Сувирон продолжал свои объяснения, и присяжные напряженно его слушали.

  – Если есть какое-то несоответствие, то оно сразу же обнаруживается. Если хоть что-то отклоняется от исходной картины, мы говорим: «Что ж, нам придется исключить из рассмотрения этого человека, даже несмотря на то, что размер зубной дуги тот же, клыки заходят за латеральные зубы и все такое прочее. Но передние зубы не выстраиваются в нужную линию». Что же касается шанса найти зубы, полностью идентичные зубам мистера Банди, то это можно сравнить с поиском иголки в стогу сена. Если принимать во внимание все особенности его зубов – повреждения передних, скол на боковом резце, – то шанс обнаружения точно таких же зубов астрономически мал.

  Сторона обвинения подходила к завершению процесса с явным триумфом. Они пригласили доктора Лоуэлла Дж. Ливайна, главного консультанта по стоматологической судмедэкспертизе при старшем судмедэксперте Нью-Йорк Сити.

  Ливайн заявил, что, по его мнению, Лиза Леви – или тот человек, чье тело было представлено ему на фотографиях, была неподвижна в момент укусов. Нет практически никаких свидетельств, которые обычно остаются, когда тело хаотически движется в разных направлениях в момент укуса. Здесь больше сходства с укусом животного. Однако укус производился неторопливо и кусаемый не двигался. И после укуса он также не двигался.

  – Вы могли бы высказать свое мнение относительно уникальности зубов?

  – Зубы любого человека уникальны по целому ряду причин. Во-первых, уникальна форма зубов. Кроме того, уникально их расположение по отношению друг к другу. Добавляют уникальности также и определенная кривизна и смещение некоторых зубов. Наличие и отсутствие зубов… Это наиболее очевидные характеристики. Кроме того, имеются и другие типы индивидуальных характеристик, достаточно случайных, как например, сколы и другие нарушения целостности зуба.

  Майк Минерва, оставшийся в Таллахасси, когда Тед в нем разочаровался, появился в зале суда – видимо, уже прощенный, – для проведения перекрестного допроса доктора Ливайна.

  – Когда вы говорите о «разумной степени надежности стоматологической экспертизы», вы имеете в виду некую степень вероятности, верно?

  – Да, сэр. Очень высокую степень вероятности.

  Минерва попытался бросить тень сомнения на «новую науку», чтобы она выглядела всего лишь вероятной, но не абсолютно точной. Однако Ливайн не пошел у него на поводу.

  – По моему мнению, практически невероятно появление кого-то сабсолютно идентичными характеристиками…

  – Согласитесь ли вы с тем, что одонтология – относительно новая и недавно признанная ветвь судебно-медицинских исследований?

  – Нет. Я не считаю подобное высказывание верным. В истории зарегистрирован случай, когда Пол Ревер осуществлял подобные идентификации. Свидетельства такого рода принимались к рассмотрению судом в Массачусетсе в конце 1800-х годов. И вы можете найти упоминания о случаях с укусами в юридических анналах двадцать пять лет назад. Что же здесь нового?

  Сторона обвинения промолчала. Тед Банди заявил, что доктор Сувирон должен быть обвинен в неуважении к суду, так как на встрече в Орландо до начала суда он высказывался о его деле, но Коварт отклонил его просьбу. В пустом зале суда Тед рассматривал слепки зубов и фотографии укусов на теле Лизы Леви.

Трудно представить, о чем он думал.

Глава 45

  В лагере защиты все складывалось не так уж хорошо. Роберт Хаггард ушел из процесса, намекнув на то, что требование обвиняемого допросить Рея Кру, полицейского, находившегося в ночь с 14 на 15 января в комнате, где было совершено убийство, было явной ошибкой. Государственные защитники больше не намерены были позволять Теду проводить перекрестные допросы свидетелей.

  В первый день выступления защиты, 20 июля, Тед встал, чтобы обратиться к судье Коварту. Он заявил, что его адвокаты недостаточно профессиональны. И это он говорил о тех же адвокатах, которых на все лады расхваливал мне в телефонном разговоре перед началом суда. Он обвинял Майка, человека, которого он охарактеризовал как «самого опытного представителя юридических кругов в данном деле», в том, что тот вышел из процесса без предупреждения. При этом он не упомянул, что сам попросил Минерву уйти.

  – У меня не было выбора, когда речь шла о Бобе Хаггарде, который должен был представлять меня здесь, в Майами. Короче говоря, у меня ни разу не спросили моего мнения о том, кто должен представлять меня в качестве государственного защитника.

По сути дела Теда не устраивали все его защитники.

  – Я считаю, не менее важно отметить, что существуют определенные проблемы между мной и моими адвокатами, которые сделали весь ход моей защиты крайне примитивным. Собственно, это и не моя защита вовсе, так как она не имеет никакой санкции с моей стороны и я ни в малейшей степени с ней не согласен.

  Тед пожаловался, что его адвокаты проигнорировали его вклад в дело, не позволяли ему принимать решения и упорно отказывали ему в праве проводить перекрестный допрос свидетелей в присутствии присяжных.

Коварт пришел в ужас.

  – Мне не известно ни одно дело, свидетелем которого я был или вкотором принимал непосредственное участие, где совершенно неплатежеспособный индивид получал бы юридическую помощь такого высокого качества и в таком количестве, какую получаете вы. Здесь вас представляли пять разных юристов. Это что-то неслыханное. Я не стану рассказывать вам, кто обычно выполняет функции государственных защитников и что происходит с теми индивидами, которых они представляют. Этот суд с большим вниманием наблюдал за вашими допросами, и его протоколы смогут показать, что сотни раз они прерывались восклицаниями «минуту, пожалуйста», когда ваши защитники вставали со своих мест и совещались с вами. Я не видел ничего подобного ни в одном другом процессе, судьей на которых я был. За все двадцать семь лет на судейском месте я не видел защиты, которая хоть отдаленно могла бы сравниться с вашей.

  Но Тед оставался непреклонен. Он вновь настаивал на том, что сам должен вести свою защиту.

  Коварт ответил, что он согласен, но предупредил Теда, что у адвоката, представляющего самого себя, клиент – дурак.

  – Для меня ваша аксиома звучит примерно как «у того, кто ремонтирует собственную машину, механик – дурак», – отреагировал Тед. – Все зависит от того, какую работу вы умеете делать сами.

  Коварт предположил, что вопрос Теда – это вопрос о «предоставлении адвоката».

  – О принудительном навязывании, – возразил Тед.

  – Нет, это предоставление. И в нашем суде уже рассматривался этот вопрос. И получается, что если они не исполнили каждое ваше пожелание, значит, они уже некомпетентные адвокаты. Но, клянусь Всевышним, если бы они это сделали, тогда бы их отстранил я сам.

  Скорее всего, Теду хотелось, чтобы в протоколах суда значилось, что ему не предоставили адвоката по его выбору. Имя Милларда Фармера не было упомянуто, но намек был ясен.

  И вновь рулил Тед, а его адвокаты выступали только в качестве «советников». Тем не менее Эд Харви проводил допрос свидетелей защиты. Харви сказал – так, чтобы не слышали присяжные, которые, как казалось, не представляли, в каком глубоком кризисе находится команда защиты, – что он тоже хочет уйти.

  Тактика защиты состояла не в том, чтобы представить алиби для Теда Банди, а в том, чтобы попытаться отвергнуть свидетельства, предъявляемые стороной обвинения. Доктор Дуэйн Девор, профессор хирургической стоматологии из Университета Мэриленда и консультант в области стоматологической судмедэкспертизы, признал, что следы от укуса не являются уникальными, хотя сами зубы, несомненно, уникальны.

  – …Кожные покровы гибки, эластичны, и в зависимости от того,как шло подкожное кровотечение и от количества вытекшей крови, зуб мог и не оставить уникального отпечатка.

  Девор представил четыре слепка зубов мэрилендских подростков, которые, по его мнению, могли бы оставить похожие следы на жертве, однако, отвечая Ларри Симпсону, он признал, что зубы Теда Банди также могли бы оставить подобный след.

  Защита представила магнитофонную запись, на которой Нита Нири, находясь в гипнотическом трансе, говорила, что уборщик по имени Ронни Энг напоминал преступника. Энга привели в зал суда и поставили рядом с Тедом. Присяжные посмотрели на них и, конечно же, промолчали.

  Серолог Майкл Дж. Грабб из Института судебно-медицинской экспертизы в Окленде заявил, что сперма на простыне Шерил Томас не могла принадлежать Банди. Объяснял он это так долго, запутанно, с таким количеством специальных терминов, что ввел присяжных в полное замешательство.

  Эд Харви, пытаясь в очередной раз спасти своего клиента, попросил провести еще одно слушание относительно дееспособности подсудимого:

  – На карту поставлена жизнь человека. Его не следует принуждать принимать услуги тех государственных адвокатов, которым он не доверяет. Поведение подсудимого демонстрирует разрушительные последствия его аномального психического состояния, абсолютное отсутствие понимания своего собственного состояния и его последствий; оно показало его полную неспособность сотрудничать с адвокатами по своему делу.

Дэнни Маккивер оспорил это предложение:

  – С подсудимым очень трудно работать. В том, как он действует наперекор своим адвокатам, порой проявляется какая-то почти дьявольская хитрость. Но он абсолютно дееспособен.

