Бабушка часто проверяла мои знания, и, когда я отвечал верно или повторял рецепты отваров для лечения кашля, лихорадки или коликов, в уголках ее большого доброго рта проскальзывала гордость.

Руки застыли за работой. Я уставился на травы.

В мыслях замелькали лица жителей поселения, которые наблюдали за мной во время шествия на празднике Девы Марии Гваделупской. Отстраненное лицо Марианы в свете пламени, ее вздрагивания.

Ей нужна была моя бабушка. Она была нужна им всем.

Ты должен будешь сам найти свой путь, сказала мне Тити.

Но я не мог. Не сейчас. Не тогда, когда они все нуждались в таком человеке, как она…

* * *

Я не боялся ходить по пустынной деревенской местности в темноте. Пройдя последние конюшни и курятники в Апане, я бросил ночи тихий клич, больше похожий на выдох. Ночь ответила: она обернулась вокруг моих плеч плащом и одарила меня ощущением самой себя. Невидимый для человека и для зверя, я продолжил путь. Даже самые пытливые создания ночи чуяли ее присутствие за моей спиной, признавали чуткий взгляд неба и давали мне волю.

В этот раз никто не знал о моем визите. Я пробрался на кухню, где договорился встретиться с Паломой. Она предложила мне сесть, но я засомневался.

Нужно просто отдать ей травы, продиктовать инструкции и уйти как можно скорее.

Но тепло кухни обвилось вокруг меня. Обещанная Паломой чаша теплого атоле сделала бы долгий и холодный обратный путь более сносным… Я сдался. Она водрузила горшок на догорающий огонь, поддерживая его ровно настолько, чтобы хватило подогреть содержимое.

Когда Палома вновь обратила внимание на меня, я выложил на стол мешочек с бережно отобранными травами. Когда травы сушились, я читал над ними молитвы, наполняя определенным смыслом. В идеале их нужно было сразу заварить. У Тити была такая роскошь: она могла варить отвары прямо у себя дома; будучи священником, я не имел ни уединения, ни безупречного укрытия, как у женщин, которые могли прятаться на самом видном месте, в кухне.

К счастью, Тити предвидела, что я могу столкнуться с такой проблемой, и дала мне инструкции на этот счет. Я стал повторять их Паломе, отмечая, как важно заварить травы в определенном порядке.

– Стой, – перебила она меня. – Я это все не запомню. Давай запишем.

– Нет. – Если кто-то обнаружит записанные инструкции, подозрения тут же падут на Палому с Марианой, хотя Мариана даже не умела читать, и девушек накажут. – Это слишком опасно.

– Но если я все напутаю? – спросила Палома, когда я озвучил свое беспокойство. – Это тоже опасно.

– Тити бы не хотела, чтобы нас поймали.

– Тити бы не хотела, чтобы Мариана умерла на наших глазах, – прошипела Палома.

Я ничего не ответил. Когда Тити впервые учила меня этому рецепту, она ясно дала понять: ошибка может нанести вред человеку, принимающему лекарство. И вред непоправимый.

Чувствуя, как слабнет моя решительность, Палома встала и прошептала:

– В гостиной есть бумага.

– Палома, постой, – начал я, но ее уже не было. Она проскользнула в коридор, тихо ступая босыми ступнями по каменной плитке. Я всем телом ощущал, как бьется мое испуганное сердце в ожидании Паломы; биение было настолько громким, что почти заглушило звук открывающейся и мягко закрывающейся двери.

Упаси нас от ошибки, попросил я про себя. Я направил молитву к небесам, но она застряла в стропилах, пойманная в паутине. Голоса дома приблизились к ней, заворковав от любопытства, и принялись передавать друг другу, как детвора – новую игрушку. Прежде чем я успел отругать их и попросить отпустить молитву к небесам, где ей и было место, вернулась Палома.

– Давай быстрее.

Я постарался, чтобы инструкции вышли краткими и ясными. Палома знала названия трав, но важно было понимать, какие из них нужно потолочь в ступке, сколько бульона сварить, какие симптомы проявятся у Марианы после приема лекарства. Я также написал, что судороги должны пройти в течение недели, но, если кровотечение продлится, они должны отправить за мной.

Лишь звук угля, царапающего бумагу, беспокоил нас. Я не заметил, как затихли голоса в стропилах – до тех пор, пока новый, на этот раз настоящий и живой, голос не нарушил покой кухни.

– В чем дело?

Мы с Паломой подпрыгнули и обернулись к двери.

Жена хозяина, Донья Каталина, стояла в дверном проеме, и зажженная свеча в ее руке освещала пугающе бледное лицо.

– Падре Андрес пришел обсудить болезнь моей матери, – выпалила Палома. – У нее слабое сердце, но из-за гордости она часто не принимает помощи, донья. Он наш родственник, так что…

Донья Каталина ворвалась в комнату, будто облако белого дыма, пеньюар обволакивал ее тело, как хитон – святого. Она сузила глаза и, заметив, что я что-то пишу, приблизилась.

Когда я сдвинул руку в тщетной попытке спрятать написанное, она вырвала бумагу. Даже в свете свечи было видно, как ее высокие и бледные скулы заливаются краской, пока она читает.

Донья Каталина положила лист и схватила Палому под руку с такой жестокостью, что я подскочил с места.

– Это для тебя?

– Нет! – одновременно крикнули мы с Паломой.

– Молчать, – выплюнула донья Каталина, обращаясь ко мне. – Убирайтесь из моего дома.

Я, сам того не осознавая, шагнул вперед, чтобы встать между кузиной и этой змеей, что обнажила клыки, готовая наброситься на нас.

– Отпустите ее. Это ее не касается.

