но сейчас при виде торса возлюбленного ее вдруг замутило.

– Я заказал пельмени в горшочке, чай и какую-то выпечку, – поведал он. – Выбор у них не то чтобы очень большой. За такие деньги могло бы быть и лучше.

Лика вдруг поймала себя на мысли, что кроме завтраков была в ресторане «Зеландии» всего один раз, все остальное время ее кормили либо Светлана, либо Антон.

– Меня устраивает, – коротко сказала она.

Чувство сожаления, что Викентий приехал, вторгся в ее воспоминания, ее расследование, всю ее новую кипучую жизнь, в которой куда-то подевались панические атаки, оставив лишь странные сны, оказалось таким острым, что она тяжело вздохнула. Ее гость (да, теперь она думала о начальнике и любовнике как о госте) решил, что вздох относится к несовершенствам загородного клуба, который она выбрала для отпуска. И ведь он с самого начала говорил, что это целиком и полностью дурацкая затея.

– Сейчас пожрем и в койку, – деловито сообщил он. – Давно не валялись. Я соскучился.

От перспективы койки у Лики разом заныли зубы. Она даже застонала тихонько, так, чтобы Викентий все-таки не услышал. Ну зачем он приехал? Все же было так хорошо! В ее прошлой сестрорецкой жизни нет никакого Викентия, и в нынешней он ей здесь тоже не нужен. Вот только как об этом сказать, она понятия не имела.

В дверь постучали. Это был официант из ресторана, принесший заказ: два горшочка, исходившие пельменным духом, маленькие мисочки сметаны и хрена, чайник с чаем, две чашки, два миндальных круассана и бутылку розового шампанского. Шампанское, значит. При виде пельменей ее замутило еще больше.

– Садись, чего ждешь? – удивился Викентий, деловито открывая бутылку.

– Ты ешь. Я не хочу, – сказала Лика, открывая окно, чтобы выветрить из номера пельменный дух. – Я была в гостях и до сих пор сыта.

– Ну как хочешь, я тогда и твою порцию съем тоже. Голодный как волк. А ты пока в душ сходи быстренько. У меня на тебя большие планы.

– Я жду звонка.

– Какого звонка?

– Делового.

Если она и кривила сейчас душой, то самую малость.

– Че-то я ничего не понял, – признался Викентий, энергично работая челюстями. – Ты же в отпуске. Какие деловые звонки? Ты приработок какой взяла за моей спиной, что ли?

– Викеша, какой приработок? – Лика вдруг почувствовала себя бесконечно усталой. – У меня тут в Сестрорецке есть дела, связанные с бабушкой и дедом. Я приехала для того, чтобы их решить. Ты же знаешь. И сейчас жду звонка. Что тут непонятного?

– Странная ты какая-то. – Викентий отодвинул первый горшочек и принялся с аппетитом поедать содержимое второго. – Я тебя вообще не узнаю. И у меня возникает чувство, что ты не очень-то мне и рада.

Лика не успела ответить, потому что у нее зазвонил телефон.

– Да, Тош, – выпалила она, нажав на кнопку ответа, повернувшись спиной к Викентию и тут же о нем забыв. – Что ты нашел? Что? Странно. Этого не может быть. Я не знаю, точно ли я вспомнила. Возможно, мне это просто приснилось. Но все, что мне снится, кажется совершенно реальным. К примеру, дедов нож с берестяной ручкой. Валентин Михайлович же подтвердил, что он действительно был орудием убийства. Значит, и платок я тогда видела тоже. Просто не сразу об этом вспомнила.

– Лика! Ты что несешь? Ты что, проводишь какое-то расследование?

Голос Викентия за ее спиной прогремел как гром среди ясного неба. Лика испуганно замолчала. Вот же незадача, она же собиралась соблюдать конспирацию и ни о чем ему не рассказывать!

– Ты не одна? – тут же спросил голос Антона в трубке. – У тебя все хорошо?

– Нет, у меня не все хорошо, потому что я совершенно запуталась с этим чертовым платком. А в остальном все в порядке. Ой…

– Что? Луша? Что случилось?

– Я вспомнила, где я видела точно такой же платок. На одной из пропавших из альбома фотографий, тех самых, что снимал мой дед на праздновании помолвки, он был повязан на шее у Анны Марлицкой.

– Лика! – Голос Викентия наливался яростью.

Она повернулась и сделала нетерпеливый жест, призывающий его замолчать.

– Луша, а может, ты увидела платок на фотографии и именно поэтому он тебе приснился? Марлицкий, конечно, уничтожал улики на месте преступления, но этот платок никак не мог навредить твоему деду, но в то же время в материалах дела он не значится…

Он вдруг оборвал себя на полуслове. Вспышка, пронзившая мозг Лики, была такой яркой, что она на мгновение перестала дышать. Похоже, они одновременно подумали об одном и том же.

– Старый полковник сказал, что уничтожил все улики, которые могли указать на вину деда, – выпалила она, кое-как восстановив дыхание. – Он затер все следы на песке, потому что, по его словам, там имелись только отпечатки подошвы с дубовым листом. Он вытер ручку ножа, чтобы потом оставить на ней отпечатки пальцев кого-то из пойманной четверки малолеток. Мы знаем об этом только с его слов. Он вполне мог это сделать не потому, что выгораживал своего старого друга, а потому, что знал, что перед смертью Регины на пляже была его родная дочь. Это ее следы он уничтожал, а не деда. И косынку, очень характерную, дорогого английского бренда, подобрал с песка тоже он. И в материалах дела, разумеется, не отобразил.

– Лика, черт тебя подери! – Викентий за ее спиной ревел как раненый медведь.

– Кто там у тебя? – В голосе Антона слышалась тревога, и Лика решилась.