  Тед улыбнулся. Все что угодно лучше, чем считаться недееспособным.

  Коварт также полагал, что Тед вполне дееспособен, и по мере того, как суд приближался к завершению, был выработан компромисс. Харви остался, Линн Томпсон осталась, а с заключительной речью со стороны защиты должна была выступить Пегги Гуд. Несколько позже Банди прокомментировал это решение как «очень положительное».

  Я не виделась с Тедом наедине с тех самых пор, как прибыла в Майами, хотя и оставляла в тюрьме послания для него с моим телефонным номером. Не знаю, получил ли он их, а если получил, то позволили ли ему позвонить. Возможно, ему просто больше нечего было мне сказать. Поэтому я не могу судить, был ли он действительно дееспособен. Сложно сказать, было ли его намеренное расшатывание команды защиты привлечением внимания или свидетельством того, что он больше не был способен на рациональное поведение, будучи пораженным некой эгоманией, которая победила в нем все – даже инстинкт самосохранения. Я смогла наблюдать его только в зале суда, где он, казалось, был нацелен на окончательное саморазрушение.

  Тед продолжал унижать своих защитников, наказывая их за то, что они не давали ему бо?льшую возможность влиять на процесс:

  – Я изо всех сил пытался быть уступчивым. И мы здесь, скорее,обсуждаем проблему того, что адвокаты не способны поделиться частью своей власти. Возможно, мы столкнулись с проблемой профессиональной психологии. Адвокаты столь ревниво относятся к власти, которой они обладают в зале суда, что боятся поделиться ею с подсудимым. Они чувствуют такую неуверенность в собственных силах, знаниях и опыте, что боятся кого-то, в такой же степени компетентного, кто мог бы принимать участие в процессе защиты.

  На это Коварт мягко заметил, что адвокаты Теда сдали все требующиеся экзамены и имеют дипломы юридических факультетов.

  – Я ни при каких обстоятельствах не отдал бы себя в руки нейрохирурга, у которого за плечами всего полтора года учебы на медицинском факультете. Уверен, что и вы тоже этого не сделали бы.

  На деле, конечно, защитники Теда были вовсе не так опытны. Коварт часто поправлял их, помогая точнее сформулировать вопрос. Большая часть проводимых ими перекрестных допросов была утомительной, банальной и тупиковой. Но с другой стороны, разве можно было сравнить Симпсона и Маккивера с такими звездами адвокатуры, как Мелвин Белли и Ф. Ли Бейли.

  Суд над Банди с самого начала отличался какой-то уникальной посредственностью. Исключением был только судья. Если бы Тед смог сработаться со своими адвокатами, вместо того чтобы постоянно конфликтовать с ними, у него могла бы быть неплохая защита. Им удалось отвергнуть свидетельства с «записью фантазий», свидетельства по поводу маски из Юты, исключить из рассмотрения его прошлые преступления и побеги из тюрьмы. Несмотря на определенные ошибки с их стороны, они могли бы спасти его, если бы он им это позволил.

  Входя в финальную стадию процесса, представители прессы продолжали делать ставки на его исход. Но уже создавалось мистическое ощущение, что происходит нечто такое, что уже невозможно остановить. Тед говорил о «несущемся поезде», и это задело некую струну, спрятанную глубоко в тайниках моей памяти. Над исходом данного процесса никто из нас уже не имел власти. Истина была потеряна где-то среди игр, ритуалов, пустых фраз и не менее пустых споров, сделанных для прессы заявлений и заметок для протокола.

  Во всех человеческих предприятиях, которые имеют дело с чем-то немыслимым и слишком чудовищным, мы пытаемся спрятаться за знакомыми, веками отработанными ритуалами: похоронами, поминками и даже войнами. Но теперь в этом процессе мы игнорировали наше сочувствие к жертвам и факт того, что подсудимый представлял собой случай множественной личности. Он прекрасно знал все правила, он неплохо разбирался в законах, но, казалось, совершенно не представлял, что его ждет впереди. Создавалось впечатление, что Тед считал себя стоящим выше всех законов и правил. Однако то, что с ним должно было произойти, имело жизненно важное значение для благополучия всего общества в целом.

  Это нельзя просто так взять и отбросить. И мне показалось таким мелким, что никто из нас не попытался понять суть личности Теда, суть наших собственных личностей, а судебные ритуалы, шутки и нервный смех скрывали те жутковатые физиологические реакции, которые мы все на самом деле испытывали, глядя на происходящее.

Мы все находились на том «несущемся поезде».

  Я взглянула на присяжных и все поняла. О каких шансах может идти речь! Они поставили своей целью убить Теда.

Глава 46

  Самому Теду предстоял «последний парад» перед финальными дебатами. Он внимательно рассматривал увеличенные снимки своих зубов и с каменным лицом слушал показания доктора Сувирона о том, что именно Тед Банди – и только Тед Банди – вонзил свои зубы в ягодицы Лизы Леви. В почти опустевшем зале суда Тед даже немного покрасовался перед камерами, держа в руках слепок своих зубов на фоне снимка усеянного синяками тела погибшей девушки. И он прекрасно понимал, насколько фатальным для его дела могут оказаться эти свидетельства судмедэкспертизы.

  В отсутствие присяжных Банди пригласил своего следователя Джо Алои – уважаемого следователя, рослого, по-латиноамерикански смуглого мужчину с пристрастием к ярким «тропическим» рубашкам (конечно, не в зале суда), который любил пошутить с представителями прессы и адвокатами в вестибюле «Холидей-Инн». И вот теперь Тед попытался с его помощью представить физические свидетельства, которые поставили бы под сомнение показания Сувирона. У одного из его передних зубов не был отколот кусок на момент убийств в «Хи Омега». По крайней мере, так утверждал Тед.

  Алои подтвердил аутентичность нескольких фотографий, присланных ему Чаком Даудом, главным редактором «Такома Ньюз Трибьюн», газеты, выходившей в родном городе Теда. Фотографии были представлены в хронологическом порядке с момента его первого ареста в Юте.

  – В чем состояла цель увеличения отдельных участков фотографий, которые вы пытались получить в хронологическом порядке? – спросил Тед.

  – Я получил информацию от мистера Джина Миллера из «МайамиГеральд» касательно семинара доктора Сувирона. Меня очень обеспокоила эта характеристика.

  – Какую характеристику вы имеете в виду?

  – Относительно одного из передних зубов – я не помню точных терминов; меня заинтересовало, присутствовал или отсутствовал упомянутый скол на внутренней части зуба в определенные периоды времени, которые мы можем документировать снимками, и был ли данный конкретный зуб в некое определенное время в хорошем состоянии. И конечно, то, что в другое время, когда доктор Сувирон брал у вас образцы, состояние зуба было уже другим.

  Тед попросил, чтобы показали увеличенные снимки. Просьбу исполнили. Судья Коварт обратился к защитнику обвиняемого:

  – Вы можете спросить его, удалось ли ему задокументировать состояние зуба в разных состояниях? Попытайтесь и посмотрите, не стану ли я возражать.

  – Суд всегда прав.

  – Вовсе нет, – возразил Коварт. – Не всегда.

  – Удалось ли вам сделать то, что вы намеревались?

  – Нет, сэр, не удалось.

  – И почему же?

  – По юридическим причинам и, возможно, не только по ним, пресса неохотно шла на сотрудничество, – ответил Алои.

  Следователь пояснил, что различные газеты отказались предоставить ему свои негативы снимков ослепительной улыбки Теда Банди. Алои не удалось получить фотографии Теда, сделанные до его ареста в Пенсаколе, которые однозначно доказывали бы, что в то время на его переднем зубе не было скола.

  Тед то и дело переходил с одного места на другое, становясь свидетелем, допрашиваемым Пегги Гуд. Он заявил, что кусок зуба у него откололся в середине марта 1978 года за два месяца до убийств в Таллахасси.

  – Я помню, что ужинал у себя в камере в окружной тюрьме Леонаи надкусил что-то твердое типа камешка, а изо рта вынул белый кусочек зуба. Он откололся от одного из моих центральных резцов.

Дэнни Маккивер встал для проведения перекрестного допроса.

  – Вам ведь неизвестны документы о состоянии зубов, подготовленные в Юте?

  – Я никогда не видел самих документов.

  – Возможно, вас удивит, что в названных документах эти зубы ужеимеют скол. (Так на самом деле и было.) – Да, конечно, я буду удивлен.

  И вот тогда Тед впервые пригласил на свидетельское место свою подругу Кэрол Энн Бун. Кэрол Энн ответила на вопросы Банди о своих визитах к нему в тюрьму округа Гарфилд в конце 1977 года.

  – Вы посещали меня там? Сколько раз?

  – У меня нет с собой дневников, но мне кажется, что я посещалатебя в течение шести или семи дней подряд, утром и в середине дня. Несколько раз днем мы вдвоем посещали юридическую библиотеку в здании суда, а затем возвращались в тюрьму.

  Мисс Бун свидетельствовала, что, если ей не изменяет память, у Теда в то время на переднем зубе не было скола.

  Тед яростно настаивал на перерыве в суде и вызовах новых свидетелей, что, по его мнению, должно было заставить газетчиков выдать негативы его снимков.