Донья Каталина сделала шаг назад, подняв на ноги Палому и потащив ее за собой.

Она была высокого роста и без проблем устремила на меня свой убийственный взгляд.

– Достаточно. – Ее голос, тем не менее, был до страшного тихим. Палома дернулась, и длинные ногти доньи Каталины сильнее вонзились ей в кожу. – Ты не имеешь права возражать мне перед моими же слугами, так же, как и поощрять их к греху. Только приехав в это богом забытое место, я уже знала, что священник-метис принесет жителям порок, но я ожидала пьянств и распущенности. Этого я не ожидала.

– Я охраняю их здоровье и их души, донья, – лукаво ответил я. Задетая гордость вынудила меня, развязала мне язык. – Это нелегко, когда они страдают от рук своего же хозяина.

– Как ты смеешь говорить о моем муже в таком тоне!

– Отпустите ее! – рявкнул я.

– Ну уж нет, падре Андрес. – И тут ее лицо переменилось, непостоянное, похожее на дым. Злоба завладела нежными чертами ее лица, превращая красоту в нечто грубое. На губах заиграла ехидная улыбка. – Уходите. Или я сообщу падре Висенте, что вы не только посягнули на мою собственность, вы еще и распространяете сатанинские учения среди жителей.

Я лишился способности говорить.

Падре Висенте только и ждал повода, чтобы вынести мне приговор, и я только что предоставил ему все доказательства в письменном виде. Все те годы, что я боролся и скрывался, пойдут насмарку; уже лишенные моей бабушки, жители поселения лишатся и меня. Если Инквизиция смилостивится, после тщательного повторного образования меня переведут из Апана куда-то еще. Если же нет… Меня могут посадить в тюрьму. Могут пытать.

Быстрая, как змея в броске, Палома выдернула руку из хватки доньи Каталины. Она схватила лист бумаги и мешочек с травами и побежала через всю кухню.

– Не нужно! – крикнул я.

Но Палома уже бросила высушенные травы и бумагу в огонь. Тлеющие угли воспламенились, поглощая доказательства моей работы, как разгорающиеся щепки.

Даже если донья Каталина сдержит свое слово и расскажет падре Висенте, что я был на ее территории и намеревался сделать нечто неподобающее, ни у него, ни у инквизиторов не будет никаких доказательств, чтобы осудить меня. Через мгновение от них останутся лишь едкий запах сожженных трав и сажа.

Донья Каталина пересекла комнату и ударила Палому по лицу.

Я затаил дыхание. Палома намекала мне, что жена хозяина жестока и жители ее не любят. Она прямо заявила, что Ана Луиза ее ненавидит и готова на все, чтобы избавиться от ее цепких рук, захвативших власть над домом. И теперь я понял почему. Я понял, почему Палома так редко заговаривала о ней, почему Мариана дергалась от резких движений.

Я бросился и встал между ними. В груди пылала живая и голодная, словно пламя, ярость. Шкатулка, которую я держал запертой в груди, стала разрастаться, пока не ослабли крепления; щупальца того, что я там хранил, просочились наружу, жаром опаляя кожу.

– Не трогайте ее! – крикнул я.

Огонь подхватил мой крик и, облизав меня, стал поглощать тьму, что исходила изнутри. Тьма отразилась в глазах доньи Каталины, открывая путь в саму Преисподнюю. Я возненавидел ее. Возненавидел с такой злобой и жгучей силой, какой никогда не испытывал ни к одному живому существу.

– Тебе лучше уйти, – пробормотала мне Палома. Я взглянул на нее. Она держала руку у лица, в ее позе чувствовалась усталая покорность. – Иди.

Но я не мог оставить ее в руках этой женщины. Некоторые тлачикеро хлестали своих ослов с большим милосердием, чем было у доньи Каталины. В этом доме Палома была в опасности.

– Я отведу тебя к матери, – сказал я ей. – Идем.

– Стоять, – приказала донья Каталина. Я двинулся к двери, но Палома осталась на месте.

Она опустила голову, руки ее были сложены по бокам. Донья Каталина схватила ее за плечо и оттолкнула от меня. Палома не сопротивлялась, хотя ее косы взлетели от силы толчка.

Гнев угас в одно мгновение, будто меня окатили ведром холодной воды. Я потерял самообладание и поддался ненависти к донье Каталине, и теперь из-за этого пострадает Палома.

– Вон из моего дома, – зашипела донья Каталина. – И молитесь, чтобы я не доложила падре Висенте о вашем визите. – Глядя мне прямо в лицо, она продолжила: – Мое слово против вашего, падре. Как думаете, кому он поверит?

Нет чувства более горького, чем беспомощность. Я смотрел на то, как стойко держится моя кузина, как опущена ее гордая голова. В горле засаднило.

Донья Каталина заметила эту заминку. Она почуяла мой страх, мои сомнения и сожаления, ведь виной страданиям Паломы был я. Она нашла самую уязвимую часть в моем теле и нанесла последний удар:

– Я изгоняю вас из Сан-Исидро, – холодно произнесла она. – Если я когда-либо узнаю, что вы были тут против моей воли, или услышу, что вы распространяли индейские суеверия, я сдам Палому Инквизиции.

Самодовольство в ее голосе поражало так, будто она и правда меня ударила.

– Иди, Андрес, – попросила Палома. – Просто уходи.

Ошеломленный, я отступил в темный сад за кухней, развернулся на пятках и пошел прочь. Я причинил Паломе боль и больше никак не смогу защитить ее. Не смогу исправить тот ущерб, что нанес.

Я пытался поступить как Тити, но потерпел неудачу. Я подверг Палому опасности. Я не помог Мариане. Я всех их подвел.

