Несмотря на постоянный поток разнообразных потенциальных доказательств по делу, сам Роуз теперь сосредоточился на втором человеке, которого он считал причастным к убийствам Коломбо, – любовнике Патти, Фрэнке Делуке.

Против тридцативосьмилетнего фармацевта веских доказательств у Роуза не было. Имелся только размазанный отпечаток ладони, найденный на брошенном «Тандерберде» Фрэнка Коломбо, который мог – мог – оставить Делука. Однако для ареста этого было недостаточно.

Роуз продолжал искать.



Семейные автомобили Коломбо, не представлявшие проблемы, когда в убийствах подозревали некую «банду» грабителей домов, организованную преступную группу, теперь всплывали как определенная проблема.

«Тандерберд» Фрэнка Коломбо, найденный разграбленным, разгромленным и брошенным в чикагском гетто, и «Олдсмобиль» Мэри, два дня спустя обнаруженный на парковке многоквартирного дома в соседнем пригороде, по-видимому, были угнаны убийцами, как считала полиция, с целью создать впечатление, что семьи нет дома, и тем самым замедлить обнаружение тел. Когда замешана банда, легко понять, как можно угнать машины, но поскольку в преступлении обвинили только одного человека – Патрисию, – это было необъяснимо, если только ей не помогали.

И, разумеется, очевидным кандидатом был Фрэнк Делука. Однако Рэй Роуз, у которого еще не было достаточно оснований для его ареста за убийства, не мог и обвинить его в угоне с места убийства. Но на то, чтобы доставить машины в те два места, где их обнаружили, требовалось провести за рулем от сорока пяти до шестидесяти минут. Роузу было трудно поверить, что тот, кто убил семью, мог так долго разъезжать по городу и пригородам, оставаясь незамеченным. Произвести выстрелы шестью пулями в трех человек, пробить черепа, перерезать глотки, изрезать тело молодого Майкла так, что кровь пропитала ковер, измазать ею стены и залить потолок – убийцы явно были все в крови. Роуз не мог постигнуть, что их никто не видел.

Эта проблема так никогда и не была сколько-нибудь удовлетворительно решена.

Даже когда сама Патрисия Коломбо наконец рассказала то, что помнила о той ужасной ночи, смогла объяснить передвижение только одной машины.

24

Октябрь 1990 года

Патрисия была ошеломлена.

Она сидела на краешке стула в офисе администрации, не веря новости.

Сестра Берк умерла.

В четверг во второй половине дня она не пришла на их обычную встречу, Патрисия не знала почему. Сестру Берк госпитализировали в больницу Чикагского университета, и в тот день, когда она должна была приехать в Дуайт поговорить с Патрисией, ее не стало.

– Сказали, от чего она умерла? – спросила Патрисия передавшую сообщение секретаршу. Секретарша покачала головой.

– Сказали только, что это связано с ее возрастом. Ей было семьдесят семь.

Удивившись во второй раз, Патрисия медленно покачала головой.

– Я понятия не имела, что она такая старая. Она была так… полна жизни, полна энергии…

– Соболезную, Триш, – сказала секретарша.

В оцепенении Патрисия вышла из здания администрации. Воздух в начале октября был прохладным, и, идя по территории тюрьмы, она натянула на голову капюшон толстовки. По всему участку трава бурела, с деревьев падали желтые листья, горшечные цветы увядали. С приближением зимы умирало все. На глазах Патрисии выступили слезы, она опустила голову, чтобы никто из проходивших мимо их случайно не заметил.

За почти четырнадцать лет в тюрьме Дуайт никто никогда не видел, чтобы Патрисия Коломбо плакала, и она не хотела, чтобы ее увидели.



Вскоре к Патрисии приехала адвокат и почти подруга Маргарет Бирн. Маргарет, почти все звали ее Пегги, в течение нескольких лет представляла Патрисию. Познакомилась она с ней через другую сокамерницу Дуайт, к которой Пегги приехала на свидание. Пегги, ирландка из пригорода Чикаго, училась в юридической школе и вернулась, чтобы открыть практику в том же районе Нортвест-Сайд, где она выросла. Зарабатывала она немного, потому что представляла таких клиентов, как Патрисия Коломбо, у которых денег не было. Она посвятила себя борьбе за законные права женщин.

Пегги Бирн очень беспокоилась, как на Патрисию подействует смерть сестры Берк.

– Как дела, Триш? – с искренней тревогой спросила она.

– Я это переживу, – заверила ее Патрисия. Она покачала головой. – Я не могу поверить в то, сколько ей было лет. Ни внешне, ни по поведению ей было не дать семидесяти семи. Знай я ее возраст, может быть, ее смерть не так бы меня шокировала…

– Я знаю, – кивнула Пегги. – Сестра Берк была одной из тех, кто, казалось, будет жить вечно.

Она на мгновение замолчала, а потом сказала:

– Возможно, сейчас вопрос неуместен, но ты планируешь попытаться найти нового терапевта? Я имею в виду, что ты так хорошо себя чувствуешь последние полтора года, было бы жаль прекращать сеансы сейчас.