  – Я полагаю, вы понимаете, к чему я клоню. Если упомянутого скола не было до марта 1978 года, то есть месяц или два после преступлений в «Хи Омега», и если стоматологи штата говорят, что промежуток между двумя прямолинейными царапинами мог быть сделан только зубом со сколом или промежутком между двумя центральными резцами, значит, в выводы стоматологов штата вкралась некая ошибка. Наше предположение, ваша честь, состоит в том, что они намеренно пытались подогнать мои зубы к имеющимся у них вещественным доказательствам.

  Но это была тщетная просьба. Коварт постановил, что никаких поисков новых свидетельств относительно зубов Теда не будет так же, как не будет и новых вызовов в суд. И когда Тед попытался вновь вернуться к этому вопросу, Коварт заявил:

  – Мистер Банди, вы можете здесь прыгать, повиснуть на люстре,сделать все что вам заблагорассудится, но суд принял свое решение и вопрос закрыт.

Тед шепотом пробормотал что-то оскорбительное.

  – Вы не производите на меня нужного вам впечатления, сэр… –откликнулся судья.

  – Полагаю, что могу то же самое сказать о себе, ваша честь.

  – Нисколько не сомневаюсь.

  Встал Ларри Симпсон, чтобы представить заключительные аргументы стороны обвинения. Он говорил в обычной для него сдержанной манере. Его речь продолжалась в течение сорока минут.

  – Убийство первой степени в штате Флорида может быть совершено двумя разными способами. Оно может быть совершено человеком, замыслившем его намеренно и затем осуществившим свой замысел. Именно на такой тип убийства указывают все улики в данном деле: предумышленное жестокое убийство двух спящих девушек в их постелях. Второй способ – это убийство в ходе ограбления. Стороне обвинения удалось доказать и наличие факта ограбления в данном деле. Я задал Ните Нири, стоявшей на свидетельском месте, вопрос: «Нита, помните ли вы того мужчину, которого вы видели у двери сестринского дома «Хи Омега» утром 15 января 1978 года?» Я в точности воспроизвожу ее ответ: «Да, сэр, помню». Я спросил ее: «Находится ли этот человек в зале суда сегодня?» И она ответила: «Да, сэр. Находится». И указала на него, что само по себе уже является доказательством вины подсудимого и достаточно для подтверждения обвинения в данном деле. В баре «Шерродз» Мэри Энн Пиккано также видела этого человека. Он до такой степени испугал ее, что она даже не могла вспомнить, как он выглядел. Он подошел к ней и пригласил танцевать. Какие слова Мэри Энн Пиккано сказала своей подруге, когда пошла танцевать с этим человеком? Она сказала: «Мне кажется, я иду танцевать с бывшим зэком…» Леди и джентльмены, этот человек находился рядом с сестринским домом «Хи Омега» в то утро, когда были совершены преступления… и с ним было явно что-то не так!

  Симпсон продолжал нудно перечислять косвенные улики, свидетельские показания Расти Гейдж и Генри Палумбо о том, что они видели «Криса Хагена», стоящего у парадного входа в пансион сразу же после нападения и оглядывающегося в сторону территории пансиона.

  – Они сообщили вам, что обвиняемый в данном деле сказал им,что полагает, что это нападение – профессионально выполненная работа, сделанная кем-то, кто совершал подобное и раньше и кто, по-видимому, давно ушел. Леди и джентльмены, этот человек в утро совершения убийств признал, что это профессионально выполненная работа, так как не было оставлено никаких следов. Он полагал, что вышел сухим из воды.

  Симпсон упомянул также номерной щиток, похищенный с грузовика Рэнди Рэгана, похищение «Фольксвагена», бегство в Пенсаколу, комнату, в которой были стерты все отпечатки и вынесены все личные вещи.

  – Он загрузил все, что у него было, и собирался выехать из «Доджа». Вот что все это означает. Ситуация складывалась чрезвычайно опасная, и ему надо было уходить.

  Далее Симпсон пересказал эпизод с арестом Банди полицейским Дэвидом Ли в Пенсаколе.

  – Теодор Роберт Банди сказал ему: «Как жаль, что вы не убили меня. Если я сейчас побегу, вы меня застрелите?» Зачем он все это говорил офицеру Ли? Перед нами сидит человек, который задумал и совершил самые чудовищные и жестокие преступления из всех когда-либо совершавшихся в районе Таллахасси. Вот именно поэтому. Он не мог больше жить с таким грузом на душе, и он хотел, чтобы офицер Ли застрелил его прямо там на месте.

  Симпсон подходил к впечатляющему финалу. Он представил свидетеля, косвенные улики, а затем продемонстрировал свидетельство Патриции Ласко, связывая два вьющихся каштановых волоса в маске из колготок, найденной рядом с кроватью Шерил Томас, с их источником – головой Теда Банди.

  – Эта маска, сделанная из колготок, непосредственно принадлежит человеку, совершившему данные преступления.

Волосы из названной маски также принадлежат этому человеку.

Свидетельства Сувирона оказались решающим аргументом.

  – Каков же был его вывод? С очень большой вероятностью следы от укуса на теле Лизы Леви являются следами зубов Теодора Роберта Банди. Что же доктор Сувирон ответил на заданный ему во время перекрестного допроса вопрос о том, мог ли кто-то еще оставить точно такие же следы? Он сравнил вероятность этого с попыткой отыскать иголку в стогу сена. Иголку в стогу сена! И когда доктора Ливайна спросили, мог ли кто-то другой оставить такой же след или чтобы у кого-то были точно такие же зубы, способные оставить аналогичный след, он ответил, что подобное практически невозможно. Практически невозможно!

  Завершил свое выступление Симпсон критикой отчаянного хода защиты:

  – В ходе перекрестного допроса доктору Девору, эксперту стороны защиты, пришлось заявить вам, что обвиняемый Теодор Роберт Банди мог оставить этот след от укуса. Леди и джентльмены, защита была в крайне сложном положении. Всякий раз, когда им нужно было представить свидетеля, который мог бы заявить, что их подзащитный способен не совершить данное преступление, они оказывались в сложном положении. Это был отчаянный ход с их стороны – чертовски отчаянный ход, который мог бы быть успешным, но провалился.

  Финальные дебаты в идеале должны содержать ту риторику, которая способна по-настоящему завести слушателей. Именно на этом строятся многие фильмы и телевизионные драмы. Но ничего подобного яркому полыханию страстей не было на суде над Банди в Майами – ничего способного захватить, вызвать сильные эмоции даже в самом финале процесса. Лишь обвиняемый и судья были на высоте своих ролей. Двое присяжных задремали – что кажется совершенно невероятным, – в то самое время, когда решался вопрос о жизни и смерти Теда Банди.

  Пегги Гуд, последний барьер между Тедом и электрическим стулом, встала, чтобы произнести речь от имени защиты. У нее практически ничего не было: ни алиби, ни неожиданно появившегося свидетеля, который мог бы внезапно выкрикнуть с галерки, что алиби все-таки есть. Ей оставалось только пытаться развалить логику обвинения и покусывать совесть присяжных. Мисс Гуд приходилось противостоять показаниям сорока девяти свидетелей обвинения и сотни вещественных доказательств, представленных стороной обвинения. Она могла лишь снова и снова ссылаться на принцип «разумного сомнения».

  – Сторона защиты не отрицает того, что 15 января в Таллахасси совершилась страшная трагедия. Невозможно оспорить тот факт, что четыре несчастные женщины были избиты спящими в собственных постелях… и затем убиты. Но я прошу вас не усугублять названную трагедию смертным приговором невиновному человеку, при том, что улики стороны обвинения явно недостаточны, чтобы, не оставив ни малейшего сомнения, доказать, что человеком, совершившим названные преступления, является мистер Банди и никто другой. Какой трагедией будет, если он лишится жизни только потому, что двенадцать человек посчитают, что он, возможно, виновен, хотя не будут безусловно уверены в этом. Вы должны быть абсолютно убеждены, что не проснетесь с сомнениями в правильности своего решения и с вопросом, а не осудили ли мы невинного, через две недели после того, как он уже будет мертв и ничего исправить будет нельзя.

Мисс Гуд попыталась бросить тень на полицейское расследование:

  – По сути своей, у полицейских существует два способа расследования преступления. Они могут поехать на место преступления, начать искать улики и затем идти до логического завершения – нахождения подозреваемого. С другой стороны, они могут сразу найти подозреваемого, сделать на него ставку и подогнать все улики под него так, чтобы добиться полного совпадения.

  Далее Гуд перечислила все те моменты расследования, которые ей представлялись слабыми: она осудила представление массы окровавленных простыней, фотографий, отсутствие сопоставления отпечатков пальцев, неправильное обращение с вещдоками, даже идентификацию по показаниям прямых свидетелей.

  Неудовлетворительной с ее точки зрения была идентификация на основе показаний Ниты Нири.

  – Ей изо всех сил хочется помочь следствию. И она не может допустить мысли о том, что человек, совершивший все эти преступления, остается на свободе.

  Гуд сделала довольно слабую попытку подвести рациональную базу под уход Теда из Таллахасси.

  – Существует множество причин, по которым человек может бежать от полиции. Во-первых, вы можете бояться, что на вас собираются повесить всех собак. Бояться, что вас обвинят в том, чего вы не совершали. Кроме того, ясно, что мистер Банди уехал из города, потому что у него не было денег. Ему не на что было там жить.