Накрапывающий дождь бил по моим горящим щекам, будто лед, и перемешивался со слезами ярости. Как раз в тот момент, когда я вышел из кухни, во дворе показалась фигура в капюшоне. Донья Хуана, дочь старого Солорсано, откинула капюшон своего плаща и хмуро посмотрела на меня сквозь дождь.

– Вильялобос? – спросила она с искренним удивлением. Услышав свою фамилию, я почувствовал сильную боль. Так дон Солорсано звал моего отца, когда тот работал на асьенде. Так обращались ко мне и к моим братьям. Мальчишка Вильялобос. Будто мы не представляли собой ничего, кроме напоминания, что рабочий-испанец обесчестил служанку с асьенды и женился на ней по приказу. Эта фамилия была свежим и болезненным шрамом, оставшимся от креолов, захвативших эту землю, – и в такие моменты мне хотелось содрать его со своего тела, как плоть, чтобы сжечь. – Что ты делаешь здесь в такой поздний час?

Я скорее почувствовал, чем увидел, как Хуана окинула меня оценивающим взглядом – от нахмуренных бровей до сжатых в кулаки рук.

Моя семья жила на этой земле дольше, чем Солорсано находились в Новой Испании. И быть изгнанным из собственного дома, получить запрет и не иметь возможности связаться с семьей…

Я прошел мимо Хуаны, оставив ее вопрос без ответа. У меня не было терпения ни для одного Солорсано. Не сегодня. Не тогда, когда ненависть разрывала мне ребра, пока я шел сквозь ночь.

Ненависть к Солорсано, к донье Каталине. К самому себе за то, что подверг Палому опасности.

Она не может находиться здесь. Не с этими чудовищами.

Я найду путь к ней, к этому месту – даже если это будет последним, что я сделаю в своей жизни. Ни один Солорсано не встанет у меня на пути. Горе превратило эту мысль в раскаленную молитву, отпечатавшуюся на моих костях обещанием.

Господь, помоги мне вернуться.

26

Беатрис

Настоящее время


Мы с Паломой ждали в кабинете у спальни, пока там находилось такое количество людей, какое эта комната не видывала до сегодняшнего дня: Падре Андрес, Хосе Мендоса и каудильо Викториано Роман – местный военный офицер, назначенный следить за порядком в районе Тулансинго. Он со своими людьми прибыл с удивительной быстротой, учитывая время, в которое за ними послали. Люди Романа сейчас обходили территорию в поисках преступников.

Мы послали и за врачом, но его не было в городе. Его супруга сообщила гонцу, что он находится в почти дне дороги отсюда, в асьенде Алькантарилья. Он уехал навестить беременную дочь землевладельца, подхватившую лихорадку, и вернется, как только сможет.

Палома стояла в дверном проеме. По ее настоянию я переоделась в подобающую одежду, но волосы оставила нетронутыми. Я не надела ни чулок, ни туфель, и теперь ступни, покрытые растрескавшейся грязью со двора, пачкали ковер.

– Донья Солорсано, – Роман позвал меня из спальни.

Я испуганно подняла голову. Палома озабоченно нахмурила брови и прошептала:

– Они вас зовут.

Я знала. И все же застыла в нерешительности. Я не хотела проходить сквозь дверь, ведущую в спальню, но так было нужно.

Я проглотила ужас, стоящий в горле, и шагнула в комнату.

Андрес с Хосе Мендосой стояли ближе к двери, около моего трюмо. Роман стоял на противоположной стороне комнаты, прямо напротив них. Грубым и властным жестом он указал на стену.

– Вы обычно открываете это окно на ночь, донья?

Я должна была смотреть на него. Я старалась изо всех сил. Но против своей воли, словно по вине силы притяжения или от тяжести ужаса, мой взгляд упал на кровать.

Родольфо лежал на спине, закутанный в простыни. Лицо его было бледным, открытые глаза со стеклянным, замершим взглядом – расширены от ужаса, как у Аны Луизы. Как и Ана Луиза, Родольфо был мертв.

На этом сходства заканчивались.

Кровь пропитала его сорочку и простыни, жутко-черные в утреннем свете. Кровь расползлась до изголовья кровати и пролилась на пол. Ею была перепачкана даже оштукатуренная стена под окном, где стоял Роман, ожидая моего ответа.

Горло Родольфо было перерезано от уха до уха, как у овцы после убоя. Красные края разреза в свете выглядели неподобающе, но я не могла отвести взгляда.

Не могла.

Даже когда Родольфо по-птичьи резко повернул голову, и его глаза забегали по комнате, осматривая ее, после чего остановились на мне. Его прекрасные бронзовые волосы откинулись на подушку, когда невидимая нить, будто привязанная к его грудной клетке, потянула его так, что спина выгнулась.

Он не отрывал от меня взгляда, но глаза его были невидящими. Стеклянными и пустыми.

Затем он заговорил.

Или скорее что-то оживило его губы, двигающиеся скованно и мучительно. Голос, исходивший от него, не принадлежал ни ему, ни какому-либо другому мужчине. Это был женский голос, голос молодой девушки, наполненный злобой.

– Отвечай ему, дрянь.

В ушах зазвенела тишина. Я оторвала взгляд от Родольфо и, ошеломленная, посмотрела на Андреса. На Хосе Мендосу. На Романа. Все они ждали от меня ответа.

Они не слышали голоса, исходящего от Родольфо. Они не видели, как резко дернулась его голова и как задвигались концы пореза у шеи, превращаясь в рот огромного чудовища.

– Отвечай!

Я снова посмотрела на Родольфо. Этот голос… Эти движения, похожие на судорогу рывки, искажающие мертвое, холодное лицо моего мужа…

– Расскажи ему правду!