– Вот что, – сказала она в трубку, – прямо сейчас приезжай за мной. Мы поедем к Марлицкому и зададим ему прямой вопрос. Он, конечно, рано ложится спать, но, во‐первых, до этого времени еще час, а во‐вторых, в крайнем случае мы его разбудим. Да, хорошо, я буду ждать тебя у шлагбаума.

Отключившись, она быстро заходила по комнате, собираясь. Хорошо, что она не успела переодеться. Сейчас бы пришлось потратить гораздо больше времени. Так, кроссовки, куртка, телефон, ключ от номера.

– Ты что делаешь? – спросил у нее Викентий, еле сдерживаясь.

– Разве ты не видишь? Собираюсь уходить. У меня появилось срочное дело. И, отвечая на твой вопрос, да, я веду расследование. Я приехала сюда узнать, что такого произошло двадцать лет назад с моим дедом, которого я горячо любила, и почему я потеряла память. Она возвращается, так что мой приезд сюда не был напрасным. Поешь и ложись спать. Ты голоден и устал с дороги. Я освобожусь и приду.

– С кем ты разговаривала?

– С другом своего детства. Его зовут Антон Таланов, и он мне помогает.

– Друг детства? И сколько ему лет?

– Двадцать восемь.

Ей показалось, или лицо Викентия чуть разгладилось? Успешный, состоявшийся, привлекательный мужчина, в свои сорок пять он явно не видел угрозы в мальчишке. Вот и хорошо. Меньше проблем. Ее сейчас интересует исключительно расследование.

– Все, пока.

Лика подошла к Викентию, чмокнула его в щеку и вышла из номера, захлопнув за собой дверь. Ее приехавший издалека любовник оторопело смотрел ей вслед.

* * *

К чему Лика оказалась не готова, так это к тому, что дверь им откроет Анна Марлицкая собственной персоной. Признаться, она рассчитывала поговорить со старым полковником наедине.

– Луша, Антон? – Анна сделала шаг назад, чуть отступила в глубь коридора, давая гостям зайти.

– Мы понимаем, что уже поздно, но у нас появилось еще несколько вопросов к Валентину Михайловичу.

– Да, пожалуйста, папа еще не спит. Сегодня я у него ночую, так что мы чаевничаем на ночь глядя. Проходите. Чаю?

– Нет, спасибо. Анна, раз уж вы тут, то, возможно, наш вопрос скорее адресован вам, а не вашему отцу.

– Не в коридоре же его задавать. – Анна коротко усмехнулась. – Пойдемте в кухню. Мы там расположились.

Они прошли в старую, но чистую кухню, в которой поддерживался стерильный порядок, практически как в операционной. Ну да, Анна же врач, хирург. За столом, в удобном кресле у окна, сидел старый полковник. Увидев Лику, улыбнулся ласково, но тревожные морщинки, побежавшие от глаз к вискам, она успела отметить. Волнуется старик.

Лика тоже заметно волновалась. Клетчатый платок из ее сна мог быть химерой, выдумкой, игрой разума. А если он все-таки существовал на самом деле, то, вздумай эти двое ей солгать, она не сможет понять, что ей действительно не привиделось. Антон слегка пожал ей руку чуть выше локтя. Поддержал. Как же хорошо, что он рядом!

Они оба присели к столу, машинально взяли в руки чашки с налитым Анной чаем. От него поднимался ароматный пар. Напиток был хорошим, качественным. Другого в этом доме не держали. Антон сделал глоток, Лика погрела о свою чашку руки и со стуком поставила ее на стол. Она пришла не чаи распивать.

– Анна, вы ведь были на пляже в ту ночь, когда убили Регину Батурину? – в лоб спросила Лика.

Анна поперхнулась и расплескала чай на колени. Судорожно отставила чашку, начала стряхивать горячие капли, шипя от боли. Ее отец тоже отставил свою кружку, большую, на пол-литра, не меньше. Лика вдруг вспомнила, что полковник всегда пил чай именно из таких вот больших, и у бабушки с дедом дома была специальная, которую доставали из серванта только тогда, когда в гости приходил Валентин.

– Ты вспомнила, что видела Аню той ночью? – напряженно, но с интересом спросил он.

Лика выдохнула. Все оказалось гораздо проще, чем она предполагала. Марлицкий даже не собирался ничего отрицать. Что ж, она тоже не будет врать.

– Только ее платок, – призналась она. – На фотографиях, которые сегодня отдала мне Светлана, у Анны на шее приметная косынка, и я вспомнила, что видела ее рядом с телом Регины. В материалах дела ее нет, а чистили их и место преступления только вы, Валентин Михайлович. Значит, и косынку, принадлежащую вашей дочери, могли забрать только вы. То есть, подчищая улики и договариваясь с малолетками о том, что они возьмут вину на себя, вы выгораживали не моего деда, а свою дочь?

Марлицкий растер лицо руками.

– Я спасал их обоих. – Голос его из-за ладоней звучал глухо. – Я защищал и мою Аню от пересудов, и честное имя моего друга Андрея, и спокойствие твоей бабушки, много чего… Оттого и решился на подлог, чего никогда в жизни не делал.

– Расскажите, как все было, – потребовала Лика, глядя на Анну.

Та взяла свою чашку, сделала несколько больших жадных глотков. Зубы застучали о край – раз, второй. Она вздохнула, поставила чашку обратно, взяв себя в руки.

– Как вы уже знаете, Регина шантажировала Диму, Дмитрия Ермолаева, что если он не сделает ей подпольный аборт, то она расскажет моему отцу о моей измене мужу. Разумеется, он не пошел на поводу у шантажистки, и она действительно отправилась к папе и все ему поведала. Отец велел мне приехать домой. Он ужасно кричал, требовал, чтобы я рассталась с Димой и не разрушала семью. Говорил, что мои дети не должны расти без отца, что я дала клятву супружеской верности и что долг значит гораздо больше, чем любовь. Я была крайне расстроена этим разговором, наговорила отцу дерзостей и убежала из дома. Я поехала к Регине, чтобы, глядя ей в глаза, понять, зачем она это сделала. Ее не было дома. Они с Владом отправились покупать обручальные кольца и застряли в Питере. Младшая сестра Регины рассказала мне об этом.

