– Маму… Прошу, прости свою маму…
Лезвие беспощадно сверкнуло, рассекая ей горло.
Кикуно Куондзи пошатнулась и, все ещё издавая звук, похожий на свист ветра, и обливаясь кровью, хлеставшей из перерезанных артерий, начала падать в мою сторону. Осознав наконец, что произошло, я обхватил ее руками, не дав упасть на землю.
Я слышал прерывающийся свист покидавшего ее дыхания.
В то самое мгновение, когда она попыталась стать настоящей матерью, настоятельница про́клятого дома Куондзи скончалась на моих руках.
Я поднял глаза.
Рёко смеялась.
– Глупая женщина. Дом Куондзи не нуждается в такой глупой матери.
– Рё… Рёко-сан… – Собрав все свои силы, все, что я смог наконец сделать, – это лишь назвать ее по имени.
– Не знаю, что сказал тебе этот болтливый оммёдзи, но я сейчас – это настоящая я, Рёко Куондзи. Если будешь стоять у меня на пути, я и тебя не пощажу. Отойди в сторону.
– Я… я…
Раздался оглушительный грохот. Дверь со стороны библиотеки слетела с петель. В запретную маленькую комнату ввалились несколько полицейских. Позади них был Кёгокудо.
– Рёко-сан! Оставьте этого ребенка. К сожалению, вы не сможете его убить. Чтобы убить ребенка, вам необходим этот камень, не так ли? – Растолкав полицейских, Кёгокудо вошел в комнату и, взяв с письменного стола тот самый камень, приподнял его на ладони. – Это традиция семьи Куондзи.
– Традиции создаю я.
Сказав так, Рёко прижала к младенцу большой скальпель, покрытый кровью ее матери.
– Стой!
Со стороны нового здания подбежали еще трое полицейских. В руках они сжимали пистолеты.
– Ваши наглые попытки вмешаться напрасны. Вам никогда не понять…
На лице Рёко, походившем на маску театра Но, возникла слабая ускользающая улыбка. Она развернулась в направлении нового здания – в точности как птица, меняющая направление в полете.
– Рёко-сан! Это бессмысленно! Здесь полиция!
Движением, нисколько не походившим на человеческое, с нечеловеческой стремительностью Рёко бросилась на одного из полицейских. Еще одного, не ожидавшего нападения и на мгновение растерявшегося, она полоснула скальпелем по лицу. Офицер, закричав от боли, схватился руками за лицо и присел на корточки. Оставшийся с испуганным видом поднял пистолет, готовый выстрелить.
– Не стреляй! У нее младенец!
Это был голос Кибы.
Он и еще несколько полицейских обогнули сад, располагавшийся за домом.
Отшвырнув в сторону последнего полицейского, на мгновение заколебавшегося от яростного окрика Кибы, Рёко скрылась в темноте.
Я бросился вслед за ней.
– …той ночью – я ждала тебя.
– …пожалуйста, спаси… меня.
– …я сейчас – это настоящая я.
…Минус 025
Счет продолжается…
Настоящая ты – кто это?
Что мне делать?
Два солдата на посту у восточного входа в аэропорт наблюдали, как огромный лайнер вырулил на взлетную полосу, набирая скорость. Его огни замигали оранжевым и зеленым в темноте, и вой его моторов больно ударял по барабанным перепонкам.
Что я тебе сделал?
– Он летит. Господи, он летит.
– Куда? – спросил другой.
Что я натворил?
Они смотрели на темный силуэт, отделявшийся от земли. Его моторы издавали странный тихий звук, похожий на звук артподготовки холодным утром. Он круто поднялся в высоту, такой же реальный, как кусок масла на тарелке, и одновременно невероятный в своем полете.
– Думаешь, у него есть эта штука?
Боковой порыв ветра обрушил на меня стену дождя. Рёко пробежала ее насквозь, крепко прижимая к груди младенца, и вбежала в новое здание. Киба и его полицейские буквально дышали мне в спину. Я бежал. Из-за дождя впереди ничего не было видно. Ноги вязли в грязи.
– Черт возьми, откуда я знаю?
Тьма есть не только там, где отсутствует свет. Разве тьма – не повсюду? Нет места, которого она не достигла бы. Доказательством этого было то, что я в тот момент не осознавал даже собственной формы. Дождь, теплый, как кровь, окутывал все мое тело, и я не вполне понимал, где заканчиваюсь я, а где начинаются струи дождя.
Рев мотора доносился до них все слабее и слабее.