В глазах начало темнеть.

Словно вдалеке я услышала, как кто-то говорит: «Она сейчас потеряет сознание». Андрес, стоящий рядом, взял меня под руку и вывел из комнаты.

– Расскажи ему правду!

Больше никто не слышал этого голоса. Никто не видел происходящего прямо перед их глазами в холодном свете утра.

Именно Палома помогла мне спуститься и как можно быстрее вывела на улицу. Я упала на колени, и меня вырвало в клумбу с мертвыми цветами, стоящую у ступеней. Палома села рядом.

Я отплевывалась, пока кислота жгла мне нос и глаза. Палома достала из потайного кармана носовой платок и вытерла мне лицо, сама она в этот момент оставалась спокойной и мрачной. Затем она провела меня к ступеням и усадила рядом с собой, крепко держа за руку.

– Прости, – сказала я, сжимая платок.

Палома отпустила мою руку и погладила по спине.

Значит, теперь вы одна из нас. Значит, вы застряли в Сан-Исидро, как все мы.

Но больше всего на свете мне хотелось оказаться как можно дальше от Сан-Исидро. Я хотела вернуться в столицу, хотела обжигать руки и гордость горячей водой, стирая грязное исподнее тети Фернанды. По крайней мере, мама была бы рядом. По крайней мере, я бы крепко спала. По крайней мере, когда люди умирали, они оставались бы мертвыми.

Глаза наполнились слезами. Как я презирала маму, настаивающую на том, что замуж нужно выходить по любви! Как уверена я была в своей правоте, считая, что лучше быть практичной и пожертвовать любовью, какая была у мамы с папой, ради загородного поместья и обеспеченности!

Но что принесла мне моя жертва? Асьенду Сан-Исидро. Сумасшествие и пытки. Это место никогда бы не стало домом для моей матери, как бы сильно я ни старалась все исправить и сколько бы фарфора и стекла ни заказывала из столицы. Сколько бы обрядов изгнания ни пыталась провести, чтобы вытащить зло из самого основания этого дома. Мама никогда бы не высадила в этом саду ни цветов, ни апельсиновых деревьев, ни оливок, которые землевладельцы обсуждали за ужином и хотели разместить у себя в поместьях. Никогда бы не разводила тут райских птиц.

Это место было проклято.

Оно никогда не станет домом.

Ни мне. Ни ей.

– Я хочу уехать, – прошептала я, держась руками за голову. – Уехать и никогда не возвращаться.

Палома продолжила гладить мне спину.

– И куда вы отправитесь?

– Мне некуда идти. – Нахлынувшее осознание вонзилось в мою грудь, будто мачете тлачикеро – в сердцевину агавы. Один-единственный удар, отсекающий часть, о существовании которой я даже не подозревала. Отсекающий призрачную надежду, будто я смогу убедить маму в том, что в конце концов все будет в порядке.

– Вы уверены, что семья вас не примет? – мягко спросила Палома.

Я покачала головой. Мама не отвечала даже на мои письма, что уж говорить обо мне самой. Возможно, Палома приняла это за «нет», потому что она продолжила говорить, и ее слова были успокаивающими. Быть может, нежный и притягивающий голос Андреса был не следствием его дара, а скорее отличительной чертой их семьи.

– Когда все рушится, у нас остается только семья, – сказала она. – Я рада, что Андрес здесь. Знаете… Его так долго не было рядом.

Прошло мгновение, тяжелое от невысказанных слов. Я жалобно всхлипнула и вытерла нос платком.

– Хорошо, что вы его вернули. Он нам нужен.

– Я знаю. – Из-за слез я говорила в нос.

– Этим поступком вы заработали себе уважение среди народа, – добавила Палома. – Его не так-то просто получить. Мы не сильно любили Солорсано, и особенно жен, которых они привозили из столицы. Тем более последняя изгнала Андреса.

– Почему его изгнали? – спросила я, благодарная за возможность отвлечься. Все что угодно, только бы не думать, как мама отвергает письмо за письмом.

Палома бросила взгляд на сад. Туман рассеялся, но день был серым, и в таком свете клумбы выглядели особенно безжизненными и заброшенными.

Несмотря на то что она была служанкой, а я – женой хозяина, это совсем не означало, что я имею больше прав допытывать ее, чем она меня. В любое другое время я бы не стала настаивать. Я бы с уважением отнеслась к печали, которая так очевидно нависла над ней. Но чувство глубоко внутри, возможно, ужас или страх подсказали мне, что я обязана это знать.

– Что произошло?

Палома сделала глубокий вдох через нос, и ее прорвало.

– Помните, я сказала вам, как хозяин, по слухам, насилует девушек, которые работают в доме? Я солгала. Это случилось с моей подругой Марианой, и она рассказала мне об этом. Позже оказалось, что она ждет ребенка. Она была в ужасе, и я попросила Андреса о помощи. У Тити… то есть у нашей бабушки, были всякие средства, и я знала, что она научила его готовить одно для избавления от нежеланной беременности. Андрес тогда только вернулся из Гвадалахары. Думаю, там он столкнулся с Инквизицией. Он боялся, но я подтолкнула его. Донья Каталина увидела, как он передает мне лекарство. Она стала угрожать ему и затем изгнала. А потом ополчилась на меня. – Палома едва переводила дыхание, так как говорила очень быстро. – Мы прикрываем друг друга. Только так мы можем выжить. Но я… – Ее дыхание сбилось, в остекленевших от слез глазах отражался серый утренний свет. – Донья Каталина была жестокой. Она сказала, что не потерпит внебрачных детей, и била меня до тех пор, пока я не призналась, для кого было то лекарство. Мариана бы так не поступила. Мариана была сильнее меня. Но я сдалась, а через неделю Мариана умерла. Донья Каталина приказала ей расставить канделябры на балках в столовой, хотя мы никогда не устраивали приемы, и той комнатой никто не пользовался. Только донья Каталина была там, когда Мариана упала… – Ее голос сорвался. – Это она ее убила, я уверена, и это все моя вина.