  Пегги Гуд напоминала маленького мальчика, пытающегося пальцем запрудить ручей. Но поток воды был слишком сильным, чтобы его остановить. Говоря о свидетельствах докторов Сувирона и Ливайна, она высказала предположение, что следователи нашли Теда Банди и попытались подогнать его зубы под след от укуса, вместо того чтобы искать настоящего преступника.

  – Если вы собираетесь осудить человека, основываясь на подобных шулерских приемах, тогда, возможно, вы примете сказанное Сувироном и Ливайном. Очень печальным днем в истории нашей судебной системы станет день, когда человека осудят на основании показаний подобного качества. И вы способны обречь человека на смерть только потому, что у него неровные зубы, не представив никакого доказательства, что подобное явление абсолютно уникально, никаких научных фактов и данных, подтверждающих такой вывод.

  Симпсон выступил с опровержением. На этом все практически закончилось.

  – Леди и джентльмены, человек, совершивший это преступление,был очень умен. Он хорошо продумал убийство. Он прекрасно знал, как ему следует поступить до совершения преступления, как спланировать его, как подготовиться к нему. Если у вас остались какие-то вопросы по этому поводу, просто взгляните на маску из колготок. Это – орудие, подготовленное совершившим данное преступление. А теперь, дамы и господа, попытайтесь изготовить подобное орудие прямо здесь – инструмент, который может быть использован для двойной цели: как маска, скрывающая лицо, и как средство удушения. Кроме того, всякий, кто займется изготовлением названного орудия, ни в коем случае не должен оставить следы на месте преступления. Ведь в комнате № 12 в пансионе не было ни единого отпечатка пальцев. Все отпечатки были стерты! Леди и джентльмены, этот человек – профессионал, именно так он и сказал Расти Гейджу в пансионе «Оук» в январе 1978 года. Он достаточно умен, чтобы здесь, в зале суда, участвовать в перекрестном допросе свидетелей по его же собственному делу, так как он полагает, что всегда сможет выйти сухим из воды, какое бы преступление ни совершил, – ведь именно это он и сказал Расти Гейджу.

  Сам Тед ничего не сказал. Он молча сидел за столом защиты, время от времени глядя на свои руки – которые вовсе не казались такими уж сильными, маленькие руки с пальцами, сужающимися к кончикам, руки, на которых резко выделялись увеличенные суставы, словно от раннего артрита.

  Было 14:57 пополудни 23 июля, когда присяжные удалились обсуждать вопрос вины или невиновности. Дейв Уотсон, старый судебный пристав, стоял у дверей. Час спустя Теда вернули в его камеру ожидать вердикта.

  Жизнь, казалось, покинула зал суда на пятом этаже. Он вдруг стал напоминать опустевшую сцену, с которой ушли все актеры.

  А десятый этаж, напротив, напоминал настоящий улей. Здесь собрались репортеры, адвокаты, все так или иначе связанные с этим делом, за исключением жертв и свидетелей. Шансы пока еще распределялись поровну – пятьдесят на пятьдесят. Оправдание или приговор. Естественно, делались ставки. Предстояла долгая ночь, возможно, даже несколько дней, прежде чем будет вынесен вердикт. Не исключался вариант тупиковой ситуации для присяжных. Луиз Банди ожидала решения в Майами вместе с Кэрол Энн Бун и ее сыном, которая тоже хотела знать, умрет ли сын Луизы или останется жить. И хотя стадия приговора была отделена от стадии вынесения вердикта, никто не сомневался, что если Тед будет признан виновным, то его приговорят к смерти. Спенкелинк убил лишь одного бывшего заключенного и был приговорен к казни. Здесь же речь шла об убийстве нескольких молодых женщин.

Во время ожидания вердикта Тед дал интервью по телефону.

  – Значит ли все это, что вы попросту оказались не в том месте не в то время? – спросил репортер.

  Голос Теда прозвучал уверенно и как будто с интонацией некоторого изумления той затруднительной ситуацией, в которой он оказался:

  – Я полагаю, это значит быть Тедом Банди в любом месте… Все началось в Юте, и складывается впечатление, что один ряд обстоятельств вел за собой другие, подкреплявшие первые. И как только люди начинают думать о вас в этом направлении… Полицейские хотят находить преступников, и порой мне кажется, что они не вдумываются глубоко в то, что делают. Они просто предпочитают самую удобную альтернативу. А удобная альтернатива в данном случае – это я.

  В 15:50 пополудни присяжные прислали за блокнотами и карандашами.

  В 17:12 Уотсон сообщил, что основные участники процесса разошлись по всему Майами и потребуется полчаса, чтобы вернуть их, когда присяжные примут вердикт.

  В 18:31 судья Коварт вернулся в зал суда. У присяжных появился вопрос. Это вопрос так и остался единственным с их стороны. Они хотели знать, были ли обнаружены волосы именно в маске. Ответ был, что они выпали из маски.

  Присяжные прервали обсуждение, чтобы перекусить присланными им сэндвичами. Общее ощущение было таково, что они посовещаются еще какое-то время, а затем разойдутся на ночь. Ведь им нужно было проанализировать такой огромный объем материалов следствия, улик, свидетельских показаний.

  И тут словно гром среди ясного неба – в 21:20 вечера присяжные согласовали вердикт. Когда они входили в зал, только председатель Рудольф Треми взглянул на Теда. Он молча протянул семь листков бумаги судье Коварту, который передал их секретарю суда.

  Ширли Льюис зачитала их вслух. Виновен в предъявленном обвинении… виновен в предъявленном обвинении… виновен… виновен… виновен… виновен… виновен… виновен.

  На лице Теда не отобразилось никаких эмоций. Он только слегка приподнял брови и правой рукой потер подбородок. Когда все закончилось, он вздохнул.

Заплакала только его мать.

  Меньше семи часов потребовалось присяжным, чтобы решить судьбу Теда Банди. Всем этим добрым женщинам среднего возраста, благочестивым прихожанам, людям, которые не читали газет, – присяжным, подобранным самим Тедом. Оказалось, что им очень хотелось признать его виновным.

  Тед был для меня потерян. Он был потерян для меня с того момента, когда я взглянула на фотографии убитых девушек и поняла то, что мне уже и так было давно известно и чему я никогда не хотела верить. Не было необходимости оставаться на следующий этап – этап приговора.

Для меня все уже было ясно.

Они собираются убить его. И он всегда это знал.

Глава 47

  Я улетала домой, оставляя Майами в объятиях теплого проливного дождя. В Сент-Луисе я должна была делать пересадку. И там тоже небо бороздили молнии. Перерыва между грозами нам пришлось дожидаться на земле в течение двух часов. Наш самолет был последним, которому разрешили вылет в условиях, когда молнии, казалось, прорезали атмосферу на расстоянии всего пары метров от крыла самолета. Самолет раскачивало и бросало из стороны в сторону, и порой возникало впечатление, что пилот утратил контроль. Мы начинали падать, а потом вдруг все приходило в норму, и полет продолжался. Я была страшно напугана. Я уже поняла, насколько хрупкой может быть наша жизнь.

  И когда мы наконец оставили грозы Среднего Запада позади, я повернулась к соседу, инженеру из компании «Боинг», и спросила, было ли ему страшно.

  – Нет, – ответил он, – я уже был там.

  Это был довольно странный ответ. Он пояснил, что в юности пережил клиническую смерть после того, как они с друзьями в автомобиле врезались в опору линии электропередач.

  – Откуда-то сверху я видел, как полицейские дорожной службы поднимали машину, а под ней кто-то лежит. И тут я понял, что лежу там я. Я не чувствовал ни страха, ни боли до тех пор, пока спустя три дня не пришел в себя в больнице. С тех пор я уверен, что душа не умирает, умирает только тело, и поэтому больше никогда не испытывал страха.

  В Майами я видела только смерть, слышала только о смерти, и смерть, скорее всего, ожидала Теда. Но слова незнакомца немного успокоили меня.

  В своем последнем письме Тед писал: «В моей жизни нет ничего такого, что не могла бы исправить реинкарнация».

Создается впечатление, что это единственное, что ему оставалось.

  Я соглашалась с тем, что вынесенный вердикт был правилен, но верны ли были те основания, по которым он был вынесен? Все было сделано слишком поспешно, с привкусом мести. Можно ли полностью доверять решению, вынесенному менее чем за шесть часов совещания присяжных? Было ли это отстроченным правосудием, которое должно было свершиться раньше? Возможно, по-другому и не могло произойти. В случае с Тедом и не могло быть идеально чистого, четкого, хрестоматийного правосудия.

Народ сказал свое слово. Тед был признан виновным.

Глава 48

  В Колорадо Тед Банди воспринимался как обаятельный проходимец, и многим обитателям Аспена нравились его выходки. Судья Джордж Лор исключил из рассмотрения возможность смертного приговора в Колорадо в ходе тамошнего суда над Тедом по обвинению в убийстве. Если бы Тед остался в тюрьме графства Гарфилд в тот день накануне нового 1977 года, он, возможно, получил бы свободу (правда, на нем еще висел не отбытый срок в штате Юта), и уж наверняка он сохранил бы жизнь. К лету 1979 года он, скорее всего, сидел бы в одной из тюрем в западных штатах, однако дамоклов меч смерти на электрическом стуле не нависал бы над ним.