Я вбежал в здание. Миновал лабораторию. Ноги, перепачканные в жидкой грязи, скользили по выложенному плиткой полу. Не знаю, сколько раз я упал и вновь поднялся. Наконец я оказался в холле, напоминавшем внутренность собора. Через огромную дыру в потолке, насквозь прошивавшую здание и достигавшую крыши, с оглушительным ревом и грохотом, подобно водопаду, низвергалась дождевая вода.
– Одно тебе скажу… – Тот, первый, отвел взгляд от исчезающих в темноте огней и приподнял воротник: – Здорово, что эта сволочь убралась вместе с ним. Этот Маккоун…
Всего несколько дней назад я видел торжественный луч света, падавший с неба через эту дыру, словно по нему вот-вот должен был сойти на землю ангел. Однако теперь это выглядело совершенно как…
– Можно личный вопрос?
«Видение конца этого мира?
– Если только я могу не отвечать.
Да, точно. Сегодня все должно закончиться».
Сегодня должен был наступить финал этого трагического фарса. Всем своим существом я чувствовал приближение крушения мира.
«Где Рёко?
– Ты хотел бы увидеть, как он выдернет кольцо?
Наверху».
Я бросился вверх по лестнице, перепрыгивая по две ступеньки. Дожди лил из дыры в потолке непрекращающимся мутным потоком.
Солдат долгое время молчал. Гул мотора становился все тише и тише, пока не смолк совсем, заглушенный стуком сердца.
«Ее нет. Если я не найду ее как можно скорее, ее схватит полиция».
– Да.
Поднявшись на третий этаж, я наконец увидел фигуру Рёко.
– Ты думаешь, он это сделает?
Она стояла на краю дыры. А на противоположном краю – на другом берегу…
Темноту осветил полумесяц улыбки.
Стоял Энокидзу, словно преграждая ей путь.
– Приятель, представляешь, какой это будет потрясающий взрыв?
Узнав его, Рёко остановилась и медленно обернулась.
…Минус 024
Крепко прижимая к своей груди младенца, она посмотрела мне в лицо.
Счет продолжается…
Ее собранные в пучок волосы рассыпались по плечам, белое бескровное лицо ничего не выражало.
Земли под ними больше не было видно. Ричардс с интересом глядел в окно, не в силах оторваться от этого зрелища; весь свой тот, первый полет, он проспал, словно ожидая этого, второго. На горизонте потемнело небо, приобретя оттенок средний между бархатно-синим и черным. Застенчиво мерцали звезды. На западе, на линии горизонта о существовании солнца напоминала только ярко-оранжевая линия, совершенно не освещающая темную землю там, внизу. Там, где по его предположениям должен был находиться Дерри, виднелись очажки света.
На лбу проступили синеватые вены.
Белая блузка, намокшая от дождя, плотно облепила тело, так что стали отчетливо видны все его изгибы.
Она была практически полуобнаженной.
– Мистер Ричардс?
Нижняя часть ее тела была залита ярко-красной кровью.
Она была прекрасна.
– Слушаю вас. – Он вскочил с кресла, как будто его ударили.
Пугающе прекрасна.
– Мы сейчас вошли в контролируемую зону. Это означает, что мы описываем огромный круг над аэропортом Войт. Какие будут указания?
Ричардс задумался. Придется играть до конца.
Это было существо не из нашего мира. Это была…
– Какова минимальная высота полета у этой штуки?
Убумэ.
Там долго совещались.
– Минимум – 600 метров, – осторожно сообщил Холлоуэй.
– Сэкигути!
– Это, конечно, в нарушение Закона Северных Штатов об авиации, но…
Это был голос Кёгокудо.
– Это неважно, – сказал Ричардс. – В некотором роде мне придется положиться на вас, мистер Холлоуэй. Я мало что смыслю в летном деле и уверен, что вы на этот счет проинструктированы. Но прошу вас не забывать, что люди, замышляющие разбомбить меня, все находятся на земле и вне опасности. Если вы обманете меня насчет чего-нибудь, и я об этом узнаю…
За моей спиной на лестнице застыли в напряженном ожидании несколько полицейских. Возглавляли их Киба и Кёгокудо.
– Никто из экипажа не собирается вас обманывать, – сказал Холлоуэй. – Мы заинтересованы лишь посадить эту штуку так же успешно, как подняли в воздух.
– Сэкигути! Это – Рёко-сан! Она из этого мира! Она – человек, а не призрак! Не бойся. Это только лишь Рёко-сан, которая стоит перед тобой, держа на руках младенца. Ты должен забрать у нее младенца. Никто, кроме тебя, не сможет этого сделать.