Палома разрыдалась и прижалась ко мне. Я обвила рукой ее плечи и крепко обняла. Тучи так и не разошлись, но небо уже светлело. Я подняла голову. Мне хотелось, чтобы небеса унесли нас отсюда. Мне хотелось поднять Палому и забрать ее с собой – куда угодно, только бы не быть здесь.

Но идти было некуда. Негде было просить помощи. Негде искать покоя.

Постепенно дыхание Паломы выровнялось. Она фыркнула и прошептала:

– Эта стерва получила по заслугам.

– Я думала, она умерла от тифа, – медленно проговорила я. Голос звучал отстраненно, будто бы повторяя слова тети Фернанды, которые она однажды заговорщически прошептала за моей спиной.

Палома подняла голову.

– Кто станет замуровывать человека, который умер от тифа, в стене?! – прокричала она.

Хуана, Хуана…

Из разрушенной стены в северном крыле мне ухмылялся скелет. Он издевался надо мной – слишком широкая улыбка и скрученная, сломанная шея. Я вспомнила, как Хуана насмехалась надо мной, когда я нашла тело, замурованное в стене, и как она толкнула меня обратно в холодную темноту северного крыла.

Как пожелаете, донья Беатрис. Ваше слово закон.

Хуана ненавидела меня, ведь я ставила под угрозу ее влияние. Я вышла замуж за ее брата и стала своего рода проверкой ее власти над королевством Сан-Исидро. Она наверняка ненавидела Марию Каталину по той же самой причине, ведь та тоже представляла собой Родольфо. Свидетельствовала о том, что жизнь Хуаны, полная привилегий и свободы, всего лишь ложь. Что в мгновение ее можно лишить всего.

Ведь Хуана была внебрачным ребенком.

Родольфо сохранил этот секрет. Из неуместной преданности то ли своей, то ли ее гордости, он не проговорился об этом ни душе. Даже мне. И как только он стал угрожать, что Хуана получит по заслугам, что он лишит ее наследства…

Родольфо убил не дом. Он умер не так, как Ана Луиза, нет. Он никогда не чувствовал холода, ему не являлись видения, и он не слышал многоголосого смеха, потому что дому – Марии Каталине – нравился Родольфо.

Но Хуана?

Хуана убила его.

Она наверняка убила и Марию Каталину по той же причине. Она замуровала ее в стене, скрыв доказательства своего преступления, а затем продемонстрировала брату могилу за капеллой.

Из-за ворот послышались крики и быстрые шаги.

Мы с Паломой выглянули и увидели, как в проеме показалась Хуана в сопровождении двух солдат Романа.

– Вот она! – крикнула Хуана охрипшим от рыданий голосом. Она являла собой чистое страдание – необузданные, грязные волосы и заплаканное лицо. Мужчины бросились к нам с Паломой.

Мир словно замедлился и затих, когда я все осознала.

Так вот почему каудильо со своей свитой прибыли так быстро: они уже были в пути. Хуана послала за ними.

Палома вскрикнула и вскочила на ноги. Но куда нам было бежать?

Остановившись, Хуана запуталась в чистых юбках своего рабочего платья. Она подняла палец и указала на меня.

Я приросла к полу. Палома схватила меня за руку и попыталась поднять на ноги. И когда Хуана встретилась со мной взглядом, я похолодела: в ее глазах была такая жестокость, что меня будто пронзили штыком.

Она все это спланировала.

– Вот мерзавка, которая убила моего брата!

27

Андрес

Я мерил шагами маленькую гостиную в доме Хосе Мендосы. И хотя пространство у очага не превышало четырех шагов, я совершал свое шествие снова и снова, раз за разом – с таким отчаянием и упорством, будто оно могло разрешить наши проблемы.

Мендоса с Паломой сидели на деревянных стульях у стола и наблюдали, как я стираю шагами плитку. Они обменялись взглядами, которые я не смог разобрать. Эти двое хорошо понимали друг друга. Палома не только подружилась с дочерями рабочего, она еще и стала его протеже во всех смыслах, кроме звания, когда хозяин был в столице. Я был рад, что Мендоса предложил Паломе пожить у него, ведь она все еще не оправилась после внезапной смерти тети Аны Луизы, и оставаться в доме одна не могла. Я обратился к нему за его стойкостью и мудростью теперь, когда весь мир перевернулся с ног на голову.

Донья Хуана обвинила Беатрис в убийстве Родольфо, и Беатрис поместили под домашний арест. Каудильо Викториано Роман отдал Хуане ключи от дома и отправился в Апан, а два его подчиненных остались стоять на страже. По его словам, необходимо было проверить состояние темниц. Во время войны небольшая тюрьма на окраине Апана была не больше чем перевалочным пунктом для захваченных повстанцев, – мужчины проводили под той крышей всего несколько часов, а затем их вытаскивали из клеток и на рассвете расстреливали у оштукатуренных стен. Сейчас же в тюрьме обитали городские пьяницы, а иногда и бандиты; очевидно, помещать к ним человека из высшего класса было бы неуместно. Даже если этого человека обвинили в убийстве.

Услышав это, я почувствовал, как ярость заполняет меня. Действительно неуместными здесь были только чудовищные обвинения в адрес невинной женщины.