  Флорида, «пряжка на поясе смерти», – была наихудшим выбором из всех штатов, куда он мог совершить побег. Во Флориде никто не проявил ни малейшего снисхождения к блистательным способностям и трюкам Теда Банди. Ни полиция, ни судьи, не говоря уже об общественности.

  Во Флориде убийц казнили и старались делать это как можно быстрее. Детектив из Орегона, вернувшийся с семинара в Луисвилле, штат Кентукки, в 1978 году рассказывал мне о своих беседах с юристами из Флориды, работавшими с Тедом. «Они говорили, что в любом случае убили бы его, – вспоминал детектив, – хотели организовать ему «несчастный случай», когда он находился в тюрьме, но все-таки не осмелились на это из-за слишком большой огласки его дела».

  «Хорошие парни» – как полицейские, так и представители общественности – не могли терпеть рядом с собой убийц женщин, а также насильников и мародеров. Именно над такими «хорошими парнями» и издевался Тед во время своего телефонного звонка из тюрьмы округа Леон. Но именно они теперь контролировали каждый его шаг.

  Он сознательно вошел в пасть смерти. Почему? Прокуроры Симпсон и Маккивер запросят для него смертный приговор, однако парадоксальным образом подчеркнут, что не хотели бы «излишней жестокости». В случае с приговоренным ими человеком ее и в самом деле хватало с избытком.

  Вторая фаза суда, этап вынесения приговора, должна была начаться в субботу 28 июля в десять утра, несмотря на просьбу стороны защиты о недельной отсрочке. Присяжные выехали в роскошный отель «Сонеста Бич», чтобы несколько дней отдохнуть.

  Тед совершил несколько новых шагов. Он вновь захотел встречи с Миллардом Фармером. Исходя из того, что у Фармера был большой опыт работы с приговариваемыми к смерти, он спросил судью Коварта, нельзя ли теперь, когда он признан виновным в преступлениях, пригласить для него адвоката из Атланты.

  – Я уже принимал решение по этому поводу, – сухо ответил Коварт. – И рассматриваю повторное ходатайство подобного рода как вызов суду.

  Тед хотел пригласить одного из заключенных тюрьмы во Флориде, чтобы тот свидетельствовал о крайне неудовлетворительном состоянии тюремной юридической библиотеки – тем самым Тед мог предложить свою помощь в качестве библиотекаря с целью ее усовершенствования.

  Ходатайство было отклонено, но Коварт заметил при этом, что из Теда мог бы получиться неплохой адвокат, если бы он не вступил на преступный путь. Ходатайство Теда об отсрочке было также отклонено: «Это все равно что говорить с глухим».

Коварта невозможно был сдвинуть с занятой им позиции.

  Тед выступил с ходатайством о заключении соглашения о признании вины после вынесения вердикта на том основании, что суд не может быть признан справедливым, так как вынесение вердикта о виновности судами присяжных неизменно заканчивается смертным приговором.

  Но было уже слишком поздно. Теду уже предлагали вариант досудебного соглашения в мае, но он от него отказался.

  У судьи Коварта вызвало раздражение заявление Пегги Гуд, что в случае с Тедом стадия определения наказания нарушает правила надлежащей правовой процедуры. Как судью из Флориды Коварта возмущало, что американские защитники постоянно применяют к его штату эпитет «пресловутый». (На самом деле многие штаты, включая Вашингтон, пользовались разветвленной судебной процедурой с разделением решений об ответственности, и есть весомые аргументы в пользу того, что подобная процедура имеет больше шансов спасти подсудимого от вынесения смертного приговора.)

  Когда субботним утром началась вторая фаза суда, представители штата были явно сдержанны. Давать свидетельские показания пригласили Кэрол Даронч. Члены коллегии присяжных с интересом рассматривали высокую женщину в белых шелковых слаксах и блузке, которая молча сидела на свидетельском месте. Вероятно, эта дама с огромными фиалкового цвета глазами и роскошными длинными волосами произвела на них наибольшее впечатление из всех тех женщин, что побывали в зале суда за месяц, в течение которого длился процесс.

  Однако Кэрол Даронч так и не произнесла ни единого слова. После короткой перепалки между соперничающими юристами и нескольких слов, сказанных на ухо судье, она удалилась с места для дачи свидетельских показаний. Сторона защиты признала приговор, вынесенный Теду в феврале 1976 года за ее похищение в ноябре 1974 года.

  Джерри Томпсон, детектив из Солт-Лейк-Сити, которому удалось в первый раз арестовать Теда, дал показания вместо Кэрол, сообщил все необходимое об этом деле и представил заверенную копию вынесенного Теду приговора в Юте.

  Майкл Фишер, стройный и энергичный следователь из Аспена, штат Колорадо, который занимался поисками преступника у себя в штате, был столь же краток, но его показания были значительно менее ясны. Он сообщил о переводе Теда из тюрьмы в Пойнт-офМаунтин в тюрьму округа Питкин. Кроме того, он зачитал официальное заключение от 15 января 1978 года о том, что Тед Банди находился в тюрьме по приговору штата Юта и не был отпущен на свободу ни по условно-досрочному освобождению, ни на каких-либо других основаниях.

  При этом о бегстве не было упомянуто ни словом. Члены коллегии присяжных, по-видимому, сами должны были сделать вывод, что человек, не отпущенный на свободу «ни по условно-досрочному освобождению, ни на каких-либо других основаниях», по всей вероятности, просто-напросто сбежал.

  Было много и такого, что присяжные в Майами вообще не услышали. Они ничего не узнали об убитых и пропавших девушках в штате Вашингтон, о трех убитых девушках в штате Юта, о пятерых убитых или пропавших девушках в Колорадо и о магнитофонных записях, сделанных в Пенсаколе. Можно предположить, что им ничего не было известно и о том, что человек, сидящий перед ними, считается многими самым страшным массовым убийцей в Америке.

Сторона обвинения явно не хотела «перебарщивать».

  Но, несмотря на подобную сдержанность, призрак электрического стула витал в зале суда, словно его уже внесли в зал и поставили рядом со скамьей подсудимого. Тед ожидал подобного развития событий, ожидала его и защита; общественность же откровенно требовала такого исхода.

  Одна из трех женщин, избитых им до бессознательного состояния в ночь с 14 на 15 января 1978 года, простила его. Кэти Кляйнер Дешилдс сказала:

  – Мне его очень жаль – он нуждается в помощи, а за то, что он сделал, невозможно требовать возмещения.

Отношение Кэрин Чэндлер было совершенно иным.

  – Два дорогих мне человека мертвы из-за него, и я думаю, что он должен последовать туда же.

  Крошечная Элизабет Луиз Кауэлл Банди, дрожа от тяжелых переживаний, подошла к месту для дачи свидетельских показаний с тем, чтобы обратиться с просьбой сохранить ее сыну жизнь. Он был идеальным ребенком. Ребенком, которого она родила в позоре, мальчиком, за которого она боролась, а потом молодым человеком, которым она гордилась. Он должен был стать ее возмещением за все перенесенные страдания. Он должен был стать совершенством.

  Она представляла собой печальное зрелище и, как любая мать, боролась за свое дитя. Коварт был очень мягок с ней. Он сказал:

  – Успокойтесь. Нам не хотелось бы потерять и вас, поэтому постарайтесь не нервничать.

  Луиз рассказала присяжным о Теде и других своих четверых детях:

  – Мы старались быть ответственными родителями, проводили сними много времени, давали им лучшее, что могли позволить на свой доход представителей среднего класса. Но больше всего мы хотели подарить им свою любовь.

  Миссис Банди подробно описала школьные годы Теда, вспомнила, где он подрабатывал, будучи подростком, его изучение Азии, политическую деятельность, работу в Комиссии по уголовным преступлениям Сиэтла и его участие в избирательной кампании губернатора Эванса. Рассказывая все это, она производила впечатление гордой мамаши на приходском мероприятии в церкви, хвастающейся своим сыном, а вовсе не несчастной матерью, умоляющей присяжных сохранить ее сыну жизнь.

  – У меня всегда были особые отношения с детьми. Мы старались никого из них не выделять, но Тед, самый старший, тем не менее был моей гордостью и счастьем. У меня с ним всегда были особые отношения. Мы много беседовали, а его братья и сестры всегда смотрели на него как на образец.

  – Вы рассматривали возможность того, что Тед может быть казнен? – спокойно спросила Пегги Гуд.

  – Да, я рассматривала такую возможность. Мне пришлось… из-за наличия таковой в данном штате. Я считаю смертную казнь самым большим варварством, которое может совершить человек по отношению к другому человеку. И я всегда так считала. Это не имеет никакого отношения к тому, что произошло здесь. Мое христианское воспитание говорит мне, что отнимать жизнь у другого человека при любых обстоятельствах – страшный грех, и я не думаю, что штат Флорида является исключением для Божьих заповедей. Тед может быть очень полезен многим людям, если останется жив. Его смерть лишит нас важной части нас самих.

  – А если Теда приговорят к пожизненному заключению и он проведет остаток жизни в тюрьме?

  – О… – ответила его мать, – конечно… да.

Впервые за все время суда Тед Банди заплакал.