– Ладно. Хорошо. – Он принялся размышлять. Амелия Вильямс безучастно сидела рядом с ним, сцепив руки на коленях.
«Потому что это я отдал ей любовное письмо».
– Тогда летим на запад, – коротко произнес он. – На высоте 600 метров. Только, пожалуйста, называйте те места…
Я сделал шаг вперед. Рёко отступила назад. Еще один шаг. Больше отступать было некуда.
– Места?
– Ну же. Пожалуйста, отдай его мне… мама.
– Которые мы будем пролетать, – сказал Ричардс. – Я до этого только раз летал.
«Наконец-то я вспомнил это слово. Ты больше не станешь меня наказывать. Ведь я правильно, я правильно назвал тебя».
Лицо Рёко тотчас приобрело свое обычное тревожное выражение. Она была растеряна – или же… она была в отчаянии. Затем ее губы немного приоткрылись, словно она хотела что-то сказать, –
– А-а, – в голосе Холлоуэя послышалось облегчение.
и она обеими руками протянула мне младенца.
Пол у них под ногами качнулся, а темная линия рассвета в окне сместилась вверх. Ричардс был заворожен этим зрелищем. Сейчас солнце пробивалось косыми лучами сквозь толстое стекло, отбрасывая на иллюминатор загадочные, ускользающие отблески. Мы гонимся за солнцем, подумал он. Ну не удивительно ли это? Было шесть тридцать пять.
Кокакутё – похитительница детей,
…Минус 023
превратилась в убумэ – ту, которая отдавала.
Счет продолжается…
В тот самый момент, когда я взял его на руки, младенец принялся плакать во всю мочь своих легких.
Спинка кресла перед Ричардсом сама по себе представляла для него откровение. В ней был кармашек с инструкцией по безопасности. В случае болтанки пристегнитесь ремнем. Если в салоне упадет давление, наденьте кислородную маску. Если забарахлит мотор, дополнительные инструкции можно получить от стюардессы. В случае неожиданной смерти при взрыве, надеемся, что у вас достаточно запломбированных зубов, чтобы облегчить опознание.
Услышав это, Рёко словно обрела наконец душевное спокойствие; выражение ее лица стало добрым и ласковым, и она покачнулась.
В панели сиденья на уровне глаз был вмонтирован экран Фри-Ви. Металлическая карточка внизу напоминала зрителям, что на каналы можно настроиться только при определенном уровне скорости. Панель ручной настройки канала была к услугам изголодавшихся зрителей.
Внизу и вправо от Фри-Ви находились канцелярские принадлежности с эмблемой авиации и шариковая ручка «Дженерал Атомикс» на цепочке. Ричардс вырвал листок из блокнота и неуклюже написал, прижимая листок к коленке: «Ставлю 99 против 100, что тебя чем-то начинили: микрофон в туфле или в волосах, а может, передатчик в твоей слюне. Маккоун нас подслушивает и, держу пари, ждет, когда ты снимешь вторую туфлю. Через минуту закати истерику и умоляй меня не дергать за кольцо. Я попробую повысить наши шансы на победу. Идет?»
«Она что-то говорит».
Она кивнула, Ричардс помедлил, а потом написал: «Почему ты меня выгораживала?» Она вырвала ручку из его рук, с минуту ее рука застыла над его коленом,, где лежала бумага, а потом написала: «Не знаю. Ты заставил меня почувствовать себя убийцей. Твоей женой. И ты выглядел таким… – ручка остановилась, покачнулась и вывела: жалким».
Затем Рёко Куондзи медленно упала в бездну –
Ричардс приподнял брови и усмехнулся – это выглядело обидным. Он предложил ей ручку, но она помотала головой. Он написал: «Приступай минут через пять».
на самое дно ада.
Она кивнула, Ричардс смял бумагу и запихал ее я пепельницу, вмонтированную в ручку кресла. Он поджег бумагу. Она вспыхнула и ярко и мгновенно сгорела, отразившись крошечным отблеском в иллюминаторе. Затем листок рассыпался в пепел, который Ричардс тщательно растолок.
Я так и не смог расслышать, что она тогда говорила.
Через пять минут Амелия Вильямс начала стонать. Это звучало столь неподдельно, что Ричардс поначалу даже оторопел. Потом до него дошло, что она действительно не притворялась.