– Я не знаю, – сказала Патрисия, глядя в никуда, как часто на сеансах с сестрой Берк. Монахиня, как психолог, умела молчать, давая Патрисии время собраться с мыслями. Но Пегги Бирн была юристом, обученным поддерживать беседу.

– Как ты думаешь, ты сможешь говорить с другим психологом? – спросила адвокат. – Или тебе придется начинать все сначала?

– Не знаю, – вновь неуверенно ответила Патрисия. – Сестра Берк умела понять так много всего, о чем я даже не подозревала, пока она мне на это не указывала. Вроде того, как она почувствовала, что я слишком прижилась в тюрьме. Потому что я ей сказала, что я здесь и никогда не выйду отсюда. Она назвала меня тюремной затворницей. Она продолжала настаивать, чтобы я работала над своей самооценкой, которой практически не существовало, когда мы только начинали. Она расстроилась из-за того, что я не пошла на последнее слушание по делу о моем условно-досрочном освобождении. Я объяснила ей, почему я отказалась участвовать в этом цирке. Пегги, ты меня представляла, ты помнишь, как это было: репортеры, телекамеры, Рэй Роуз и другие полицейские Элк-Гроув, прокурор штата, мои тети и дяди – все они говорили Совету держать меня взаперти. Я сказала сестре Берк, что мне не нужно это дерьмо. Я действительно там, где я чувствую себя на своем месте. Я имею в виду, какой смысл выходить? Мы с сестрой Берк постоянно спорили, есть ли у меня вообще моральное право попытаться выйти на свободу, не говоря уже о законном праве. Я говорила, что, по-моему, у меня его нет, но она не согласилась. Все время возвращались к этому.

Патрисия улыбнулась этому воспоминанию.

– Это было немного забавно: я пыталась убедить ее, что я не заслуживаю свободы, а она – что заслуживаю. Отношения между заключенным и психиатром не совсем хрестоматийные, обычно бывает наоборот.

Потом она устало вздохнула.

– Я просто не знаю, Пегги. Я не знаю, смогу я начать все сначала с кем-то еще или нет.

Медленно, но неуклонно обретавшая на протяжении месяцев терапии самоосознание, Патрисия вновь погрузилась в замешательство в отношении и своего ужасного прошлого, и своего шаткого будущего.

Потеряв одно из трех важнейших составляющих своей жизни, Патрисия всецело отдалась двум оставшимся: обучению сокамерниц и своей учебе.

За год до ареста Патрисия бросила старший класс средней школы ради работы на полный рабочий день в «Уолгрин». За годы заключения она завершила необходимое обучение, сдав экзамен на аттестат об окончании школы, а вслед за тем, окончив двухгодичный курс, получила степень младшего специалиста в области гуманитарных или общеобразовательных предметов. В настоящее время она проходила четырехгодичный цикл обучения для получения степени бакалавра.

До Патрисии в Дуайт несколько женщин уже продолжали обучение на степень бакалавра и получили ее еще в заключении, но ни одна осужденная женщина в истории тюрем Иллинойса не прошла весь колледж, от начала до конца, находясь под стражей. Патрисия будет первой. Когда умерла сестра Берк, Патрисии оставался последний доступный для заключенных семестр в колледже Университета штата Иллинойс. До окончания учебы оставалось семь месяцев.

«Ты должна сконцентрироваться на получении этой степени, – внушала себе Патрисия. – Ты должна подать заявку. Ты не должна позволить смерти сестры Берк тебя раздавить».

Но это произошло.

Первые несколько недель с наступлением четверга Патрисия, казалось, превращалась в зомби. Напряженное усилие требовалось даже для того, чтобы просто встать с постели. Ей приходилось заставлять себя завтракать, идти на работу. Как помощница учителя в отделе образования тюрьмы, она была наставницей группы молодых заключенных, которых прозвали «хулиганками Коломбо». Это были беспризорницы, как правило, попавшие в тюрьму в первый раз и принципиально считавшие, что они должны проявлять неповиновение и в целом отказываться от сотрудничества с администрацией. И им было намного легче учиться у осужденной тройной убийцы.

Каждой новой «хулиганке» Патрисия мысленно ставила по невидимой татуировке из трех Н на лбу: непослушная, непокорная, наглая. Она знала, что любая новенькая попадет хотя бы в одну из этих категорий (если не во все). Работа Патрисии заключалась в том, чтобы стереть эти Н, добраться до человека, убедить девушку, что она может учиться. Ее работа заключалась в том, чтобы помочь им подготовиться к экзамену на школьный аттестат, который, как она надеялась, положит начало дальнейшему образованию.

Патрисия решительно и упорно помогала этим молодым женщинам, потому что только так хотя бы ее часть могла символически снова оказаться в свободном мире. Доказывая сестре Берк, что не заслуживает выхода из тюрьмы, она ощущала, что выходит на свободу с каждой из ее «хулиганок».