– Она этого не совершала, – в пятый раз повторил я. – Она провела всю ночь в часовне. Я знаю. Я был с ней. – На этих словах Мендоса с Паломой снова обменялись укоризненными взглядами. Я прекратил шагать и развернулся, чтобы посмотреть на них со всей праведностью, какую мог изобразить, – навык этот развивался и совершенствовался всеми представителями духовенства. И я учился у лучших. – Мы молились. Она сбежала из дома, вся в слезах, так что мы молились. Ночь напролет. И потом, по словам Паломы, вернулись в дом на рассвете. Она нас видела.

Мендоса положил шляпу на стол между ним и Паломой и провел рукой по обветренному лицу.

– Я верю вам, падре. – Было так странно слышать, как он зовет меня «падре». Мендоса был суровым, но не злым – детей из поселения, к которым он чувствовал привязанность, он звал malcriados[42]. Все время до того, как отправиться в семинарию, я был для него простым chamaco[43]. И в глубине души я все еще надеялся, что он будет обращаться ко мне именно так. – Но разве она не могла убить его до того, как пришла в капеллу?

Я подавил дрожь, вспомнив сцену, развернувшуюся в спальне.

– Вы ведь видели, сколько там крови. Беатрис бы испачкалась с ног до головы. А она была в белом! – воскликнул я. – В белой ночной сорочке. На ней осталась грязь со двора, но крови не было. Палома видела. Ты же помогала ей переодеться, когда Мендоса отправился в город? – Нетерпеливый, я продолжил, не дожидаясь ответа: – Если кто-то из нас сможет пробраться мимо людей Романа и достать сорочку, ее можно будет использовать как доказательство невиновности Беатрис!

– Падре. – Мендоса потер виски. – Это не изменит того, что уже случилось.

– Как вы можете такое говорить? – Я обещал уберечь Беатрис, и я не остановлюсь, пока не добьюсь этого. Тьма, закованная глубоко в моей груди, загудела в знак согласия, натягивая цепи. – Вы сказали, что видели, как ночью кто-то выбегает из дома. Я не видел на ней крови, был рядом с ней всю ночь, а утром провел до дома. У нас есть свидетели! У нас есть доказательства!

Мендоса покачал головой и сказал:

– Но это наше слово против слова доньи Хуаны. И простите меня, падре, но в их глазах… ваше заявление стоит того же, что и наше.

В их глазах. Глаза каудильо, глаза судьи, глаза землевладельцев… Они пристально глядели на меня, изучали меня, мою кузину, моих друзей. Изучали, кто мы такие. Что из себя представляем. Деление на касты, разумеется, уже отменили, но суды за пределами столицы вели дела как и прежде: по закону, слово креола – к примеру, Хуаны – стоило двух заявлений индейцев. Слово рабочих с асьенды против их господина? Не стоило ничего. Слово курата-метиса из низших слоев, вроде меня? Не имело достаточно веса.

– Я все равно не сдамся, – заявил я, но мысли мои уплывали к Хуане. Она не стала дожидаться других доказательств… Очевидно, она решила воспользоваться ситуацией и избавиться от Беатрис.

Или она все это подстроила?

Отродье – так ее вчера назвал Родольфо. Он грозился отречься от Хуаны. Теперь же он был мертв. И женщину, которая могла унаследовать его имение, обвиняли в его убийстве. Кому же тогда выгодно кровопролитие в Сан-Исидро?

– Вы знали, что Хуана внебрачный ребенок? – внезапно спросил я Мендосу. Палома ахнула. Мендоса поднял голову, широко раскрыв глаза.

– Прошу прощения, падре. Какого черта?!

– Я слышал, как вчера они с Родольфо говорили об этом.

– Когда? – спросила Палома. – Я этого не застала.

– Около зеленой гостиной, после ужина, – объяснил я. – Ты, наверное, уже ушла. Он обозвал ее отродьем, кричал, чтобы не смела считать его отца своим. А потом пригрозил, что ей не достанется ничего из собственности старика Солорсано, если она не начнет вести себя подобающе. А теперь… – Я оборвал себя на полуслове.

Над комнатой, будто саван, повисла тишина.

Мендоса тихо выругался.

– Значит, мы поступим так же, – твердо и уверенно решила Палома. – Пригрозим ей. Заставим отозвать свое обвинение, не то ты расскажешь всем землевладельцам, что она внебрачный ребенок. Наверняка где-то найдутся кузены, которые с удовольствием отберут у нее землю.

– Неплохая идея, Паломита, – похвалил Мендоса. – Но вам нужны доказательства, а единственный человек, который знал правду, мертв. Если б только я порылся в документах старика Солорсано…

Да простит нас Господь, подумал я, потирая рукой подбородок. Разговоры об угрозах, внебрачных детях и воровстве документов у мертвых людей…

– Они все должны быть в доме, – сказал я.

– Черт, – выпалила Палома и притворилась, будто не видит моего укоряющего взгляда.

– Я пойду в дом ночью, – заявил я. – Отыщу документы и останусь там до рассвета.

– Ты с ума сошел, chamaco? – вскрикнул Мендоса. – В этот дом! – Он перекрестился.

– Я не оставлю донью Беатрис одну после наступления ночи.

Объяснять почему нужды не было. Я видел, как жители поселения обходят дом стороной. Они чувствовали. Они знали. Они осеняли себя крестным знамением при одном только упоминании этого дома, и среди них ходили разговоры, что деньги, война и отсутствие гостей и семьи были не единственными причинами, почему Хуана забросила дом. Они знали, что с ней что-то произошло: Хуана всегда была строптивой, едва не до безрассудства, теперь же в ней присутствовала некая дикость, свидетельствующая, что внутри ее что-то пошатнулось.