– Пожалуйста, не надо, – говорила она. – Пожалуйста, не заставляйте меня просить. Я ведь ничего тебе не сделала. Я хочу домой, к мужу. У нас есть дочь. Ей шесть лет. Она не знает, где ее мама.
Ричардс почувствовал, что брови его поползли вверх и дважды непроизвольно дернулись в тике. Он вовсе не хотел, чтобы она так хорошо притворялась. Это было слишком хорошо.
7
– Он идиот, – сказал он ей, стараясь не изображать речь для незримых слушателей, – но я не думаю, что он настолько идиот. Все будет нормально, миссис Вильямс.
В ту ночь, когда ушла из жизни Рёко, Кёко тоже тихо покинула этот мир, словно последовав за матерью и старшей сестрой. Причиной тому не была неудачно выполненная операция: согласно отчету ответственного врача, ее организм был настолько истощен, что удивительно, каким образом в нем до сих пор сохранялась жизнь.
– Легко тебе говорить. Тебе нечего терять.
Так за одну ночь оборвалась про́клятая кровная линия рода Куондзи. Все женщины, унаследовавшие кровь с наследственным проклятием, умерли, и в отвратительной и зловещей истории этой семьи, тянувшейся многие поколения, наконец была поставлена точка.
Он не ответил ей. Она была явно права. Нечего терять, кроме того, что он еще не потерял.
– Покажи ему взрыватель, – молила она. – Ради бога, ну почему вы не покажете ему взрыватель? Если он поверит вам… и отменит приказ, отданный людям на земле. Они держат нас на ракетном прицеле. Я слышала, как он это говорил.
К счастью, младенец, которого я забрал, был совершенно невредим, и с матерью и медсестрой, на которых было совершено нападение, тоже не случилось ничего серьезного. Только, как я слышал, полицейскому, чье лицо было порезано скальпелем, на рану были наложены шесть швов, и теперь на его щеке красовался огромный шрам.
– Я не могу показать ему взрыватель, – сказал Ричардс. – Если я вытащу устройство из кармана, значит, придется поставить кольцо на предохранитель или подвергнуться риску случайного взрыва. Кроме того, – добавил он, и в голосе его зазвучала издевка, – я не думаю, что я бы показал ему взрывное устройство, даже если бы и мог. Этому слизняку есть что терять. Пусть попотеет.
– Мне кажется, я этого не вынесу, – с тоской проговорила она. – Думаю, мне лучше толкнуть вас – да и дело с концом. Это единственный способ со всем этим покончить, не так ли?
Не знаю, как Кибе удалось написать полицейский отчет о деле семьи Куондзи: он не переставал вздыхать и сетовать на то, что до сих пор совершенно не понимает, что же там произошло.
– Вы не должны – начал было он, но тут дверь, разделяющая второй и первый класс, распахнулась, и Маккоун наполовину вошел, наполовину бросился вперед. Его лицо выражало спокойствие, но сквозь это спокойствие лицо его странно лоснилось, Ричардсу был знаком это блеск. Так блестят лица от страха – белым, восковым и взволнованным блеском.
Как бы то ни было, наибольшую головную боль полиции доставили изъятые останки младенцев. По словам Кибы, из всех родителей только Харасава, обливаясь слезами, забрал останки своего сына; остальные же две пары наотрез отказались даже смотреть на них.
– Миссис Вильямс, – сказал он преувеличенно бодро. – Пожалуйста, не откажите в любезности, приготовьте кофе на семерых. Боюсь, в этом полете вам придется побыть за стюардессу.
Их тоже можно было понять.
Она встала, не глядя на них.
Может быть, они пытались всё забыть.
– Где это можно сделать?
А может быть, они были просто бессердечны.
Мне было интересно, что в конце концов случится с останками двоих детей, умерших еще до войны, и с младенцем без головы, которого родила Рёко. Когда я думал о них, то чувствовал странную безнадежную тоску, сжимавшую мне сердце.
– Там, чуть подальше, ласково подсказал Маккоун. – Идите прямо и прямо. Он вел себя так угодливо. Такой был внимательный и одновременно готов был растерзать Амелию Вильямс, как только она выкажет знак расположения Ричардсу.
Спустя два дня с той дождливой ночи в местной газете появилась маленькая статья, напечатанная в самом углу страницы.
Она проделала путь вдоль кресел, ни разу не оглянувшись.
«Необычная смерть. Обнаружено тело бесследно пропавшего молодого врача».
Маккоун воззрился на Ричардса и сказал:
Я прочитал этот заголовок, не испытывая практически никаких эмоций.