– Часть меня уходит с тобой, – неизменно говорила она им на прощание. На протяжении многих лет их письма с рассказами о школе, работе, семье, детях приносили ей величайшее в жизни удовлетворение. И когда ей перевалило за тридцать, она осознала кое-что еще: работа с детьми, как она их называла, удовлетворяла два ее основных природных инстинкта: и материнский, и чисто женский. Выступая для некоторых учениц почти как приемная мать, Патрисия смогла немного облегчить бремя неотступных воспоминаний о Майкле. А случайные объятия, или улыбка восторга, или внезапное пожатие руки удовлетворяли ее потребность в личной привязанности.



С момента прибытия в тюрьму у Патрисии было три романа: один с сотрудником-мужчиной, два с сокамерницами. Все – отнюдь не ради сексуального удовольствия. С мужчиной, высокопоставленным чиновником, – ради того, чтобы ее не назначили на кухню, где была не только тяжелая работа, но в то время на кухне работали исключительно афроамериканки, и Патрисия боялась их. Ее первая лесбийская связь ей была нужна ради защиты и покровительства, вторая – для защиты от возвращенной в Дуайт первой любовницы, прежние отношения с которой Патрисия возобновить категорически не пожелала. Все романы были недолгими, и последние восемь из проведенных в заключении четырнадцати лет она хранила целомудрие. Попробовав в сексе все даже до того, как оказалась в тюрьме, Патрисия не считала, что многого лишена.

Но даже постоянный успех ее «хулиганок» или ее собственные образовательные достижения по мере приближения к получению степени не могли облегчить боль потери сестры Берк.

Патрисия питала к ней особое дружеское чувство, почти духовное, но не потому, что сестра Берк была монахиней. Возникшая в беседах неделя за неделей, месяц за месяцем прочная связь не имела ничего общего с религией. Это было доверие. И правда.

Осталось так много всего, до чего они с сестрой Берк еще не добрались. Они только начали разбираться с пятнадцатилетней Патрисией – какой она была накануне встречи с Фрэнком Делукой, ее первого шага на пути к убийству.

Неужели без сестры Берк последние восемнадцать лет ее жизни останутся заперты внутри нее, как она заперта в тюрьме?

В корпусе для образцовых заключенных, где жила Патрисия, на нижнем этаже была телефонная будка, из которой заключенные могли звонить по межгороду семье и друзьям. Несколько раз в месяц Патрисия звонила Пегги Бирн, просто поболтать. За месяц до смерти сестры Берк она позвонила Пегги, и адвокат сказала:

– Вчера ко мне в кабинет приходил писатель. Он собирается написать о тебе книгу. Он хотел бы с тобой встретиться.

– Неинтересно, – сказала ей Патрисия. – Пару раз в год мне звонят писатели, желающие взять у меня интервью, получить помощь или разрешение или что-то еще, для какой-нибудь книги или журнала. Все им я отвечаю одно: «Спасибо, но нет».

– Этот другой, – сказала ей Пегги. – Он не спрашивает «разрешения», он ставит нас в известность, что намеревается написать книгу. И он уже опубликовал девятнадцать, так что он настоящий. Ты подумай о возможности с ним поговорить. Пишет он преимущественно о тюрьмах и о людях в них. Он также подчеркнул интересный момент. Если он напишет книгу без твоего участия, ты в конечном итоге будешь выглядеть так же, как в тот день, когда была осуждена. Но с твоей помощью читатель сможет взглянуть на того человека, которым ты стала сейчас. Триш, я думаю, это важно.

– Не знаю, – скептически отозвалась Патрисия.

– Нужно учесть еще кое-что, – продолжила Пегги. – Этот парень рос на улице прямо здесь, в Вест-Сайде. Его отец отсидел в федеральной тюрьме, а мать была наркоманкой. Из нашего короткого разговора я вынесла впечатление, он, кажется, понимает, как жизнь может выйти из-под контроля, как можно оступиться. Кроме того, у меня сложилось впечатление, что он очень дотошный, он провел здесь пять недель, читая стенограмму твоего судебного заседания.

– Всю стенограмму? – недоверчиво спросила Патрисия.

– Всю стенограмму, – подтвердила Пегги. – Я говорю тебе, это серьезный мужик.

– Господи, не может быть. Всю стенограмму целиком не прочла даже я, не думала, что ее кто-то осилит.

– Еще он был в твоем старом районе на Огайо-стрит и в Элк-Гроув. Он говорит, что был в доме, где произошло преступление, и во всех упомянутых в свидетельских показаниях местах: барах, ресторанах, мотелях, в «Уолгрин»…

– Боже! – вырвалось у изумленной Патрисии. – Почему сейчас? – спросила она не только себя, но и Пегги. – Спустя почти пятнадцать лет…

– Может, тебе стоит спросить об этом его самого.

– Мне это дерьмо не нужно, – простонала Патрисия. – Сейчас у меня в голове столько фигни, с которой я пытаюсь разобраться.

– Знаю, – посочувствовала Пегги. – Но если уж книга точно будет написана, разве ты не думаешь, что люди должны увидеть, что ты не тот человек, каким была пятнадцать лет назад?

Пегги услышала, как на другом конце провода ее подруга и клиентка устало вздохнула. На сей раз адвокат минутку помолчала, давая Патрисии собраться с мыслями, как это делала сестра Берк. И это было правильно, потому что передавало инициативу в разговоре Патрисии.