Ну да… Без вездесущей Катьки не обошлось. Интересно, кому она еще что-то рассказала?

– Я ушла от их дома, но меня так трясло, что я не могла возвращаться к себе в таком состоянии. Я пошла к заливу, на пляж. Уже темнело. В августе вечера уже довольно ранние. Я сняла косынку с шеи, постелила ее на песок и села. Мне нужно было подумать. Может, это и к лучшему, что Регина все разболтала? Может, нужно воспользоваться случаем и, раз отец и мама все знают, признаться мужу, подать на развод, попытаться объяснить все детям и стать наконец счастливой? Я сидела и в деталях продумывала этот разговор. Не помню, сколько времени прошло, уже совсем стемнело. Меня никто не искал, муж думал, что я на дежурстве, а меня Дима подменил, и я сидела и смотрела на море.

– А потом пришла Регина? С кем она была?

– Одна. Она была одна. Я издалека ее заметила и очень удивилась, откуда она знает, что я здесь? Решила, что Катя сказала, что я приходила, и эта мерзавка каким-то шестым чувством догадалась, что я жду ее на пляже. Уже потом, когда она ужасно удивилась при виде меня, я поняла, что она просто пришла на встречу, назначенную кем-то другим. Но этого другого я не видела.

– Вы поговорили?

– Да, я встала с песка и спросила, зачем она так подло поступила? И не боится ли она бумеранга, который всегда возвращается?

– Что вы имели в виду? Вы ей угрожали?

– Только то, что она раскрыла мою личную тайну, и теперь я считала себя вправе выдать ее секрет. Ее тайная нежелательная беременность никуда не делась, и я спросила у нее, готова ли она к тому, что завтра я расскажу об этом ее родителям, жениху, соседям? Я кричала, что пусть я потаскуха, которая изменяет своему мужу, но и она не лучше, потому что изменяет жениху, ждет ребенка от другого и готова убить малыша, лишь бы правда не выплыла наружу.

– Кричали?

– Да. Я плохо контролировала себя и говорила очень громко.

– То есть тот, с кем у Регины была назначена встреча, мог слышать ваши слова, в том числе и про аборт?

– Да.

Анна лихорадочно облизала сухие губы и снова торопливо глотнула чаю.

– И что было дальше?

– Она зашептала, что я не посмею, что она всего лишь защищала свое право на счастье, что я не понимаю, каково это – оказаться в заложниках, что-то еще, какой-то бред, которого я не понимала. Мне стало противно, потому что я – не она, и совершить подлость вряд ли смогла бы. Она упала на колени, умоляя меня об аборте. Ведь я тоже врач и могла ей помочь. В какой-то момент я оттолкнула ее и ушла. Она упала, а я уходила прочь, не оборачиваясь. Про оставшийся лежать на песке платок я, разумеется, не вспомнила.

– И вы, Валентин Михайлович, его нашли? – Лика повернулась к полковнику.

– Разумеется. Все было так, как я тебе рассказывал. Твоя бабушка позвонила мне, я сразу приехал, нашел мертвых Регину и Андрея, но и платок увидел тоже. Я знал, что это Анин, я сам ей его купил, потому что она очень такой хотела. Я подобрал его с песка и засунул в карман, а потом осмотрелся. Вокруг были следы. Отпечатки туфелек, в которых была Регина, следы от сапог Андрея, те самые, с дубком, я тебе говорил, и рельефные узоры подошвы Аниных кроссовок. Я затер их все. У меня в голове мутилось. Я понимал, что Анна сердита на Регину за то, что девчонка все мне рассказала. И боялся, что сгоряча она совершила непоправимое, а Андрей их застукал и просто не пережил увиденного. Он к Ане относился как к дочери, а Регину всегда жалел. Впрочем, виновата ли Аня, или верна версия, которая возникла в одурманенном горем мозгу твоей бабушки, для меня это ничего не меняло. Нужно было скрыть следы возможного преступления, кто бы из них его ни совершил. Я и скрыл.

– Но вы оставили мою бабушку жить с огромным грузом на душе. Она оставшиеся двадцать лет считала горячо любимого мужа изменником и убийцей, в то время как вы подозревали, что виновен не он, а ваша собственная дочь! – воскликнула Лика.

– Я не мог зародить даже тень сомнения, что Аня могла совершить такое! – воскликнул в ответ Марлицкий. – Кроме того, она категорически отрицала свою вину, и у меня не было оснований ей не верить.

– Анна, это вы убили Регину, а сейчас Катю? – спросила Лика строго, понимая, как наивно выглядит в глазах этой сильной женщины.

– Нет, – покачала головой та. – Разумеется, вы можете мне не верить, но я никого не убивала. Ни тогда, ни сейчас. Когда я уходила, Регина Батурина была жива. И если я не мстила за раскрытие своего секрета двадцать лет назад, то сейчас это уж совсем не имело бы смысла. Моему мужу осталось совсем недолго, он смертельно болен, и наши с Димой отношения никому не причинят зла, даже если наконец перестанут быть тайной.

– Ермолаев согласился уехать не просто так, а из-за найденного вами платка? – спросил молчавший до этого Антон. – Я все никак не мог понять, почему он согласился оставить вашу дочь и отправиться в Африку почти на десять лет, после того, как правда выплыла наружу. Почему не боролся за любимую женщину?

– Да, я сказал ему, что Аня взяла на себя страшный грех. Что я закрыл дело, но не могу быть уверенным в том, что она не всадила девчонке нож в грудь, и что после того, что я сделал, он мне должен. Это была его часть платы за совершенное мной должностное преступление.