– Если я пообещаю тебе амнистию, ты откажешься, парень?
– Парень. В твоих устах и это звучит как-то похабно, – изумился Ричардс.
Как и следовало ожидать, статья представляла суть дела в самом нелепом свете. Написанное не имело отношения к действительности и реальным фактам – нет, там не были схвачены даже общие очертания случившегося, не была отражена ни одна сюжетная линия всей истории – вплоть до того, что вообще было непонятно, где именно произошел инцидент, настолько многие факты были упущены и до неузнаваемости искажены. Рёко погибла в результате несчастного случая, Кёко умерла от болезни, а Кикуно совершила самоубийство. Если б все эти лишенные какой бы то ни было логической связи несчастья действительно произошли в течение единственного вечера, это было бы гораздо более таинственно и непостижимо, чем случившееся на самом деле.
Он согнул свободную руку, посмотрел на нее. На руке были запекшиеся струйки крови, вся она была усеяна крошечными ссадинами и царапинами, полученными во время его путешествия с разбитой коленкой по лесам на юге штата Мэн.
«Какая ирония».
– Правда, сально звучит. Звучит как кило жирных гамбургеров на сковородке. В магазинах Ко-Оп Сити можно купить только такие. – Он взглянул на тщательно скрываемое брюхо Маккоуна. – Да вот еще это. Это больше похоже на требуху. Превосходного качества.
Так я подумал.
Никакого жира, кроме этого морщинистого опояска снаружи.
– Так как насчет амнистии, – повторил Маккоун. – Как звучит для тебя это слово?
Уже в течение целых четырех дней, прошедших с того дня, я жил нахлебником в доме Кёгокудо, как будто это было само собой разумеющимся.
– Как ложь, – улыбаясь, произнес Ричардс. – Как сальная сраная ложь. Неужели ты думаешь, мне неизвестно, что ты всего лишь наемный убийца?
Маккоун весь вспыхнул. Он не порозовел, нет, лицо его стало жестким и красным, как кирпич.
Мне не хотелось возвращаться домой. Нет, по правде, мне не хотелось встречаться с моей женой. Не хотелось видеться ни с какой женщиной. На самом деле мне не хотелось видеться ни с кем из людей. Как в те далекие времена, мне хотелось лишь спрятаться в скорлупе своей меланхолии и сделать вид, будто окружающего мира не существует. Однако это было не так-то просто. Я прошел только половину пути: увязнув одной ногой в том берегу реки Сандзу, отделяющей мир живых от мира мертвых, я медленно погружался в бестолковую и пустую повседневную жизнь. Поэтому я хотел хотя бы недолго побыть вдали от этого глупого быта. Может быть, этого было бы достаточно.
Такое у меня было настроение.
Поднявшись утром, Кёгокудо, по своему обыкновению, отправлялся в магазин и читал там книгу; закрыв магазин, он продолжал читать в своей застеленной татами гостиной; когда темнело, читал в постели до глубокой ночи; он поздно засыпал и рано просыпался.
Что до меня… то у меня не было никаких определенных дел, и к тому же ни за что не хотелось браться, так что я целыми днями бездельничал, лежа на татами в гостиной, буквально превратившись в живое изображение праздности.
– Хорошо бы, если бы тебя потом отдали нам, – сказал он. – У нас есть такие сверхплотные дубинки. Они бы в момент сделали твою башку похожей на тыкву, упавшую на асфальт с крыши небоскреба. Эти дубинки наполнены газом. Они взрываются при контакте. А вот еще хорошая вещь – выстрел в живот…
На третий день после той ночи в клинике установилась ясная и жаркая погода, и Кёгокудо сжег во дворе своего дома все исследовательские журналы Фудзимаки. Хотя меня это особенно не волновало, все же было ощущение, что для медицинского мира подобная кремация результатов ценных исследований, которые даже не были опубликованы, была серьезной потерей. Происшествие и результаты исследований – это разные вещи. Я подумал, что смешивать одно с другим было совсем не похоже на Кёгокудо.
Ричардс крикнул:
Когда я сказал ему об этом, мой друг ответил:
«Получай! Я дергаю за кольцо!»
– Сегодняшнее общество не готово воспринять эту технологию. К тому же если она действительно необходима человечеству, то, когда общество будет готово ее воспринять, обязательно появится кто-то, кто ее разработает. Поэтому даже если сейчас подобная вещь и существовала бы, она не нашла бы применения.