  Не может быть никаких сомнений относительно реакции присяжных на выступление матери Теда, но она не смогла поколебать их решения. Завершая перечисление аргументов в пользу смертного приговора, Лари Симпсон выразил мысль, преобладавшую тогда в зале суда:

  – Мы провели в этом зале около пяти недель по одной единственной причине. По причине того, что Теодор Роберт Банди принял на себя функции судьи, присяжных и любого другого должностного лица, причастного к процессу убийства, и лишил жизни Лизу Леви и Маргарет Боуман. Именно этому и было посвящено все нынешнее дело. Они могли бы тоже стоять здесь и просить о пощаде. Как было бы хорошо, если бы матери Лизы Леви и Маргарет Боуман пришли бы сюда утром 15 января 1978 года и попросили бы о пощаде для своих дочерей.

  Пегги Гуд настаивала, что казнь Теда означала бы то, что его невозможно излечить. Ее попытка убедить присяжных, что они имеют дело не с чудовищным преступлением, была явно ошибочной. – Одним из факторов при определении чудовищного преступления служит наличие страданий жертвы, присутствие пыток или неоправданной жестокости по отношению к жертвам. Я полагаю, вы прекрасно помните свидетельство доктора Вуда, в котором он совершенно определенно заявил, что эти женщины потеряли сознание от удара по голове. Они спали и не чувствовали боли. Они даже не знали, что с ними происходит. Это преступление не было чудовищным, зверским или просто чрезмерно жестоким, так как обе погибшие даже не подозревали об угрозе смерти. Они не страдали. И в преступлении отсутствовали какие-либо элементы пытки.

  Никто, конечно, никогда не узнает, что чувствовали Лиза и Маргарет и каковы были их страдания.

  Присяжные совещались в течение часа и сорока минут, поле чего вернулись с ожидаемым вердиктом – смертным приговором. Судья Коварт, уже приговоривший троих убийц к смерти на электрическом стуле, при желании мог бы отменить их решение.

  Члены коллегии присяжных признавались позднее, что был момент, когда они разделились поровну, шесть на шесть, – тупик, из которого они вышли через десять минут, «посвященных молитвам и размышлениям».

  Но именно собственное холодное, отчужденное, совершенно не эмоциональное поведение в суде самого Теда стоило ему жизни. Своим участием в перекрестном допросе полицейского Рея Кру он оттолкнул многих присяжных. Один из них заметил, что такое решение показалось «насмешкой над всей судебной системой».

  31 июля был день выступления Теда в суде. Без всяких ограничений он держал речь, обращаясь к судье Коварту, и вовсе не с просьбой о помиловании, а, по его собственным словам, в самой любимой своей роли – в роли адвоката.

  – Я не прошу о пощаде, так как считаю абсурдным просить о пощаде за что-то, чего я не совершал. В каком-то смысле это мое вступительное заявление. То, что мы видели здесь, всего лишь первый раунд, второй раунд, – в общем, начальные раунды долгой битвы, – и ни в коем случае нельзя сказать, что я сдался. Мне кажется, что если бы я смог здесь убедительно представить доказательства своей невиновности, доказательства, вызывающие обоснованные сомнения в справедливости обвинения, я уверен, что был бы полностью оправдан. И в том случае, если будет начат новый процесс, я, вне всякого сомнения, буду оправдан.

  Мне было непросто присутствовать на этом процессе по целому ряду причин. Но главная причина моих тяжелых ощущений в самом его начале было представление свидетельств того, что произошло в доме «Хи Омега»: кровь, фотографии тел, окровавленные простыни. Понимание того, что во всем вышеперечисленном штат пытается обвинять меня, далось мне очень нелегко. Очень нелегко… И конечно же, я не могу игнорировать чувства семей этих молодых женщин. Мне они неизвестны. И видит Бог, мне вовсе не кажется лицемерием с моей стороны заявить, что я им глубочайшим образом сочувствую, насколько это только возможно. Ничего подобного никогда не происходило с близкими мне людьми.

  Но я со всей определенностью заявляю суду и всем близким жертв, что я не имею никакого отношения к совершенному в доме «Хи Омега» или на Данвуди-стрит. И я также заявляю суду, что не могу принять вердикт в его полноте, так как, соглашаясь с той его частью, где говорится о том, что совершено преступление, я заявляю, что в части объявления виновного в нем данный вердикт погрешает против истины.

  И как следствие я не могу согласиться с приговором при всем уважении к выносившим его и при всем уважении к суду, в котором он был вынесен, потому что это приговор не мне. Это приговор кому-то другому, кто в данный момент отсутствует здесь. Поэтому я буду подвергнут пытке и перенесу страдания за обсуждавшиеся здесь действия… но я не собираюсь разделять бремя вины за них.

Далее Тед продолжил свою речь нападками на прессу:

  – Печальный, но, тем не менее, неоспоримый факт: пресса питается сенсациями и расцветает на зле, в том числе и на фактах, вырванных из контекста.

Затем Тед перешел к тяготам своих судебных перипетий:

  – И теперь весь груз ответственности лежит на этом судебном процессе. И я вовсе не завидую вам. Сейчас суд подобен гидре. От судьи требуют, чтобы он не проявлял ни малейшей пощады, ибо и маньяк в доме «Хи Омега» не проявлял пощады к своим жертвам. От него требуют судить данное дело и с позиции правосудия, и с позиции человека. От вас также требуют проявить поистине божественную мудрость. Так, словно мы находимся в какой-то немыслимой греческой трагедии. Должно быть, она когда-то и в самом деле была написана и стала одной из тех греческих трагедий, где представлен тройной образ человека.

  В конце же процесса как будто не осталось никого, кроме Теда Банди и судьи Эдварда Коварта – несомненно, двух антагонистов, но таких антагонистов, которые не могли не восхищаться друг другом. В другое время и в другом месте все могло сложиться иначе.

  Никогда прежде Коварту не приходилось сталкиваться с таким образованным, грамотным и изысканно ироничным обвиняемым. Глядя на Теда, он видел, как много потеряло общество из-за того, что Тед встал на преступный путь, и, тем не менее, Коварт следовал требованиям долга:

  – Приговор гласит, что вы должны быть казнены посредством электрического тока. Ток будет пропущен через ваше тело до момента наступления смерти.

  В тот момент, когда Коварт произносил эти слова, всем было ясно, что он очень сожалел, что обстоятельства сложились столь трагически. Он взглянул на Теда и тихо произнес:

  – Берегите себя, молодой человек.

  – Спасибо.

  – Я говорю вам это совершенно искренне. Берегите себя. Для судаэто настоящая трагедия – видеть бессмысленную растрату блестящих способностей, свидетелями которой мы все здесь стали. Вы очень талантливый молодой человек. Из вас бы вышел хороший адвокат, и я бы с огромным удовольствием работал с вами в нашем суде, но вы избрали совершенно иной путь. Берегите себя. Я не испытываю к вам никаких враждебных чувств и хочу, чтобы вы об этом знали.

  – Спасибо.

  – Берегите себя.

  – Спасибо.

  Я наблюдала за описанной сценой не в зале суда, с мест, предназначенных для прессы, а с экрана телевизора, дома в Сиэтле, и переживала несообразность всего происходящего так остро, словно присутствовала там. Судья Коварт только что приговорил Теда к смерти на электрическом стуле. Каким образом Тед мог «поберечь себя»?

Глава 49

  Суд в Майами приближался к завершению, и все попытки Пегги Гуд спасти жизнь Теда Банди заканчивались ничем. «Основной вопрос в данном деле – это вопрос о наказании. Прежде всего необходимо думать о защите общества от преступника, но существуют и менее жестокие способы такой защиты, нежели лишение виновного жизни. Предложить смертную казнь в подобном случае равносильно признанию в собственном бессилии искоренить зло в осужденном. Приговорить виновного к смерти равносильно признанию в неспособности исцелить его – или в отсутствии средств исцеления».

  Сотни – нет, тысячи раз – мне задавали вопрос, что я на самом деле думаю о вине или невиновности Теда Банди, и до самого последнего времени я уклонялась от ответа. Теперь же я попытаюсь изложить свои мысли относительно того, что заставило Теда бежать.

  Возможно, это будет выглядеть самонадеянно с моей стороны. Ведь я не дипломированный психиатр и не криминолог. Тем не менее после десяти лет близкого знакомства с Тедом, в счастливые и тяжелые периоды его жизни, после тщательного изучения всех тех преступлений, в которых его подозревали и в которых он, в конце концов, после мучительного анализа фактов все-таки был признан виновным, я прихожу к выводу, что знала Теда лучше многих. И с чувством глубочайшего сожаления я вынуждена признать, что исцелить его было невозможно.

  Скорее всего, Тед не понимал всю глубину чувств, которые я испытывала к нему. Осознание того, что он, вне всякого сомнения, виновен в приписываемых ему чудовищных преступлениях, причиняло мне не меньшую боль, чем если бы он был моим сыном или братом. Тед был мне ближе многих других людей, которых я знала. Я никогда не смогу забыть о нем.

  Я испытала дружеские чувства, любовь, уважение, страх, печаль, ужас, глубокое возмущение, отчаяние – и, наконец, смиренное принятие грядущего. Подобно Джону Генри Брауну, Пегги Гуд, подобно его матери и влюбленным в него женщинам, я пыталась спаси жизнь Теда… дважды. В первый раз он знал об этом, во второй – нет. В 1976 году я послала ему письмо, в котором умоляла его не совершать самоубийства. Но он так и не узнал, что в 1979 году я пыталась добиться соглашения о признании вины, которое могло закончиться заключением в психиатрическую лечебницу, а не судебным процессом, неизбежно ведущим на электрический стул.