– Анна, когда вы уходили с пляжа, вы кого-нибудь видели? – спросила Лика.

– Да, – кивнула Марлицкая. – Я его видела.

– Кого?

– Твоего деда. Он вышел из переулка и зашагал в сторону пляжа. Мы с ним столкнулись практически лоб в лоб. Я машинально поздоровалась, а он на мгновение остановился, видимо удивился, что я тут делаю в такой неподходящий час, а потом строго велел мне быстро уходить.

Дед велел Анне Марлицкой уходить. Это означало, что, собираясь тихонько на ночной пляж, он знал, что там должно что-то произойти. Что-то такое, чему Анна не должна стать свидетелем. Его разговор с Региной? Ее встреча с кем-то другим, кого она боялась и от кого дед решил ее защитить? Или Анна лжет, все эти годы лжет, и на самом деле дед обнаружил на пляже убитую Регину, а над ее телом дочь своего лучшего друга? И от этого у него сдало сердце? Как теперь узнать? Деда уже не спросишь, а Анна…

– Вы забрали фотографии из альбома, который я оставила на качелях у Светланы во дворе?

– Нет, – удивленно ответила Анна. – Я видела там какой-то альбом, но мне и в голову не приходило его открывать и что-то забирать оттуда.

– Фотография, на которой вы в той самой косынке, пропала.

– Но я же вообще не знала, что она там была! – воскликнула Анна. – И о том, что ты, Луша, могла видеть на пляже косынку, тоже не догадывалась. А что там еще было, на этих фотографиях?

– В том-то и дело, что все, – мрачно сказала Лика. – Все важное, из-за чего их и украли. Вот только я понятия не имею, что это. Я думала, ваш платок… А получается, что-то еще. Что, я не успела понять.

Распрощавшись с Марлицкими, Лика и Антон вышли на улицу. Воздух уже был по-ночному свеж, сгустились августовские сумерки, размывающие контуры предметов и создающие дымку, стирающую границу между вымыслом и явью. Лика зажмурилась, пытаясь заставить свой мозг вспомнить что-то еще.

Ну почему воспоминания приходят к ней в основном во сне? И почему так медленно? Что еще прячется в глубинах ее сознания, кроме дорогого английского платка в клеточку? Что еще она видела или слышала тогда на пустынном пляже? Как узнать? Почему-то в этот момент Лика почувствовала, что совершенно пала духом.

– В отель? – спросил у нее Антон, мягко обнимая за плечи и выводя из неожиданного транса.

Она хотела кивнуть и тут вспомнила, что в отеле остался Викентий. Нет, она не переживет ни его прикосновений, ни объяснения причин отказа и неминуемого выяснения отношений. Она так устала за последние три бессонные ночи, что четвертую, чреватую скандалом, просто не перенесет.

– Нет, – решилась она и посмотрела Антону Таланову прямо в глаза. – Я не хочу в отель, Тоша. Если можно, давай поедем к тебе.

– Нужно, – коротко ответил он.

Старый дом Талановых встретил их тишиной и какой-то легкой воздушной прохладой. Лика разулась в прихожей, даже носки сняла, прошлась босыми ногами по деревянным половицам, едва слышно поскрипывающим под ее весом. Хорошо здесь, спокойно.

– Хочешь, я камин затоплю? – произнес у нее за спиной Антон.

– Камин?

– Ну да, я обустроил, когда дом ремонтировал. Нет ничего лучше, чем зимой сидеть перед камином на полу и смотреть, как трещит огонь. За окном мороз, снег, с залива ветер воет, а ты сидишь, смотришь на россыпь искр, чувствуешь тепло от камина и понимаешь, как выглядит счастье.

– Как россыпь искр?

– Как возможность сидеть перед камином вдвоем, – серьезно ответил он. – Я никогда этого не делал. А ты?

– А у меня не было камина, – рассмеялась Лика. – Мои родители – сугубо городские жители. Папа всю жизнь наотрез отказывался строить дачу. Да и бабушка слышать о загородной жизни не хотела.

– Почему ты не вышла замуж?

– Не звал никто, – отшутилась она.

– Я серьезно.

– Сначала у меня были достаточно серьезные проблемы со здоровьем, – призналась Лика. – Все эти провалы в памяти, панические атаки… Это отвратительно выглядело со стороны, однокурсники считали меня ненормальной, и парни предпочитали обходить стороной. Да и родительская гиперопека… Они очень за меня испугались, старались оберегать от сильных эмоций, а любовь ведь сильная эмоция, правда?

– Правда, – подтвердил Антон.

– Ну вот. Невозможно ходить на свидания с мамой и бабушкой. Папа, конечно, всегда был на моей стороне, но нам с ним это не очень помогало. Потом я устроилась на работу, начала делать карьеру, мне нравилось, что у меня это получается. Когда я купила квартиру и переехала от родителей, то наслаждалась этой самостоятельностью. Одиночество ведь обратная сторона свободы. Вот я и была одна, зато свободна. Потом появился Викентий.

– Викентий?

– Да, мой начальник и… любовник. – Она помолчала, пытаясь подобрать менее резкое слово, но не смогла, не справилась. – Он женат, конечно, но я смирилась, потому что иначе я бы его потеряла, а мне этого не хотелось.

– И сколько вы вместе?

– Да мы не вместе. – Лика поморщилась, потому что одна только мысль о Викентии вызывала у нее боль, похожую на зубную. – Мы каждый сам по себе. Шесть лет.

– Это его голос я слышал в трубке, когда с тобой разговаривал?

– Да. Он приехал сегодня. На выходные. Точнее, до утра субботы, потому что потом ему нужно отправляться к жене.

– Не противно? Я бы не смог делить ни с кем женщину, которую люблю.