– Хорошо, – сказала наконец Патрисия. – Я с ним встречусь. Мне эта идея не нравится, но я с ним встречусь, просто чтобы посмотреть, что он собой представляет. Но я хочу, чтобы ты тоже пришла. И не раньше первых дней года. День благодарения и Рождество я бы хотела пережить без чертовой серьезной травмы.

Сознание Патрисии вскипело. «Через пятнадцать долбаных лет!» – сердито подумала она.

Чертов сукин сын!

К. Г.

Январь 1991 года

Середина января на плоской как доска равнине Иллинойса южнее Чикаго иногда может показаться замороженным адом. Жесткая растрескавшаяся земля в пятнах коварного льда, разреженный, резкий воздух, кажется, обжигает лицо, а унылое серое небо над головой постоянно грозит еще худшими карами. Место для тюрьмы идеальное.
Я припарковал взятый напрокат автомобиль на изрезанной колеями грязной парковке для посетителей в Дуайт и прошел пятьдесят ярдов по ледяному гравию к офису для посетителей. За стойкой я сказал сержанту исправительной службы:
– Меня зовут Кларк Говард. Я здесь, чтобы встретиться с адвокатом Патрисии Коломбо, Маргарет Бирн, и вместе с ней навестить ее клиентку.
Охранник сверился со своими записями, потом дал мне распечатанный бланк.
– Заполните, пожалуйста.
– Конечно. Мисс Бирн уже здесь?
– Еще нет, – ответил он.
Я сел заполнить анкету за единственный стол с полудюжиной стульев вокруг, положив пальто, шляпу и перчатки на свободный стул рядом с собой. Это была обычная анкета для посетителей тюрьмы: «Вас когда-либо признавали виновными в совершении уголовного преступления? В настоящее время вы находитесь на условно-досрочном освобождении? Вы пользуетесь какими-нибудь другими именами?» Таких я заполнил за свою жизнь десятки.
Когда я заполнил анкету, сержант разговаривал по телефону, и ее вместе с удостоверением личности (калифорнийские водительские права и членский билет Американской ассоциации содействия улучшению условий тюремного содержания) взяла у меня служащая-женщина; на форме у нее был именной значок с надписью «Эшельман».
– Вы не родственница Байрона Эшельмана? – спросил я.
– Не знаю, – ответила она. – Кто он?
– Раньше он был протестантским капелланом на Алькатрасе, – сказал я ей, – а потом в Сан-Квентине.
– Это моя девичья фамилия, – сказала она, – но вряд ли он родственник. Я никогда о нем не слышала.
Сержант направил меня в одну из смотровых комнат.
– Вы можете повесить пальто там. Он указал на крюк на стене.
– Вытащите все из карманов, пожалуйста, и снимите ремень и обувь.
– Вы священник? – спросил он.
На мне был темный костюм и галстук, но вопрос тем не менее меня позабавил.
– Нет, я не священник, – сказал я. – И меня никогда раньше за священника не принимали.
После тщательного досмотра меня подвели к ряду небольших металлических шкафов в целую стену длиной, выдали ключ к одному из них и велели оставить все личные вещи, кроме двадцати пяти долларов, которые при желании я мог пронести. Однако заключенным деньги передавать не полагалось, их можно было потратить только в буфете в комнате для свиданий.
Последним шагом допуска стала печать ультрафиолетовыми чернилами на моей руке и прохождение через металлоискатель размером с телефонную будку. По другую сторону от металлоискателя я уселся на скамейку в ожидании разрешения войти в большую комнату для свиданий, отделенную парой снабженных окнами дверей с электронными замками.
Вернувшись к стойке, сержант снял трубку и спросил:
– Пат Коломбо там? – он сделал паузу, затем сказал: – Хорошо.
Повесив трубку, он посмотрел на меня и сказал:
– Она в комнате для свиданий, но не встретится с вами, пока не приедет ее адвокат.
– Нет проблем, сержант, – сказал я.
Я ждал долго, и подождать еще немного времени не было проблемой.
Несколько минут спустя в приемную зашла Пегги Бирн, таща набитый портфель и сетуя на обледеневшие дороги. Она пришла на свидание с Патрисией и еще одной заключенной, которое запланировала на этот день. Охранница Эшельман досмотрела ее. Когда она прошла через металлоискатель, я сказал:
– Адвокатов, вижу, тоже досматривают?
– Адвокатов в особенности, – ответила Пегги.
Сержант и Эшельман улыбнулись.
Невысокая, привлекательная, Пегги Бирн больше напоминала шведку или норвежку, чем ирландку. Манеры у нее были прямолинейные и голос соответствующий. Когда мы впервые встретились у нее в кабинете, у меня сложилось впечатление, что, скорее всего, она была пацанкой, не уступавший никому из ребят в своем квартале.
Возраста она была неопределенного, вероятно, где-то между тридцатью и сорока.
Мы прошли через электронные двери, и Пегги провела меня в одну из застекленных комнат для личных свиданий, где, как я позже узнал, сестра Берк проводила с Патрисией сеансы терапии. Мы расположились по обе стороны стола, двери снова открылась, и вошла Патрисия. Я встал, Пегги нас представила. Мы пожали друг другу руки через стол.
– Патрисия, привет, – сказал я.
– Привет.
Мгновение мы изучали друг друга.
– Вы выше, чем я ожидал, – сказал я.
– Я могу пригнуться, – сказала она мне.
Я хотел улыбнуться, но сдержался.
– Ничего страшного, я привыкну.