  И подобно многим другим, я стала объектом его манипуляций. Но это вовсе не смущает меня и не вызывает возмущения. Я принадлежала к той довольно многочисленной группе разумных и сочувствующих ему людей, которые по-настоящему не понимали той силы, что владеет им и принуждает совершать преступления.

  Тед вошел в мою жизнь, поначалу вполне второстепенной фигурой, в тот момент, когда в прах рассыпались убеждения и взгляды, которых я в течение многих лет столь самонадеянно держалась. Настоящая любовь, брак, верность, святость материнства, слепое доверие людям – все эти чудесные ценности внезапно рассеялись, как по ветру.

  А Тед, казалось, воплощал в себе молодость, идеализм, чистоту, уверенность в себе и способность сопереживать. Казалось, он ничего не ждал от вас, кроме искренней и верной дружбы. В 1971 году он стал для меня решающим свидетельством того, что я чего-то стою, что я могу что-то давать людям и получать от них. И уж вне всякого сомнения, он не был хищным самцом, набрасывающимся на очередную «разведенку». Он просто находился рядом, внимательно слушал, успокаивал, подкреплял мои надежды. С таким другом не так легко бывает порвать.

  Не знаю, чем я на самом деле была для него. Возможно, я только возвращала ему то, что он давал мне. Для меня он был идеалом, а ему было нужно, чтобы кто-то его так воспринимал. Не исключено, что он чувствовал во мне внутреннюю силу, хотя я сама в себе ее тогда не ощущала.

  Возможно, он понимал, что может полностью на меня положиться, когда ситуация станет для него совсем угрожающей. В моменты глубокой депрессии он снова и снова обращался ко мне. И я всегда пыталась помочь ему, но никогда по-настоящему не могла облегчить его боль, так как Тед ни разу не продемонстрировал своих самых уязвимых мест – главного источника своих страданий. Он был человеком-загадкой, боровшимся за выживание в совершенно чуждом ему мире. И это требовало громадных усилий. Он выкристаллизовал свою личность с особой тщательностью, отчего любой неверный шаг мог грозить ее полным крушением.

  Тот Тед Банди, которого миру было позволено увидеть, был красавцем с идеально натренированным телом – мощной завесой, за которой скрывался глубокий внутренний ужас. Он был блестящим студентом, остроумным, общительным, умеющим легко убеждать в своей правоте. Он обожал кататься на лыжах и велосипеде, занимался парусным спортом, был большим поклонником французской кухни, хорошего белого вина и утонченных экзотических блюд. Любил Моцарта и никому не известные иностранные фильмы. Знал в точности, когда нужно послать цветы и открытки с поздравлениями. Его любовные стихи были проникнуты нежностью и романтическим чувством.

  Однако на самом деле Тед гораздо больше любил вещи, нежели людей. Он мог по-настоящему привязаться к брошенному велосипеду или старому автомобилю. К этим предметам он чувствовал искреннюю привязанность – куда большую, чем к любому человеческому существу.

  Тед умело общался с губернаторами, оказывался в таких кругах, войти в которые большинство молодых людей и мечтать не могли, но при этом он никогда не ощущал полной уверенности в себе. На поверхности Тед Банди был само воплощение успешности. Внутри он представлял собой совершенно раздавленное существо.

  Жизнь Теда была подобна жизни тяжелобольного инвалида – глухого, слепого или парализованного. Он от рождения был лишен совести.

  «Так всех нас в трусов превращает совесть»[41], но именно совесть делает из нас людей и отличает нас от животных. На ней строится способность искренней любви, сочувствия, сопереживания чужой боли, возможность личностного роста. Каковы бы ни были издержки обладания совестью, награда за нее – это жизнь в мире рядом с другими человеческими существами.

  Индивид без совести, начисто лишенный супер эго, уже давно является предметом исследования психиатрии и психологии. Термины, использовавшиеся для описания такого индивида, менялись с течением времени, но сам концепт оставался неизменным. Поначалу он получил наименование «психопатической личности», затем стал называться «социопатом». В настоящее время в моде термин «антисоциальная личность».

  Жить в нашем мире и при этом в мыслях и делах постоянно противостоять другим человеческим существам – страшный и мучительный порок. Такой человек лишен внутреннего нравственного компаса, он подобен пришельцу с другой планеты, пытающемуся имитировать чувства тех, кто его здесь окружает. Практически невозможно установить тот момент, когда возникает антисоциальная направленность, хотя большинство экспертов сходятся на том, что это – результат остановки в эмоциональном развитии в раннем детстве, в возрасте примерно трех лет. Обычно она бывает результатом обращения эмоций внутрь индивида как следствие неудовлетворенной потребности в любви и принятии, а также вследствие депривации и унижения. Если названный процесс начался, ребенок вырастет внешне вполне нормальным, но никогда не станет эмоционально зрелым.

  Он сможет испытывать только физическое удовольствие, возбуждение и чувство эйфории от различных видов игры, которые будут заменять ему реальные чувства.

  Он знает, чего хочет, а так как его не сдерживает чувство вины и чужие потребности, он может быстро достигать удовлетворения своих желаний, но при этом никогда не способен заполнить внутреннюю пустоту. Он обречен на вечную ненасытность, на постоянный голод.

  Антисоциальная личность, несомненно, психическое заболевание, но не в классическом значении этого слова и не с точки зрения нашей юридической практики. Как правило, такие люди отличаются высоким интеллектом и с ранних лет вырабатывают в себе нужные реакции и способы воздействия на тех, от кого им что-то нужно. Они умны, расчетливы, хитры – и, конечно же, очень опасны. Но глубоко несчастны.

  Доктор Бенджамин Спок, работавший в госпитале ветеранов с эмоциональными нарушениями, возникшими во время Второй мировой войны, отмечал, что существует ярко выраженная межполовая проблема при лечении психопатических личностей. Психопаты-мужчины с удивительной легкостью очаровывают женщин из лечебного и обслуживающего персонала, при том, что мужской персонал очень быстро их «раскусывает». Верно и противоположное: психопаты-женщины легко обводят вокруг пальца мужчин из персонала больницы – но отнюдь не женщин.

  Круг друзей и знакомых Теда в основном состоял из женщин. Некоторые из них любили его как мужчину. Других – среди них была и я – притягивали его светские манеры, его мальчишество, его мнимая искренность, неравнодушие и заботливость. Женщины всегда были для Теда утешением и проклятием.

  Так как он умел манипулировать женщинами, расставлять их по нужным местам в своем тщательно контролируемом мире, они были очень важны для него. Казалось, он надеялся заполнить нами мертвую пустоту внутри себя. Он дергал нас за ниточки, как кукловод – марионеток, и когда какая-то из нас не реагировала так, как ему хотелось, он бывал одновременно и взбешен, и растерян.

  С другой стороны, мужчины, как мне представляется, воспринимались им как угроза. Исключением мог быть только один мужчина – тот, кого, по мнению Теда, он способен был превзойти. Когда Тед в первый раз рассказал мне о своем статусе незаконнорожденного, я почувствовала, что он считает себя подмененным ребенком, отпрыском королевской фамилии, подброшенным по ошибке на порог дома жалкого чиновника. Он обожал мечтать о больших деньгах и положении в обществе. А оказавшись рядом с богатыми светскими дамами, чувствовал себя не в своей тарелке.

  Тед так и не понял, кого из него хотели воспитать. Вначале его отняли у биологического отца, затем отняли у деда Кауэлла, которого он любил и уважал. Он не мог использовать Джонни Калпеппера Банди в качестве ролевой модели для себя.

  Как мне кажется, его чувства к матери отличались жуткой амбивалентностью. Она лгала ему. Она отняла у него его настоящего отца, хотя по трезвом размышлении следует признать, что у нее не было другого выбора. Но в результате Тед лишился одной своей половины, и на протяжении всей своей оставшейся жизни он пытался восполнить эту утрату.

  При всем том он был сильно привязан к матери, пытался оправдать ее мечты и ее убежденность, что он особый ребенок, способный на многое. Из всех женщин, с которыми у Теда были романтические отношения, самая длительная связь была с Мег Андерс, и именно Мег в наибольшей степени напоминала Луизу Банди. Обе женщины были хрупкие, маленького роста. И та, и другая воспитывали детей без мужа. И та, и другая уехали далеко из родительского дома, чтобы начать новую жизнь со своим ребенком. Мег Андерс и Луиз Банди, как мне думается, больше других женщин страдали, поняв, что скрывается за великолепным внешним фасадом Теда Банди.

  Все мужчины, притягивавшие Теда, обладали определенной силой и властью, полученной либо в результате личных достижений, либо как следствие исключительного интеллекта или же просто мужского обаяния. Его друг-адвокат в Сиэтле. Росс Дэвис, глава отделения Республиканской партии штата Вашингтон. Джон Генри Браун, динамичный общественный защитник. Джон О’Коннел, его адвокат из Солт-Лейк-Сити. Баззи Уэр, великолепный адвокат из Колорадо, которого он лишился. Миллард Фармер, которому суд Флориды запретил заниматься его делом. Полицейские обладали сходной силой и властью. В особенности Норм Чэпмен из Пенсаколы, который буквально излучал силу, мужественность и, как ни удивительно, способность по-настоящему любить.