– Да нет никакой любви. – Лика проговорила это с некоторым изумлением, потому что сама только-только осознала эту немудреную истину. – Был интерес, влечение, желание самоутвердиться и что-то доказать, скорее всего самой себе. Остались привычка, рутина и неготовность что-либо менять. Вот и все.

– Я бы так не смог, – снова повторил Антон упрямо.

Сейчас он очень походил на того маленького мальчика из ее детства, который сжимал губы, не давая всунуть в рот ложку каши, набычившись, отворачивался, делая решительный жест рукой: «Не хочу». Это отрезвило Лику, которая вспомнила про существующую разницу в восемь лет, делающую невозможными любые отношения, кроме дружеских.

– Тебе никто и не предлагает, – мягко сказала она.

Подошла ближе, взъерошила светлые волосы, мягкость которых ладонь, оказывается, помнила с детства.

– Я, наверное, пойду. Поздно уже.

В ответ он крутанул головой, высвобождая вихры из ее длинных тонких пальцев, обхватил руками за талию, прижал к себе, так крепко, что и не вырваться.

– Я тебя к нему не отпущу. Я не для этого ждал тебя двадцать лет.

– Как ты мог меня ждать? – рассмеялась Лика, его крепкие руки на ее талии смущали неимоверно. Хотелось, чтобы они продолжили движение по ее телу и были везде. На лопатках, груди, бедрах и… Чтобы изгнать постыдные фантазии, она быстро выпалила: – Мальчишка!

– Молодость – это недостаток, который быстро проходит. Причем с гарантией, что навсегда, – парировал он и поцеловал Лику.

Поцеловал совсем не как мальчишка, а как опытный и умелый мужчина. И какая курица научила его ТАК целоваться? Вспышка ревности, глупой, неуместной, не имеющей под собой никакой основы, пронзила голову и тут же пропала, сметенная другими, очень новыми и до невозможности острыми ощущениями. От этой остроты, заставляющей пузыриться кровь, Лика застонала чуть слышно и тут же устыдилась этого неприличного стона, решительно высвободилась из его объятий. Он покорно отпустил, словно даже не сомневался, что она вернется. Сама и по доброй воле.

– Антоша, мы не можем.

– Почему? – осведомился он.

– Потому что я намного старше тебя. Это неправильно.

Он вдруг засмеялся, показав отличные белые зубы, Лика аж залюбовалась, уставившись ему в открытый рот. И напрягшейся шеей, крепкой, длинной, мускулистой, залюбовалась тоже. Он вообще был ладный: высокий, накачанный, подтянутый, симпатичный, молодой… Молодой… Настроение у Лики начало неудержимо портиться.

– Луша, это Бриджит Макрон намного старше своего мужа, хотя их двадцать пять лет разницы в возрасте не помешали ему стать президентом Франции. И, несмотря на то что ты старше и от этого считаешь себя умнее, взрослее и рассудительнее, ты не понимаешь самых простых вещей.

– Каких, например?

– Например, таких. Не бывает в жизни правильно и неправильно. Бывает только то, что доставляет удовольствие.

– Это ошибочное мнение, – тихо проговорила Лика. – Во-первых, то, что доставляет удовольствие тебе, может приносить боль другим людям. И тогда это делать нельзя, потому что неправильно. К примеру, Ермолаев и Анна любят друг друга много лет, но их любовь причинит боль мужу и детям Анны, и поэтому они держат ее в секрете много лет.

– Тем самым доставляя боль себе. – Антон не собирался сдаваться. – И как измерить, чья боль сильнее? Это их выбор – мучиться самим столько лет, вместо того чтобы сказать правду и стать счастливыми. Возможно, муж Анны давно бы женился во второй раз и тоже был бы счастлив, вместо того чтобы умирать с пониманием, что всю жизнь провел рядом с не любящей его женщиной.

– Хорошо, пусть это плохой пример. Возьмем другой. Маньяку нравится убивать своих жертв. Это доставляет ему удовольствие. Что же, его не надо ловить и изолировать от общества?

– Прекрати рассуждать, – велел Антон, и Лика, удивленная властными нотками в его голосе, послушно захлопнула рот. – Мы не будем брать никаких примеров. Нам и так есть чем заняться.

Он снова притянул ее к себе и поцеловал. Лика, в очередной раз поразившись умелости этого поцелуя, закрыла глаза и покорилась неизбежности, в которую ее тянуло, словно в чертов омут. Его руки, очень крепкие, уверенные, мужские, начали заветное путешествие по ее телу, заставляя Лику вздрагивать от каждого нового прикосновения. Так вот как оно, оказывается, бывает, когда действительно хочешь мужчину, а не просто отвечаешь на его желание, оставаясь внутренне безучастной!

Очень быстро она снова застонала, уже не стесняясь этого звука, а когда Антон начал ловко доставать ее из одежды, еще и порыкивать, путаясь в рукавах и штанинах, не помогая, а скорее мешая, торопясь удалить последнюю преграду, мешающую почувствовать его всей кожей.

Она вдруг вспомнила, что испытывала, когда коротким питерским летом удавалось выкроить пару дней, чтобы искупаться в Финском заливе. Вода здесь прогревалась только в очень сильную жару, а плавать в холодной воде Лика никогда не любила. Но если удавалось дождаться нужной погоды, то она, предвкушая удовольствие, входила в залив, давая воде погладить лодыжки, затем делала несколько шагов, оказываясь в ней по колено, потом по бедра, затем по талию, а затем ложилась на воду и плыла, чувствуя, как нежно-нежно та обволакивает прохладой ее разгоряченное на солнце тело. Ни с чем не сравнимое ощущение.

Вот и сейчас Антон Таланов погружал в негу ее разгоряченное огненным желанием тело. У него прохладная кожа, очень гладкая, шелковистая на ощупь, медленные, размеренные движения, полные нежности, он был в ней, на ней, вокруг нее, и испытываемое от этого удовольствие никак не кончалось, баюкая в себе, словно на морских волнах. До чего же хорошо!