Она могла слышать голоса. Возможно, ей являлись видения. Я понял это по тому, как она выпивала за ужином. Мой отец пил так же, когда начал слышать голоса.

Жестокость доньи Каталины была заточена в самих стропилах этого дома, вплетенная ненавистью в его стены. Все ее естество представляло собой скверну, и дом гноился и разлагался изнутри. Она отравляла само основание и распространялась, как болезнь. То, что исходило из стен дома, напоминало бурю – надвигающуюся, становящуюся все сильнее и ядовитее. И когда все это оказалось на свободе… дом мог нанести вред любому.

– Я боюсь… – Вдох и резкий выдох. – Боюсь, что дом попытается убить донью Беатрис.

– И правильно, что ты боишься, – сказала Палома. – Но ты кое о чем забываешь.

– О чем же?

Она невозмутимо посмотрела мне прямо в глаза, и рот ее принял мрачные очертания.

– Хуана может убить ее первой.

28

Беатрис

Пока тело Родольфо выносили из спальни, мне связали руки и заперли в кладовой. Я осела на пол, подтянула колени к груди и стала раскачиваться взад-вперед в темноте. Голод разъедал живот: я весь день не ела и не пила, если не считать чашу воды, которую Андрес предложил мне в капелле. От голода у меня кружилась голова и дрожали руки. Дом обвился вокруг меня со всей нежностью, какую могла иметь гремучая змея. Его зловонное дыхание опалило мне руки и обернулось вокруг шеи. Слишком близко. Слишком тесно.

В разум вторглись видения. Поначалу они пробирались внутрь, подобно рукам, раздвигающим занавес: назойливые и цепкие, их была дюжина или даже больше; их ритм казался непредсказуемым, как та тысяча кулаков, обрушившихся на мою дверь. Но добраться до меня у них не вышло из-за плотной ткани. Тогда руки превратились в когти, длинные когти цвета плоти. Они разрезали занавес, отделяющий меня от них, и раскромсали мою защиту на мелкие кусочки. Когти впились в мою плоть, проталкивая в разум видения, которые мне не принадлежали.

Надо мной нависла Хуана. Белое, как калавера[44], лицо. Неслышные шаги, будто из мрака вот-вот появится пума. Запах алкоголя, обжигающий ноздри. Ровный стук дождя по крыше. Клубы дыма, меркнущее лицо Хуаны. Я чувствовала, что окружена ею, заперта в ловушке. Я знала, что она меня недолюбливает и даже держит на меня обиду, и прошлой ночью мы сильно повздорили, но все это…

Блеск стали в темноте. Один раз, второй. Снова. Боль, расцветающая в горле, в груди. Резкое жуткое головокружение. Ощущение падения, тошнотворный треск. Темнота, нарушаемая лишь раскатами грома и стуком дождя.

Я попыталась вытолкнуть их. Это не мои воспоминания. Их металлический привкус отдавал чьим-то страхом. Прогоните ее, приказывал мне Андрес. Но когти, принадлежащие дому, держали меня слишком крепко, и их острые кончики утопали в плоти моего горла. Они раскалывали хрупкую оболочку моего разума и проникали все глубже, глубже, глубже…

Сквозь мрак прорвался голос Аны Луизы.

Ты поторопилась, Хуана, сказала она. Мы так не договаривались.

Размытая, она приблизилась ко мне; отвращение прорезало каждую черточку ее лица.

Она меня презирала, я знала.

Мы не сможем копать во время паводка, сказала она. Это невозможно.

Где мы ее спрячем?

В темноте проявилась Хуана. Бронзовый ореол волос, ярко-красные брызги на одной щеке.

В обвалившейся стене в северном крыле, сказала она, ее голос был ровным и решительным. Я сегодня ею занималась, добавила она. Раствор еще влажный.

Отдаленно я увидела, как Ана Луиза отрывисто кивает, и услышала ее голос, но не смогла разобрать слов. Я падала, падала…

Я ударилась о камень. Меня тащили двое людей: один из них держал меня за руки, каменная плитка оставляла ссадины на щеках.

Тяжелое дыхание; скрежет кирпича о кирпич. Кирпич о кирпич, кирпич о кирпич…

Хуана, Хуана. Я знаю, кто ты такая, Хуана. Я знаю, что ты убила Родольфо, Хуана. Я разорву тебе глотку зубами.

Раздавлю тебя, как яйцо. Перемелю твои жалкие кости во рту. Разорву твою плоть в клочья. Хуана, Хуана…

Я раскачивалась взад-вперед и беззвучно всхлипывала. Я бредила. Теряла рассудок при свете дня. А когда тени станут длиннее, когда сядет солнце… Я не знала, хватит ли мне сил пережить еще одну ночь в этом доме.

Сквозь мрак доносились голоса. Мужские. Настоящие голоса, принадлежащие смертным, с повышающимися и понижающимися интонациями, с раздающимся и затихающим эхом.

И голос Хуаны.

Внезапный поток света ослепил меня. Я испуганно отпрянула от него.

Не в силах сохранить равновесие из-за связанных рук, я едва не упала. Люди каудильо распахнули дверь. Один схватил меня за связанные руки и поднял на ноги. Если они и увидели мое заплаканное лицо и то, как я дрожала от безумия, то виду не подали. Они вели меня по коридору, все ближе и ближе к леденящему северному крылу. Сердце колотилось о ребра. Боже мой, если они ведут меня туда, я лучше попрошу пристрелить меня прямо тут. Я не смогу встретиться с этим холодом и вспышками красного лицом к лицу…

Мужчины свернули к лестнице.

Я уперлась, но они потянули меня за собой; в руках и плечах отдалась тупая боль.