Маккоун хрипло взвизгнул. Шатаясь, сделал два шага, по дороге ударился крестцом о ручку кресла номер 95 и, не удержавшись, рухнул в кресло, как человек в петлю, молотя в воздухе руками, будто неистово отмахиваясь от кого-то.
«Это тоже верно».
Его руки застыли, обхватив голову, как окаменевшие птицы с растопыренными крыльями. В этой гротесковой рамке его лицо смотрелось как известковая маска смерти, на которую кто-то для смеха нацепил очки в золотой оправе.
«Если ты все равно их сжигаешь, то почему бы не сжечь и дневники тоже?» – предположил я, но, как оказалось, именно дневники были изъяты полицией в качестве улик по этому делу.
Ричардс захохотал. Поначалу звук собственного смеха изумил его, показался ему трескучим и нерешительным. Как давно уже он как следует не хохотал – от души, свободно и неудержимо, смехом, исходящим из глубины живота! Ему показалось, что он за всю свою жизнь, серую, тяжелую, незатейливую, – так не смеялся. Но сейчас он отыгрался за все.
– Ах ты ублюдок!
В течение этих четырех дней я, следуя указаниям Кёгокудо, прочитал подряд три книги. Одна была специальным трудом, касавшимся приготовления цукэмоно – традиционных маринадов и солений. Следующими двумя были священный канон одной из новых буддийских сект, написанный ее основателем, и китайская кулинарная книга о блюдах из морепродуктов. Все они были из книг, продававшихся в «Кёгокудо», и изначально не вызывали у меня ни интереса, ни даже любопытства. Однако каждая из них оказалась чрезвычайно занимательной. Может быть, хозяин магазина и не ошибался, сказав однажды, что не существует неинтересных книг.
Голос Маккоуна подвел своего хозяина: казалось, он не говорил, а только открывал рот. Его лицо выглядело измятым и заляпанным, как у затисканного до дыр плюшевого мишки.
Когда я пришел в магазин, чтобы подобрать себе четвертую книгу, хозяина на месте не оказалось, а вместо него на прилавке лежали несколько томов. Вероятно, это было его нынешнее чтение.
Ричардс засмеялся снова. Он облокотился на ручку кресла свободной рукой и смеялся не переставая.
«Нинко бэн вакудан» – «Рассуждения к вопросу об одержимости духами лис нинко, распространенными в регионе Тюгоку».
…Минус 022
«Кицунэ-цукибё синрон» – «Одержимость духами лис кицунэ как болезнь: новая теория».
Счет продолжается…
«Теперь, когда это уже не нужно, – зачем он продолжает об этом читать?»
– Эта книга полна ужасающе важных сведений. Автор «Одержимости духами лис кицунэ…» – человек по имени Масаэ Кадоваки – работал врачом в психиатрической больнице в Сугамо. Ты ведь слышал о нем? – Внезапно как из ниоткуда в магазине возник Кёгокудо.
Когда голос Холлоуэя сообщил Ричардсу, что самолет пересекает границу Канады и штата Вермонт (Ричардс подумал, что Холлоуэй знает свое дело; он сам ничего, кроме темноты, рассекаемой пучками света, внизу под собой не видел), Ричардс осторожно отставил в сторону свой кофе и сказал:
– Не помню. Я забыл все подобные вещи. Потому и читаю книги о маринадах и рыбе… Лучше скажи, куда ты ходил. Ты что, совсем не беспокоился о том, что оставил магазин без присмотра? К счастью, здесь был я, а то сюда могли бы забраться воры…
– Дайте мне, пожалуйста, карту Северной Америки, капитан Холлоуэй.
– Мне несколько раз подряд позвонили по телефону. Что я мог с этим поделать… Тем более что один из звонков был от Кибасю.
– Физическую или политическую? – тут возник новый, незнакомый голос. Ричардсу показалось, штурмана. Теперь он, скорее всего, притворялся услужливым, но непонятливым, не разобравшись, какая карта ему нужна. А на самом-то деле никакая.
– Данна… что он сказал?
– Обе, – произнес он безо всякого выражения.
– Он сказал, что получил результаты вскрытия трупа Рёко-сан.
Говоря, Кёгокудо сел за прилавок и искоса посмотрел на меня.
– А вы пошлите за ней женщину.
– Вот как…
– Как тебя звать-то?
– Ее сердце, похоже, было очень слабым. Как и в случае ее младшей сестры, почти удивительно, что Рёко-сан все еще жила, будучи в таком состоянии.
Воцарилось смущенное молчание, характерное человека, который с неожиданной тревогой понял, его как-то выделяют среди других.