Мы сели, оба настороженные, и я был уверен, что Патрисия куда сильнее, чем я.
Милая маленькая девочка в лентах и кружевах…
– Кларк, почему бы вам не рассказать Триш то, что вы сказали мне о вашей концепции относительно ее дела? – предложила Пегги. – Я, естественно, это с ней обсуждала, но, думаю, она должна услышать это прямо от вас.
– Конечно. Я на мгновение откинулся в кресле, размышляя, с чего начать. Такую встречу нельзя отрепетировать, она должна быть спонтанной. И она должна быть абсолютно честной, без ерунды. Когда имеешь дело с человеком, который провел в тюрьме почти полжизни, ты сталкиваешься с менталитетом осужденного – независимо от того, осознает это человек или нет. Годы за решеткой приводят к существенным изменениям в мыслительных процессах осужденного на длительный срок. Самое важное – это уровень подозрительности. По шкале от одного до десяти у человека на свободе коэффициент подозрительности колеблется в районе двух или трех, а у осужденных на длительный срок составляет около восьми. И эта подозрительность, осознанная и подсознательная, не покидает человека ни на минуту, становясь постоянным препятствием здорового диалога. Кроме того, если человек умен, а именно такова, по заверению Пегги Бирн, Патрисия Коломбо, трудный диалог может превратиться в изнурительную психологическую дуэль.
Когда в тот день Пегги попросила меня рассказать Патрисии о моей концепции ее дела, адвокат не знала, насколько за прошедшие с нашей встречи в ее кабинете два месяца эта концепция расширилась. В то время я исследовал и впитывал огромное количество информации, прошел вспять весь путь вплоть до фамилии принявшего малышку Патти Коломбо акушера. И информация эта была преимущественно никем раньше не востребованной: никто не считал достаточно важным собирать факты о Патрисии Коломбо. И от своего эксперта из Нью-Джерси по литературе о преступности Паттерсона Смита я знал, что книги о ней никто еще не написал.
Под книгой о Патрисии Коломбо я подразумевал не только рассказ об убийствах, но и о Патрисии Коломбо, человеке. Симпатичная маленькая девочка, всегда одетая как подобает – в ленты и кружева, которая теперь была в джинсах и толстовке и жила за забором из колючей проволоки. Я хотел знать почему.
– Хорошо, – сказал я Патрисии и Пегги. – Вот моя концепция на данный момент. Я вижу треугольник, в центре его вы, Патрисия. В верхней точке треугольника – отец, Фрэнк Коломбо. Сообщалось, что вы помните о его сексуальных домогательствах к вам, когда вы были ребенком.
Патрисия и Пегги обменялись быстрыми взглядами, на которые я обратил внимание и которые, конечно, вспомнил, когда узнал о том, что им уже было известно, что это не отец.
– Если история сексуального насилия – правда, – сказал я, – я распну вашего отца в этой книге. Но если это не так, я скажу миру, что это не так.
Вторая вершина треугольника: Фрэнк Делука. Больше чем вдвое старше вас, когда вы встретились с ним в конце весны 1972 года. И очень похож на вашего отца: почти его ровесник, итальянец по происхождению, даже зовут так же. Если вы искали замену отцу, кого-то, с кем можно иметь незапрещенный секс, этот парень подходил идеально. Когда он впервые вошел в двери в качестве нового менеджера «Уолгрин», он, возможно, был даже принцем на белом коне. Вы «запали» на него, как подростки влюбляются в рок-звезду.
Затем вы оказались между двумя властными фигурами, между двумя Фрэнками: вашим отцом, в конце концов узнавшим о Делуке и яростно противящимся этой связи, и вашим любовником. И как мы все поймем позже, сексуальным психопатом, обучающим вас всему, что девочке-подростку, по его мнению, надо знать о сексе, – и многому, чего знать не надо.
В конце концов Фрэнк номер один, ваш отец, в порыве итальянского темперамента однажды вечером на парковке «Уолгрин» бьет Фрэнка номер два, вашего любовника, прикладом винтовки. Вы сажаете вашего отца в тюрьму, он клянется, что убьет вас и вашего любовника. Наверное, на самом деле вы не верите, что он когда-либо причинит вам боль – вы его единственная дочь, вы всю жизнь были его маленькой принцессой, возможно, даже больше. Поэтому за себя вы не боитесь, но действительно думаете, что ваш отец искренен в угрозе в адрес вашего любовника. И вы считаете, что у вашего отца есть связи и наличные деньги, чтобы заказать убийство, если он этого захочет.
Третья вершина треугольника – два ловкача, Лэнни Митчелл и Роман Собчински. Опять же двое мужчин в возрасте. Они говорят и действуют жестко, у каждого при себе оружие. Продавец автомобилей, первоклассный лжец Лэнни, и бывший заместитель шерифа, женатый мужчина, которому нравятся девочки-подростки, – Роман.
Лэнни предлагает убить ваших родителей, и тогда к вам перейдет опека над Майклом, и вы унаследуете имущество отца, даже если вы не упомянуты в завещании. У такого рода услуги есть цена, но поскольку сейчас денег у вас нет, как аванс они готовы принять замену: ваше соблазнительное юное тело. Итак, вы начинаете гулять с ними в качестве предварительной оплаты, а наличные они должны получить после вашего вступления в наследство. От Делуки вы все это скрываете, не желая, чтобы он знал о вашей сексуальной связи с этими двумя, и он думает, что при посредничестве своего крестного вы пытаетесь как-то уладить конфликт с отцом из-за него.