– Куда вы меня ведете? – спросила я, но ответа не получила. Вскоре я сама обо всем догадалась: у двери в кабинет стояла Хуана. Она держала в руке мою связку ключей и нетерпеливо постукивала ногой.

– Ты знаешь, что я этого не делала!

– Достаточно с вас, – произнесла она. – Я больше не потерплю оскорблений памяти моего брата.

Хуана сделала вид, будто вытирает слезы у глаз, и повернулась к людям каудильо.

– Она помешалась, видите? – проговорила она таким сладким голосом, что я бы не поверила, что это слова Хуаны, если б не видела, как двигаются ее губы. – Спросите падре Висенте, он подтвердит. Она считает, дом одержим злым духом.

Неужели они верили этому спектаклю? Разве они не знали Хуану Солорсано? Она никак не могла быть жертвой. Она была гнилью, такой же гнилью, как и зло, очерняющее этот дом.

– Лучше отойдите, донья Хуана, – попросил один из мужчин с беспокойством в голосе.

Хуана подчинилась и отошла, заправив за ухо прядь волос. Волосы у нее были грязные, в отличие от одежды…

И хотя дверь в спальню была закрыта, я чувствовала запах забитой плоти. Мысленным взором я видела лишь одно: кровь. Пятна на полу и на стенах. На простынях. В комнате находились мои курильницы и свечи, без которых ночью просто не обойтись, но мне не хватало смелости войти. Я отвернула лицо, боясь, что меня снова стошнит.

Хуана была чудовищем. Позолоченным чудовищем с моими ключами, блаженно взирающим на меня, пока люди каудильо выходили из комнаты.

Я не сводила с нее глаз, пока не захлопнулась дверь, и представляла ее, всю покрытую красным, представляла, как кровь Родольфо стекает по ее лицу и пачкает одежду. Мне хотелось закричать.

Бах.

Я вздрогнула. Язычок замка щелкнул и закрылся. Зазвенели ключи, было слышно, как по лестнице кто-то спускается.

Я осталась одна.

На столе стояла тарелка с холодными тортильяс. Живот заурчал. Но что, если они отравлены? Я не сомневалась в Хуане… Я посмотрела на еду. Даже если с ней все в порядке, я не выносила мысли о том, чтобы съесть хоть что-то, когда находилась так близко к месту, где умер Родольфо. Не тогда, когда в воздухе все еще висел запах крови, проникающий из соседней комнаты.

Я перешла в дальнюю часть кабинета, подальше от двери и спальни. Ковер под ногами оказался влажным. Сегодня утром такого не было – я тоже ходила босиком и наверняка бы почувствовала влагу.

Я прищурилась и подняла глаза к потолку. Дело в протекающей крыше? Если это так, дыра должна быть значительной: ковер весь промок, а пол с одной стороны был темным и скользким от…

Я сделала вдох и поморщилась от того, каким сильным был запах. Алкоголь. Он напомнил мне о той ночи, когда мы с Хуаной пили мескаль, а затем я проснулась с ужасной головной болью и пониманием, что с домом что-то не так.

О, как давно это было.

Я нахмурилась. Родольфо не пил мескаль, насколько я знала – хотя опять же я не знала.

И уже никогда не узнаю.

Ведь Родольфо ушел.

Осознавать это было странно. Я не понимала этого ни утром, когда нашла его, ни в течение всего дня. Если судить по свету, проникающему из окон, выходящих на запад, был поздний вечер. Прошло много часов. И все же…

Родольфо был мертв.

Я заботилась о нем, когда мы встретились. Я жаждала его и все, чем он обладал. В последние недели эта жажда сменилась страхом и отвращением, ведь я узнала о его жестокости и двуличии. Но Родольфо умер. Как умерла и моя мечта о доме.

Что ждет меня теперь? Тюрьма? Сумасшедший дом? Казнь за предположительно совершенное преступление? От этой мысли сердцебиение участилось. От паров разлитого алкоголя у меня кружилась голова, но по крайней мере так я не чувствовала запаха смерти Родольфо.

То, как поднялась его грудь, как повернулась голова, как задвигались губы и остекленевшие глаза… все это отпечаталось у меня в памяти, осталось выжженным, хуже любого кошмара. И то, как Андрес с каудильо и Хосе Мендосой смотрели на меня и совершенно ничего не видели и не слышали.

Расскажи ему правду. Сдавленный голос.

Правда заключалась в том, что Хуана убила Родольфо. Хуана убивала любого, кто вставал у нее на пути. И она победила. Благодаря своим крокодиловым слезам и власти, доступной дочери землевладельца, она победила. Она сказала людям Романа, что я сошла с ума.

Правда заключалась в том, что я сошла с ума.

Андрес пришел слишком поздно. Дом пробрался в мой разум и разбил его, как фарфор, еще до того, как я узнала о существовании Андреса. До того, как я узнала, что ведун может очистить дом от зла.

Прогнать ее.

Но я не могла, не сейчас. Быть может, я уже никогда не смогу. Я была уязвима, обречена и повержена с той самой ночи, когда впервые увидела вспышку красного в темноте. Дом распознал во мне добычу в тот самый момент, как я переступила его порог, и сейчас он поглотит меня.

Подняв глаза, я увидела на стене карту отца. Я повесила ее над столом несколько недель назад, в день, когда Родольфо отправился в столицу. Я была так озабочена северным крылом и зеленой гостиной, что совсем забыла об этой комнате – после того дня, как обнаружила там свои шелка, покрытые кровью. Это был единственный раз, когда мы с Хуаной проводили время вместе. Очевидно, этого оказалось достаточно, чтобы она поняла, что от меня нужно избавиться.