– Ясно.
– Донахью.
– В чем дело? Довольно холодный ответ, не находишь? И это несмотря на то, что совсем недавно ты был так заинтересован… Ты не хочешь узнать, что еще они обнаружили?
– У тебя есть свои ноги, Донахью. Думаю, что ты сбегаешь и все принесешь сюда сам.
Я не ответил. Кёгокудо продолжал:
Донахью сбегал. У него были длинные волосы, зализанные назад, и брюки, скроенные достаточно тесно, чтобы показать другим то, что смотрелось как сумка с мячиками для гольфа, висящая между ног. Все карты были упакованы в пластик. Ричардс не разобрал, во что были упакованы яйца Донахью.
– Согласно результатам вскрытия, в мозге Рёко-сан был обнаружен внутренний отек. Судя по всему, это был необыкновенно крупный отек в области гипоталамуса. Ее мозг постоянно испытывал значительное давление. Ее череп был практически целиком заполнен цереброспинальной жидкостью. Более того, вероятно, так было с самого рождения. Очень редкий и необычный случай. В сущности, она сама была… младенцем, родившимся без головы.
– Но ведь она…
– Я не хотел вас обидеть, – с неохотой сказал он. Ричардс подумал, что лицо это ему знакомо. Молодой везунчик, куча свободного времени, проводит его в основном слоняясь в поисках развлечений в самых паршивых местечках больших городов, шатаясь по компаниям богатеньких, иногда – пешком, а чаще – на мотоциклах. Все они – пидоры. Это должно быть искоренено. Они должны оставить в покое наши общественные уборные. Такие типы редко осмеливаются появляться в увеселительных заведениях днем, предпочитая им кромешную тьму гетто. А когда они посещают эти заведения, тут-то из них дерьмо и вышибают.
– Да. Она не испытывала никаких затруднений в повседневной жизни. Все же нам, возможно, необходимо коренным образом пересмотреть наши представления относительно работы мозга.
Донахью напряженно переминался с ноги на ногу под тяжелым взглядом Ричардса.
«Как этот человек может говорить подобные вещи, нисколько не меняясь в лице?..»
– Что-нибудь еще?
– Пожалуйста, хватит. Не надо больше говорить о ней. Я не хочу больше ничего знать. К тому же то, что из-за слабости своего организма она могла умереть в любой момент, и в этом не было бы ничего странного… разве она сама не упоминала об этом? Это было понятно с самого начала.
В голове у меня помутилось. Я больше не хотел ни о чем думать. К тому же…
– Ты что, педераст, парень?
– К тому же… Рёко-сан как личность уже умерла двенадцать лет назад, а Кёко-сан – полтора года назад. Даже если сейчас и стало понятно, какими хроническими заболеваниями они страдали, с этим уже ничего не поделаешь, разве нет?
– А?
«Да, с этим уже ничего не поделаешь».
– Да нет, ничего такого. Ну иди обратно. Помогай управлять самолетом.
Донахью стремительно удалился, шаркая ногами. Ричардс очень скоро разобрался, что карта с городами, поселками и дорогами – это политическая карта. Ведя палец от Дерри к канадско-вермонтской границе по направлению к западу, он прикинул, где они сейчас находятся.
– Что ж, если ты так серьезно относишься к умершим и в довершение всего устраиваешь подобный спектакль, когда все уже кончено, – значит, ты все еще погружен в воспоминания о мертвых, верно?
– Капитан Холлоуэй!
– Слушаю.
– Говори, что тебе вздумается. – Сказав так, я подумал, что отвечаю в точности как Найто. – Как бы то ни было, дело закрыто. Для меня это происшествие было чем-то вроде необычной театральной пьесы. Занавес задернут, и аплодисменты стихли. Мне лишь остается полностью согласиться с этим и вернуться в мою повседневную жизнь. Поэтому… может быть, хватит?
– Разворачивайте самолет влево!
– Так, значит, для тебя события последней недели были все равно что фальшивый спектакль? Пока пьеса шла на сцене, ты был исполнителем, а теперь ты – только зритель?
– Что? – Холлоуэй был искренне поражен.
– Да, именно так. Теперь у меня в точности такое чувство, будто все это произошло с другим человеком. Нет, скорее… мне кажется, будто все то время, пока происходили эти события, я видел лишь сон.
– Я имею в виду, на юг. Южнее. И помните…
Таковы были мои истинные мысли.
– Я помню, – сказал Холлоуэй. – Не беспокойтесь.