Потом, кажется, начался шторм, и нежная мягкость воды вдруг сменилась бурей, натиском, водоворотом. Волны становились все сильнее, захлестывая с головой, в какой-то момент Лика вдруг испугалась, что они утащат ее на дно, но вместо этого волны понесли ее все выше и выше, в бесконечную синь неба, в котором ярко светило солнце, не обжигающее, а очень теплое, тоже ласковое. Подбросили и снова поймали в сети, и снова подбросили, и в этом качании туда-сюда стремительно нарастало удовольствие, свертывалось в спираль, в тугую пружину, которая должна была, просто обязана распрямиться, выстрелить, вот-вот, вот-вот, да, да, да-а-а-а-а!

Безмятежная легкая прохлада продолжалась и тогда, когда закончилось все остальное. Лика лежала в кольце крепких, очень надежных и ласковых рук, губы Антона то и дело легко-легко касались ее макушки, словно он проверял, что она здесь, рядом, не исчезла.

– Я тут, – сообщила Лика томно, потому что шевелить губами ленилась. Ей хотелось, чтобы то, что происходило сейчас в старом талановском доме, длилось, и длилось, и длилось. И расследование, так увлекавшее ее, отошло на второй план, и прошлое с его темными тайнами, и немного стыдная, но от этого еще более острая любовь к деду, последние двадцать лет вдруг ставшая запретной, и жалость к бабушке, потерявшей любимого мужа дважды. И в жизни, и в памяти.

Где-то далеко есть родители, любившие дочь и переживавшие за нее. И немногочисленные, но все-таки подруги. Не совсем уж одиночка она. И работа. И… Викентий.

Лика вытащила руку и похлопала вокруг себя. Телефон. Тут где-то был ее телефон. Вот он. Часы показывали половину двенадцатого ночи. Не так уж и много, она была уверена, что внутри мощной волны провела несколько часов, а получалось, что нет. Непринятых звонков на телефоне нет, то есть Викентий ее не искал. Обиделся, наверное. Да и ладно.

Лика перевернулась на живот и уставилась на лицо лежащего рядом с ней мужчины. И почему она раньше считала его мальчишкой? Он – мужчина, от вихра на затылке до кончиков пальцев на ногах, и то, что посередине, доказывает его мужскую принадлежность в полной мере. В этом месте своих размышлений она глупо хихикнула.

– Что смешного? – тут же спросил он, скосив глаза на ее довольное лицо.

– Думаю о том, что ты – мужчина, – не очень понятно объяснила она.

– Разумеется, я мужчина, – согласился он. – И намерен тебе это доказать, если ты все еще сомневаешься.

Он тоже перевернулся на живот и одним движением подгреб Лику под себя. Она никогда не считала себя маленькой и хрупкой, но тут оказалась полностью распластанной и надежно укрытой под чужим совершенным, надо признать, телом. Бедром почувствовала, что он не шутит и доказательства уже готовы.

– Как? Уже? – искренне удивилась она и прикусила язык.

Много лет она ложилась в постель со, скажем так, не очень молодым человеком. Конечно, сорок восемь лет – не возраст, да и когда они начали встречаться, Викентию было всего сорок два, но уже в те годы он был крайне зависим от настроения и самочувствия, и приводить в состояние боевой готовности его иногда приходилось довольно долго, так что к тому моменту, как что-то происходило, Лика чувствовала себя уже уставшей. Эта нудная игра ей быстро наскучивала.

Она вспомнила одну из маминых подруг, даму столь же экзальтированную, сколь и раскованную, которая, приходя в гости и убедившись, что Ликин отец ее не слышит, рассказывала о своих новых любовниках, каждый из которых был моложе предыдущего. Сейчас, когда даме уже под шестьдесят, она встречалась с тридцатишестилетним мужчиной, Ликиным ровесником, объясняя подобный мезальянс исключительно рациональными причинами.

– Мужика нужно держать рядом исключительно для постели. А раз так, то главное условие выбора – это отсутствие проблем с потенцией. К сожалению, гарантировать это может только возраст. Всех, кто старше сорока, я даже не рассматриваю. Зачем мне эти унылые акробатические этюды на тему «вира – майна».

– Да ну, – усомнилась тогда Лика. – Сорок лет – это же вообще не возраст.

– Ага, – скептически усмехалась мамина подруга, – деточка, поверь моему опыту, он у меня весьма богатый, все, кто после сорока, способны на что-то либо на кураже, либо на виагре. А оно мне надо?

То, что у Викентия тоже есть «секретные» таблетки, Лика, конечно, знала. Но ей это было безразлично. Как и секс в целом. Отработали номер, если ему надо, а нет, так и ладно. И без этого хорошо. Можно поваляться в кровати и посмотреть вместе какое-нибудь хороший фильм, попивая красное вино. Красота и романтика. И потеть не надо.

Сейчас же ей ужасно хотелось повторения «доказательств». И спустя час она была снова не против повторить. А молодой мужчина, думающий исключительно о ней и ее удовольствии, оставался неутомим. Двадцать восемь лет. Что ж, это гораздо лучше, чем сорок восемь. Права мамина подруга, ой как права.

Уснули они только в половине третьего ночи, причем Лика чувствовала себя так, словно провела многочасовую тренировку в спортзале. От усталости она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, но это была хорошая, правильная усталость, от которой отключался мозг, давая телу полноценный ночной отдых.

Проснулась Лика в половине восьмого, чувствуя себя полностью восстановившейся, как будто спала не пять часов, а минимум восемь. Открыв глаза, она обнаружила себя в кольце все тех же рук, которые словно и не размыкались ни на мгновение. А может, так оно и было? Она пошевелилась, и Антон тут же открыл глаза, примерился, поцеловал в нос, словно это Лика была ребенком, а он старшим, взрослым, опытным.