Время идет, Лэнни и Роман тянут с выполнением обещанного, придумывая один предлог за другим: то им надо поэтажный план дома, то фото членов семьи, то их распорядок дня, потом наличные авансом, которые, по их мнению, Делука может получить за рецепты в аптеке. Наконец, они вам говорят, что на самом деле препятствием к убийству выступает ваш брат, слишком сложно убить родителей, не убив и его. В итоге вы соглашаетесь и на это, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки. Видимо, вы считали, что успеете как-нибудь вытащить Майкла.
К тому времени Делука на грани нервного срыва. Он уверен, что ваш отец его убьет, и каждый день ездит на работу разными маршрутами, а в здании, где вы живете, выходит из лифта на разных этажах, даже носит для защиты заряженный «дерринджер». Он настолько не в себе, что вы, в попытке его успокоить, в конце концов убеждаете Романа, которого он считает вашим крестным, дважды поговорить с ним по телефону. В одном из этих разговоров Делука приказывает Роману не ждать и убить вашего младшего брата Майкла, но не говорить об этом вам. Майкл, по словам вашего любовника, приходил в «Уолгрин» и смотрел на него, и Делука был убежден, что мальчик был частью задуманной вашим отцом вендетты.
Все это запутанное дело продолжается до тех пор, пока ваш юный разум наконец не осознает, что эти два потенциальных наемных убийцы, Роман и Лэнни, не собирались ничего делать, кроме как получить с вас все, что только можно. И согласно версии обвинения на вашем суде, в этот момент вы с вашим любовником, Фрэнком Делукой, решили, что вам придется убивать самим.
Я откинулся на спинку стула в маленькой комнате для свиданий. Взгляд Патрисии Коломбо был прикован ко мне, как и взгляд Пегги Бирн. Конечно, такова лишь моя первоначальная, самая предварительная оценка произошедшего. Позже мне многое удалось узнать, гораздо больше, чем я знал тогда, восполняя пробелы и нестыковки этой сложной истории. К сожалению, я также понял, что некоторые ее детали никогда не состыкуются.
– Вы и Фрэнк в конечном счете арестованы, – подвел итог я, – сначала вы, а недель шесть спустя он, и вас судят вместе за убийства. Роман и Лэнни дают против вас показания в обмен на освобождение от преследования. Вы показаний не даете, а Делука встает и называет всех, кроме Бога, лжецами – даже после того, как свидетель рассказывает присяжным, что Делука пытался из своей камеры в окружной тюрьме убить двух человек, чтобы те не могли дать против него показания. Излишне говорить, что присяжных ему очаровать не удалось, им потребовалось всего два часа, чтобы признать вас обоих виновными.
На дворе, – спокойным голосом сказал я Патрисии, – 1991 год, и вы сидите в тюрьме почти пятнадцать лет. Вы не дали показаний на суде, вы отказываетесь говорить с прессой, с писателями, которые хотят рассказать вашу историю, вы даже не приходите на слушания по собственному условно-досрочному освобождению. Некоторые люди называют это проблемой во взаимоотношениях с людьми, другие говорят, что вы просто глупы и злейший враг самой себе. Какова бы ни была причина, если вы будете продолжать в том же духе, вы останетесь здесь, пока не состаритесь и не поседеете.
– Вам когда-нибудь приходило в голову, – спросила Патрисия таким же спокойным тоном, – что мне, возможно, стоит остаться здесь? Вам когда-нибудь приходило в голову, что я именно там, где должна быть?
– Не вы, – сказал я, – принимаете такие решения. И никогда не будете их принимать.
Она на мгновение опустила глаза и едва заметно вздохнула.
– Посмотрите, – сказала она тихим голосом, который едва заметно дрожал. – У меня здесь хорошая жизнь. И я кое-чего добилась. Я даже думаю, что в действительности для меня это не тюрьма, для меня это, скорее, спасательный центр, он спас меня от ситуации, которую я совершенно не контролировала, ее никто не контролировал. Я должна была умереть, и вы никогда не узнаете, сколько раз я жалела, что не умерла. Но это место меня спасло и показало, как я могу принести хоть немного пользы людям, помогая спасению других девушек, попадающих сюда впервые. Здесь я что-то делаю – то, что я не могла сделать на свободе. И здесь я нахожусь в безопасности. Я защищена от мира Фрэнка Делуки, Лэнни Митчелла, Романа Собчински. Я больше никогда не хочу опасаться такого рода людей.
– Вам сейчас не пятнадцать, семнадцать или девятнадцать, – напомнил я ей. – Из всего, что я слышал о вас от Пегги, мне было бы жаль любого мужчину, который попытался бы воспользоваться вами сейчас.
– Я прекрасно умею постоять за себя здесь, в контролируемой среде, – отметила Патрисия. – Не уверена, что сумею на свободе.
У меня в голове пронеслось: «тюремная затворница». Она жила в этой структурированной и высоко формализованной системе так долго, что это стало частью ее характера. Это был ее единственный дом, единственная жизнь, которую она теперь знала, и она боялась внешнего мира.