  Подобно подростку, пытающемуся показать свою значимость, желающему быть замеченным, Тед играл в странные игры с полицейскими. Совершая многие свои преступления, он переодевался в их форму, присваивал их значки и на какое-то время становился одним из них. И хотя частенько он обзывал полицейских дураками, ему хотелось утвердить свою важность для них, пусть даже в негативном смысле. И если ему не удавалось им понравиться, он готов был вызвать их ненависть, лишь бы они его заметили. Ему хотелось, чтобы слава всех других преступников померкла по сравнению с его славой.

  Интересно отметить, что свои признания в побеге и в сложных аферах с кредитными картами он сделал именно полицейским. Именно с ними он делился своими самыми жуткими фантазиями. Его голос, записанный на магнитофонные пленки в Пенсаколе, звучит взволнованно и исполнен гордости за собственные деяния. В этих записях он триумфатор, он в своей стихии. Он делает то, что ему нравится, и ведет себя так, словно вручает им какой-то дар и ждет награды за свою исключительную хитрость. Именно детективы, с которыми он общался, могли оценить по достоинству его ум, его «режиссуру» всех его преступлений.

  Я нисколько не сомневаюсь, что Тед отдал бы все на свете, чтобы поменяться местами с обаятельным здоровяком Нормом Чепменом. Только потому, что Норм – каковы бы ни были его недостатки – прекрасно понимал, кто он такой… а Тед никогда не был способен понять самого себя.

  С женщинами ему было проще иметь дело. Но у женщин оставалась способность причинять боль и унижение.

  Стефани Брукс стала первой женщиной, причинившей ему сильную боль. Хотя в старших классах у Теда было немного отношений с девушками, ему очень хотелось познакомиться с красивой и богатой женщиной. Отнюдь не Стефани сделала из Теда антисоциальную личность. Она лишь обострила все те комплексы, которые и до встречи с ней в нем присутствовали. И когда год спустя она бросила его, он пережил глубочайшее унижение и стыд, а его ярость не имела границ. Он снова превратился в маленького мальчика, у которого отняли любимую игрушку, и он хотел, чтобы ему ее вернули. Конечно, получи он ее обратно, он, не задумываясь, сломал бы ее, но больше всего ему хотелось иметь возможность вернуть ее.

  На то, чтобы осуществить на первый взгляд совершенно не реализуемую задачу соответствия высочайшим стандартам, которые Стефани предъявляла претенденту на брак с ней, у Теда ушли годы. И тогда… он попросту подверг ее такому же унижению, какому она когда-то подвергла его. Стоило ей согласиться на его предложение, как он внезапно изменил свое решение и отослал ее прочь. Он посадил ее на самолет до Калифорнии, даже не поцеловав на прощание, взглянул на ее озадаченное лицо, отвернулся и ушел.

  Но этого ему показалось мало. Месть не заполнила его внутреннюю пустоту – что, должно быть, стало жутким откровением для него. Тед так тщательно планировал и продумывал то, как он отвергнет Стефани и как вследствие этого ощутит внутренний мир и гармонию, но в результате почувствовал лишь свою обычную пустоту.

  У него все еще была Мег, и Мег любила его преданной любовью. Она вышла бы за него, не задумываясь, сделай он ей предложение.

Но Мег была слишком похожа на Луизу. Любовь, которую он питал к ним обеим, была омрачена глубочайшим презрением к их слабости. И ему хотелось еще больше наказать Стефани.

  Прошло всего три дня с момента вылета Стефани из Сиэтла в январе 1974 года, и спавшая в своей комнате в подвале Джони Ленц была избита им и символически изнасилована металлической стойкой от кровати.

  Мне так часто задавали этот вопрос. И я отвечаю на него утвердительно. Да, я считаю, что Тед Банди напал на Джони Ленц, так же, как я теперь убеждена, что он совершил и все другие преступления, приписываемые ему. Я никогда не признавалась в этом ни в беседах, ни в печати, но теперь я уверена в его вине, какой бы мучительной ни была для меня эта уверенность.

  Стефани – прообраз всех жертв. Те же длинные волосы с пробором посередине, те же идеально правильные черты лица. Ни одна из них не была результатом случайного выбора. Я считаю, что некоторых из них он тщательно отбирал, следил за ними длительное время перед тем, как напасть, другие же выбирались поспешно, потому что были удобной мишенью в те периоды, когда Тедом овладевал его маниакальный импульс.

  Но они все были похожи на Стефани – первую женщину, которой удалось разбить с такими усилиями построенный Тедом фасад и обнажить его мучительную внутреннюю уязвимость. Подобный удар, нанесенный по эго Теда, он никогда не смог простить. Но и преступления не могли заполнить его пустоту. Ему приходилось снова и снова убивать «Стефани» в надежде, что преступление наконец принесет ему облегчение. Но с каждым разом его состояние становилось все хуже.

  Тед говорил, что «фантазии подчиняют себе всю его жизнь», и я уверена, что он не мог их контролировать. То патологическое влечение, о котором он упоминал в своем первом письме ко мне после ареста в Пенсаколе, полностью владело им. Он не был способен им управлять. Он мог манипулировать людьми, но не управлять собой.

  Он также характеризовал обыгрывание своих фантазий как некий «распад». Остается только гадать, насколько глубоки были подобные «распады». Антисоциальная личность не испытывает никакой эмпатии по отношению к окружающим, поэтому мучения Теда вызывались совсем не страданиями жертв. Просто для него не могло быть выхода, не могло быть облегчения.

  Все его жертвы были красивы, до такой степени тщательно отобраны, что, пока он манипулировал ими в ходе своих безумных ритуалов, ему казалось, что он испытывает к ним какие-то чувства. Но в результате ритуалов его избранницы становились неподвижными, окровавленными и уродливыми. И он ненавидел и презирал их за то, что они умирали, за их внезапнее уродство, за то, что они оставляли его снова и снова в полном одиночестве. И в разгар тяжелого похмелья, вызванного удовлетворением своих фантазий, он так и не мог понять, что именно он и был причиной всего этого разрушения и распада.

  Безумие, да, конечно, – но именно безумие я и пытаюсь понять. Какое удовольствие от того, чтобы держать в руках бразды правления, если не осталось никого, кем можно было бы управлять?

  Мне представляется, что все остальные его тщательно продуманные игры возникали случайно как развитие его игр, сопровождавшихся убийствами. Ведомый яростью, местью и депрессией, Тед убивал. Сексуальный аспект убийств не способен был удовлетворить его импульсы; главным для него всегда было унижение своих жертв. Он не испытывал никакого оргазма – только мрачную и глубокую депрессию.

  Но только совершив преступления, Тед понимал, какой знаменитостью он может стать. Ему начало нравиться уходить от преследования, что само по себе стало частью ритуала, приносившего значительно большее удовлетворение, чем сами убийства. Его власть над погибшими девушками длилась очень недолго; другое дело – власть над следователями из полиции, которых он мог водить за нос в течение длительного времени. Наивысшее удовлетворение ему доставляло то, что он мог совершать все эти чудовищные вещи, изощряясь в маскировке так, что он мог выходить среди бела дня никем не узнанный. Он мог, все больше рискуя раз от разу, совершать то, на что не был способен ни один другой мужчина, – и при том выходить сухим из воды.

  Как часто говорил он мне о том, что ему нравилось быть центром всеобщего внимания, настоящей знаменитостью. Для него это стало главным стимулом в жизни.

  А игры тем временем становились все более и более изощренными. И когда его наконец в Юте в 1975 году арестовал сержант Боб Хейворд, он был вне себя от ярости. И на сей раз это была не игра, а совершенно искреннее негодование. Будучи антисоциальной личностью, он был лишен чувства вины. Он ведь всего лишь делал то, что ему было необходимо для ощущения личностной целостности. Он был попросту не способен понять, что человек не имеет права удовлетворять свои желания за счет других. Он ведь не закончил еще свои игры, а эти тупые полицейские прервали их на самом интересном месте.

  Когда Тед на протяжении многих лет жаловался на тюрьмы, суды, судей, окружных прокуроров, полицию, прессу, он не понимал, что в его жалобах есть и другая сторона. Его логика была примитивна, но с точки зрения Теда вполне осмысленна: «Тед всегда должен получать то, что Теду хочется».

  Именно здесь находилось слепое пятно в его блестящем интеллекте. Когда он плакал, он плакал только о себе, но его слезы были вполне искренни. Он мог пребывать в отчаянии, в гневе, его обуревал страх, но он всегда верил, что поступает правильно. Пытаться убедить его в противоположном было все равно что объяснять теорию относительности дошкольнику. Механизмы, необходимые для понимания потребностей и прав окружающих, не были интегрированы в его мыслительный процесс.

  Даже сегодня я не могу ненавидеть его за это. Я чувствую к нему лишь глубочайшее сострадание.

  Тед частенько хвастался мне, что психиатры и психологи не способны найти в нем ничего ненормального. Он умел блестяще маскировать свои реакции; между прочим, еще один ярчайший показатель антисоциальной личности.