– Проснулась? Голодная? Сейчас завтракать будем.

Она прислушалась к себе.

– И правда голодная, – призналась Лика. – Мне кажется, я бы сейчас слона съела.

– Слона у меня нет. Поэтому на завтрак будут сырники, – сообщил он. – Я их мастерски делаю, ни мама, ни Юлька так не умеют.

Юлька? Ах да, это его младшая сестра, которой всего восемнадцать. И ее, и маму Антона наверняка хватит удар, если они увидят рядом с их братом и сыном тридцатишестилетнюю тетеньку. Видимо, у Лики помрачнело лицо, потому что Антон внимательно посмотрел на нее.

– Если не хочешь сырники, могу испечь оладьи.

– А ты и оладьи умеешь? – Она засмеялась, глядя на его серьезность.

– Конечно, я живу один, а поесть люблю, так что пришлось научиться готовить то, что мне нравится. Только знаешь, у меня есть идея получше.

На воплощение в жизнь идеи, действительно оказавшейся замечательной, ушел почти час, после чего Лика, стыдливо завернувшись в простыню, отправилась в ванную, а Антон, натянув джинсы на голое тело, действительно встал к плите. К тому моменту, как Лика появилась в кухне, он успел нажарить шесть сырников и небольшую горку оладий. Ко всему этому великолепию прилагались джем, сметана и сваренный современной и очень дорогой кофемашиной кофе.

– И как тебя никто к рукам не прибрал? – искренне удивилась Лика, плюхнувшись на стул и откусив кусочек от нежнейшего, тающего во рту сырника. – Такого идеального.

– Я тебя ждал, – сообщил Антон. Она искоса посмотрела на него, но так и не поняла, серьезно он это говорит или нет. – Я в тебя в детстве был влюблен. Ты разве не знала?

– Тоша, ты это сейчас только придумал, – вздохнула она. – Когда мы в последний раз виделись, тебе было восемь лет, ты перешел в третий класс, и тебя, как я помню, ужасно интересовали динозавры и все, что с ними связано. А мне было уже шестнадцать, я наизусть знала «Анжелику – маркизу ангелов» и представляла себя женой Жоффрея де Пейрака.

– Мне было четыре года, когда я сказал бабушке, что на тебе женюсь.

– А Ольга Тимофеевна что же?

– Ответила, что если я вырасту, получу образование и буду способен достойно содержать свою семью, то могу жениться на ком угодно, а пока должен съесть кашу.

Они оба покатились со смеху. Накормить Антона Таланова было крайне непростой задачей.

– Нет, я серьезно. Я был в тебя влюблен. По-детски, конечно, но был. И потом мне нравились только те женщины, которые совпадали с тобой по типажу. Но ни одна из них не задевала сердце. Я все пытался понять, почему не способен полюбить по-настоящему, а оказывается, я просто ждал, пока ты вернешься в Сестрорецк.

Лика открыла рот, чтобы сказать, что скоро снова уедет, но он не дал ей такой возможности.

– И не затевай снова эту лабуду про то, что ты старше меня на восемь лет. Потому что это не имеет значения, и я тебя никуда больше не отпущу.

– Отпустишь, – ласково сказала Лика, допив кофе, и снова посмотрела на часы.

Десять минут одиннадцатого. Ее гостевание затянулось. И странно, что Викентий ни разу ей так и не позвонил, чтобы узнать, не случилось ли чего. Не мог же он не заметить, что она провела ночь не в своем номере?

– Мне нужно в отель, – проговорила она чуть виновато.

– Мы же хотели сегодня съездить на территорию инструментального завода…

– Съездим, если ты, конечно, не передумал. Мне все время неудобно, что я отвлекаю тебя от работы.

– Ты меня не отвлекаешь. Со своей работой я разберусь. Это не твоя проблема.

– Мне нужно в отель, чтобы переодеться. А заодно сказать Викентию, чтобы он уезжал домой прямо сегодня, не дожидаясь субботы. Через час я буду готова отправиться на нашу экскурсию.

– Хорошо. Сейчас я тебя провожу, а через час буду ждать у шлагбаума.

– Тоша, меня не надо провожать. Тут пять минут ходу.

– Не обсуждается.

Это было сказано таким тоном, что Лика предпочла не спорить.

Через десять минут они уже подходили к отелю. Убедившись, что Лике ничего не угрожает, Антон по-хозяйски, очень по-мужски поцеловал ее в щеку.

– Увидимся. Если что-то пойдет не так – звони.

Интересно, что может пойти не так? Викентий откажется уезжать? Устроит скандал, что она его бросает? Уволит с работы и велит больше не показываться на глаза? Что ж, работу она, несомненно, найдет, у нее отличное резюме и прекрасный опыт. Интересно, а может Викентий ее ударить? Она представила своего многолетнего любовника: выдержанного, осторожного, больше всего на свете ценящего свой покой и комфорт. Нет, такой не может ударить, потому что не способен настолько выйти из себя.

Размышляя, Лика открыла стеклянную дверь «Зеландии», поднялась по ступенькам, потянула на себя вторую дверь и вошла, отметив, что стойка ресепшена пуста. Отдежурившая сутки Ирина уже сменилась, а кто работал сегодня, Лика не знала, да ей было и все равно. Повернув налево, она прошла по коридору, открыла карточкой-ключом дверь своего номера, зашла внутрь и оторопела.

В комнате было темно из-за плотно задернутых штор. Викентий лежал на правой половине кровати, лицом в подушку и свесив вниз руку. По ее безвольности Лика поняла, что случилось что-то плохое. Очень плохое. Он не мог спать до половины одиннадцатого. И со вчерашнего вечера он ни разу ей не написал и не позвонил, хотя она не пришла ночевать.