– Это не было сном. Это произошло в действительности. Рёко Куондзи умерла. – Сказав так, Кёгокудо приподнял бровь. – Эта женщина была только человеком из плоти и крови. Она не была ёкаем, менявшим свое обличье, или призраком. Не была видением из сна. Причиной ее смерти был перелом позвоночника, разрывы внутренних органов и спинного мозга, а также ушиб головного мозга в результате падения с высоты.
Самолет накренился. Маккоун ссутулившись сидел в том самом кресле, в которое рухнул, пожирая Ричардса ненавидящим -взглядом.
– Пожалуйста, не говори ничего больше.
…Минус 021
Я почувствовал головокружение.
Счет продолжается…
Мертвое тело Рёко, на которое я смотрел, стоя на краю той дыры, было запечатлено на моей сетчатке так явственно, словно было вырезано на ней острейшим лезвием, – хотя сквозь мутную стену дождя я едва мог различить даже ее лицо.
– Кёгокудо, ты можешь рассуждать невозмутимо и хладнокровно, как будто все это случилось с посторонними и не имеет к тебе ни малейшего отношения. Но я не такой, как ты. Прости, если тебя это раздражает, – я не могу сказать, что не понимаю этого, но сейчас не хочу ни с кем встречаться и не хочу ничего делать. Если мое пребывание в твоем доме тебе в тягость, то я уйду.
– Насчет этого не беспокойся. Ты можешь оставаться у меня столько, сколько тебе захочется. Но неужели ты совершенно не хочешь разговаривать о Рёко-сан, хотя совсем недавно говорил о ней с таким воодушевлением и горячностью?
Ричардс вдруг сообразил, что периодически проваливается в сон, и это его напугало. Монотонный тяжелый гул моторов коварно убаюкивал его. Маккоун прекрасно понимал, что происходит с Ричардсом, и напружинился, как лиса перед охотой. Амелия тоже все понимала. Она горестно съежилась на переднем сиденье около кухни, наблюдая за ними обоими.
– Мне нечего сказать. Или же ты был бы удовлетворен, если б я, подобно прежнему мне, напечатал статью о том, что она была редким, доселе невиданным зверским убийцей или порождением дьявола? Ты что, думаешь: «А-а, наконец-то Сэкигути вернулся к тому, с чего начинал», или что-то вроде? С самого начала это происшествие было историей, случившейся в другом мире, бесконечно далеком от моей повседневной жизни. Мир, в котором жила эта женщина, отличается от нашего. Поэтому я не могу о ней говорить.
Ричардс выпил еще две чашки кофе. Не очень-то помогло. Все труднее и труднее было сосредоточиваться и следить за картой и за бесстрастными сообщениями Холлоуэя о пути их незаконного полета.
– Обыденное и необыкновенное составляют единую последовательность. Конечно, если из привычной повседневности заглянуть в необыкновенное, оно может показаться пугающим – и наоборот, если смотреть из области необычного и удивительного на повседневную жизнь, она может представиться дурацкой и нелепой. Однако это не разные вещи. Это две стороны единого целого. Что бы ни случилось, мир всегда продолжает свое вращение. Лишь мозг отдельно взятого человека на свое усмотрение проводит линию, разделяющую обыденное и необычное. Когда бы и что бы ни происходило – в этом нет ничего удивительного, а когда ничего не происходит – это тоже естественно. Все происходит только так, как должно происходить. В этом мире нет ничего странного.
Наконец, Ричардс ударил себя кулаком по тому месту, куда попала пуля. Боль была мгновенной и сильной, как ушат холодной воды в лицо. Из углов стиснутого рта вырвался свистящий, шипящий крик, похожий на стереозвук. Красная кровь из раны напитала его рубашку и потекла по руке. Амелия застонала.
Вероятно, Кёгокудо пытался меня утешить. Я это понял. Однако какие же это были неловкие и жалкие слова сострадания! В этом мире нет сердца, которое можно было бы излечить с помощью логических доводов и аргументов. Если оно и существовало, то это могло быть разве что сердце моего друга, сидевшего передо мной. Этот человек словно целиком состоял из логических доводов, аргументов и теорий. Мое сердце было более неопределенным и смутным; его переживания невозможно было прояснить или упорядочить с помощью подобной прямолинейной логики.
– Может быть, и так. Но какая разница, что я думаю или делаю? Это что, поможет ей стать буддой?
– Через шесть минут мы будем пролетать Олбани, – сказал Холлоуэй. – Если вы выглянете, вы увидите – Олбани останется слева от нас.