– Кларк, что именно будет находиться в центре внимания вашей книги? – спросила Пегги.
– Патрисия Энн Коломбо, – сказал я. – Со дня от ее рождения до настоящего времени.
– Значит, вы собираетесь рассказать и о получении ею здесь, в тюрьме, образования, и о работе с девочками, которых она воспитывает, о ее статусе образцовой заключенной, обо всем этом?
– Совершенно верно. В моей книге будет все, что узнаю о ней, – и хорошее, и плохое.
– Как вы думаете, в книге она предстанет в благоприятном свете?
Я пожал плечами.
– Ровно настолько, насколько благожелательны будут к ней факты. Я думаю, что книга не сделает кого-нибудь похожим на нее, она может заставить некоторых людей ее понять.
Я посмотрел на Патрисию.
– Это может помочь вам немного лучше понять себя. Такое уже случалось с книгами, написанными о людях в тюрьмах, даже о людях, приговоренных к смертной казни.
В нашей маленькой комнате воцарилась тишина. Я чувствовал, что самое время дать Патрисии и Пегги несколько минут побыть наедине.
– Не принести ли мне кофе для нас всех? – предложил я.
– Хорошая идея, – сказала Пегги.
Я вышел из комнаты и встал в короткую очередь у окошка буфета, откуда мог видеть всю комнату для посетителей. В Дуайт отбывали наказание женщины всех возрастов – от подростков до дам за пятьдесят, у некоторых были свидания с внуками. Казалось, наличествовали все цвета кожи: черный, темно-коричневый и светло-коричневый, желтый, белый. Большинство женщин передвигались свободно и играли с пришедшими к ним детьми, некоторые были скованы наручниками и вынуждены были оставаться в кресле.
Пока я стоял в очереди, очень хорошенькая миниатюрная латиноамериканка, с виду еще подросток, встала со своего места, где сидела с молодым человеком, и подошла ко мне.
– Простите, – сказала она с лучезарной улыбкой, – вы из Совета по условно-досрочному освобождению?
– Нет, – сказал я ей. – Просто посетитель.
– О, извините, – сказала она и вернулась к своему молодому человеку.
Я не мог не спросить себя, куда свернул бы разговор, будь я членом Совета по условно-досрочному освобождению.
Никакой не священнослужитель и не член Совета по условно-досрочному освобождению, а просто посетитель в костюме и галстуке, я взял кофе и вернулся в маленькую отдельную комнату.
– Вы хотите от меня услышать, соглашусь я вам помочь с вашей книгой? – спросила Патрисия, как только я сел.
– Все, что вы захотите мне рассказать, – ответил я.
– И все, что я вам скажу, вы напишете в книге?
– Да.
– Даже если вы не поверите в то, что я вам говорю?
– Я все равно это напишу, – сказал я. – Тот факт, что я сам во что-то не верю, не означает, что это неправда. Я напишу все, что узнаю, и дам возможность читателям решать, во что они захотят верить.
– Вы собираетесь поговорить с Фрэнком Делукой? – спросила Пегги, видимо, избавляя Патрисию от необходимости задавать этот вопрос.
– Я попытаюсь поговорить со всеми, кто может мне хоть что-нибудь рассказать о Патрисии, – ответил я.
– И все, что они вам расскажут, тоже войдет в книгу?
– Да. Иначе невозможно представить противоположные точки зрения. И повествование будет необъективным.
– Обо мне расскажут много неприятного, – предупредила Патрисия.
– Вот почему для вас важно, наконец, изложить свою точку зрения, – сказал я. – Вы никогда не рассказывали эту историю.
– Я никогда не рассказывала ее публично, – поправила она, – свою историю я рассказывала другу, монахине. Но она недавно умерла.
– Соболезную. Тяжело потерять друга.
Вдруг она встала.
– Мне нужно пойти выкурить сигарету. Надеюсь, у меня есть немного времени подумать?
– Конечно. У Пегги есть номер моего телефона, вы можете звонить мне в любое время. Через месяц или около того я снова приеду в Чикаго, чтобы опросить людей, которых я нашел и с которыми договорился о встрече. Я рассчитываю проработать над книгой как минимум год.
– Так долго? – с удивлением спросила она.
– Не сказать чтобы вы были легкой особой, – сказал я.
Ответом мне была слабая улыбка.
Уезжая в тот холодный январский день из исправительного центра Дуайт, я понятия не имел, получу ли я когда-нибудь весточку от Патрисии Коломбо. Ее я не смог раскусить. Я знал, что смогу написать книгу без нее, но боялся, что читатели узнают только то, что Патрисия делала, но не саму Патрисию.
И она была права, полагая, что услышу я о ней преимущественно негатив. Обнаружил я это, еще беседуя с адвокатами и другими людьми в здании уголовного суда, пока читал стенограмму. Патрисия Коломбо не была «любимой дочерью» Чикаго. Без ее участия, без знания того, как она себя чувствовала и как реагировала в определенные моменты своей жизни, книга вряд ли поможет понять ее.
Я надеялся, не только ради нее, но и ради нас, что она позвонит.
В десять часов вечера субботы, три недели спустя, зазвонил мой личный телефон, и телефонистка сказала:
– У меня звонок за счет вызываемого абонента из исправительного учреждения. Вы будете платить?
Это была Патрисия.
Мы проговорили пять часов.