Затаив дыхание, Лика подошла к кровати, нащупала на свисавшей руке пульс. Он был редкий и тонкий, практически неслышный, но все же был.

– Помогите! – Она пулей вылетела из номера, промчалась по коридору, убедилась, что на ресепшене по-прежнему никого нет. С лестницы спустилась какая-то пара в банных халатах, явно направляющаяся к бассейну, посмотрела на Лику дико и поспешила к выходу. – Вызовите врача, пожалуйста.

Заскочив за стойку, Лика рванула на себя дверь подсобки, в которой, как она знала, переодевались и отдыхали администраторы, ворвалась внутрь и застыла как вкопанная. На узком диване лежала Эльмира Степановна с кровавым месивом на месте левого виска. Лика попятилась, но затем, превозмогая рвущуюся к горлу тошноту, заставила себя подойти поближе и, как и несколькими минутами раньше, прикоснуться к руке несчастной женщины.

Рука была теплая, и это придало Лике мужества. Она снова нащупала тонкую, прерывистую, едва теплящуюся, но ниточку пульса. Эльмира Степановна, так же, как и Викентий, была жива. Не надеясь больше ни на кого, кроме Антона Таланова, Лика вытащила из кармана телефон и набрала его номер.

* * *

Следователь Снегова вместе с оперативной группой, в которую, разумеется, входил и Вадим Спиридонов, приехали в отель через десять минут после звонка. Антон успел раньше их: сорвался сразу, как только услышал в трубке захлебывающийся голос Лики, слушал ее уже на бегу и так же на бегу звонил Вадиму, ворвавшись в отель, еще заканчивая разговор.

Толпа зевак собралась в холле нешуточная, но решительная Лика с белым лицом и дрожащими губами перекрывала доступ за стойку ресепшена, чтобы не затоптали следы. Довольно быстро к ней присоединилась старший менеджер Нина Полунина, за которой сбегал кто-то из горничных.

– Господи, дурдом какой-то творится, – пожаловалась та Лике и начала убеждать собравшихся разойтись по номерам. – И директор, как на грех, в отпуске, Владислав под домашним арестом, все на мне, и тут такое.

– Луша, ты как? Ты в порядке? – Антон обхватил ее за плечи, повернул к себе, заглянул в глаза, коротко кивнул, видимо убедившись, что она не в обмороке.

– Я – да. Тоша, Викентий в номере, ему совсем плохо. Ты вызвал две «Скорые»?

– Да, я все объяснил. Сейчас приедут.

– Кто тут за старшего? – Зычный голос Марии Снеговой перекрыл гомон, создаваемый не желающими расходиться постояльцами.

– Я, – шагнула вперед Полунина. – Эльмира Степановна там, – она мотнула головой в сторону подсобки и сглотнула. – Я не заходила. И никто не заходил. Только вот, женщина, – подбородком она указала на Лику.

Снегова выразительно закатила глаза и жестом показала опергруппе, чтобы начинали работать.

– Ну разумеется! Куда ж без вас. Как вы ее нашли? Почему вас вообще понесло в комнату для персонала?

– Я вернулась в номер и обнаружила, что приехавший ко мне гость без сознания. Побежала на ресепшен, чтобы вызвать «Скорую», тут никого не оказалось, а я… Я, кажется, была в панике и заскочила в подсобку, чтобы найти администратора. Я не знала, что сегодня дежурит Эльмира Степановна.

– Что значит «без сознания»?

– То и значит. Он дышит, но никак не реагирует, и пульс нитевидный.

– Пошли. Где ваш номер?

– Там, по коридору, третий направо.

– Откуда вы вернулись? В какой момент ему стало плохо?

– Я не знаю. Я не ночевала в отеле. Я ушла вчера в начале девятого вечера и вернулась только утром. Нашла Викентия и потом Эльмиру Степановну.

– А где вы, простите, ночевали?

– У меня, – встрял в их разговор Антон, не отстающий от Лики ни на шаг.

Снегова покосилась на него, но промолчала. Они дошли до нужной двери, Лика открыла ее карточкой, пропустила вперед следователя, сама на мгновение прислонилась к стене, потому что ее не держали ноги. А вдруг, пока она возилась с Эльмирой, звонила и ждала полицию, Викентий умер?

Но он был жив, хотя по-прежнему без сознания. Снегова приложила пальцы к шее, чтобы в этом убедиться. В коридоре послышались шаги, и в номер вошла бригада «Скорой помощи». Приехали, значит.

– Что тут случилось?

– Вот, человеку плохо.

– Отойдите, – коротко приказал врач и шагнул к кровати. – Вы знаете, что он ел или пил?

Лика обвела глазами номер. На столике стояли два пустых горшочка из-под заказанных вчера в ресторане пельменей, пустой чайник, а также по-прежнему закрытая бутылка розового шампанского.

– Пельмени из ресторана. Две порции. Чайник чая. Оттуда же. Больше ничего, потому что в номере еды не было, а с собой он ничего не привез. Был ужасно голодный с дороги.

Взгляд ее упал на стоящие на тумбочке у кровати две бутылки из-под воды. Их приносили каждый день при уборке номера и оставляли на столике у дивана. Лика за четыре дня проживания в «Зеландии» успела выпить только три бутылочки. Значит, должно остаться еще пять. Сегодня номер еще не убирали и воду не приносили. Однако кроме двух бутылок, одна из которых была пуста полностью, а вторая наполовину, в номере никакой воды не было.

На всякий случай Лика проверила мусорные корзины у входа и в ванной. Нет, Викентий мог выпить только эту воду. Тогда куда подевались еще три бутылки? Она хотела рассказать об этой странности следователю, но не успела.

– Кто этот человек?

– Мой начальник и друг, – с готовностью пояснила Лика. – Его зовут Викентий Леонтьев, он возглавляет строительную фирму, в которой я работаю. Приехал ко мне на два дня вчера в районе семи часов вечера.