25

Июнь – октябрь 1972 года

В то лето Патрисия трудилась в «Коркиз» полный рабочий день, а когда возобновилась учеба и она перешла в старшую школу, снова работала после уроков и в субботу. К тому моменту Фрэнк Коломбо к этому уже привык, и хотя периодически высказывал неодобрение, однако серьезных шагов для изменения ситуации не предпринимал. По мнению некоторых друзей, пассивность его объяснялась тем, что Мэри была более чем удовлетворена отсутствием Патрисии в четырех стенах на протяжении дополнительных двадцати трех часов в неделю, а также тем, что когда Патрисия пошла на работу, ее поведение дома заметно улучшилось. Майкл, конечно, считал работу сестры в «Коркиз» просто подарком. Ел он как молодой бегемот и без стеснения ходил в бургерную за картошкой фри и попкорном, которые Патрисия, с разрешения Юнис, давала ему бесплатно. И не только Патрисия, но и сама Юнис, когда Патрисии не было.

– Этот Майкл! – говаривала Юнис. – Будь у меня ребенок, я бы хотела, чтобы он был таким, как Майкл. Клянусь Богом, я никогда в жизни не видела ребенка симпатичнее. А как он ест!

Если, когда приходил Майкл, рядом был их начальник, Патрисия все равно кормила брата и просто оплачивала чек сама. Отец продолжал каждую неделю давать ей на карманные расходы, и с тех пор, как она начала работать, денег у нее было больше, чем она могла потратить. Она часто давала деньги Майклу, он даже ее не просил.

«Это тебе на кино», – говорила она, протягивая ему несколько долларов, или: «Вот на бейсбольные карточки, которые ты хотел». То есть Майкл получал гораздо больше денег, чем ему считали нужным давать родители, но никто из них дочь за это не критиковал, и никто не просил ее прекратить давать деньги Майклу. Когда-то Патрисию баловала вся семья, теперь она помогала баловать Майкла.

В школе консультант по профессиональному обучению, как и обещал, предложил Патрисии найти более привлекательную, чем буфетчица в «Коркиз», работу, но Патрисия отказалась.

– Мне там очень нравится, – сказала она учителю. – Мне нравится женщина, с которой я работаю, и меня уже дважды повысили. С посетителями очень весело. Думаю, за стойкой регистрации или на офисной работе мне будет скучно.



Патрисия готовила салат из тунца, когда в «Коркиз» в первый раз вошел импозантный красавец с аккуратно причесанными густыми черными волосами. Темные живые глаза, прямой идеальный нос и чуть полноватые, но прекрасно очерченные губы. Он устроился за столиком в дальнем углу возле дверей в «Уолгрин», обслужила его Юнис. Заказал он только кофе.

– Кто это? – при первой возможности спросила Патрисия у Юнис.

– Он новый менеджер «Уолгрин», – сказала Юнис.

– Работает в аптеке и заведует магазином, – сказала одна из кассирш.

– Боже мой, как он красив, – сказала Патрисия.

– Да, недурен, – согласилась Юнис, – если тебе по вкусу красавчики. Мне-то больше нравятся мужчины посуровее, не такие прилизанные. Возьми моего мужа Эда…

Патрисия делала вид, что слушает Юнис, но все ее внимание было приковано к новому менеджеру аптеки. Более привлекательного мужчины она не видела никогда. Как только она на него посмотрела, в груди у нее поднялась теплая волна, а соски, она явно это ощутила, затвердели. Мужчина взглянул на нее без улыбки, и она поняла, что, должно быть, покраснела, потому что после этого он все же улыбнулся, но лишь слегка, словно смущение Патрисии его позабавило. Потом он взял оставленную на соседнем столике газету и погрузился в чтение, больше не обращая внимания на Патрисию. Но она была поражена.

В тот же день, когда к ним зашла сотрудница «Уолгрин», Патрисия спросила ее о новом начальнике.

– Да, мистер Делука, – сказала девушка. – Он только что перешел из магазина в Шаумбурге. Правда, милый?

– Милый – не то слово, – откровенно ответила Патрисия. – Этот мужчина просто потрясающе красив. Он женат, ты в курсе?

– Не думаю. Кольца нет. Не то чтобы сегодня это что-то значило…

Патрисия слушала вполуха, только отметила тот факт, что девушка считала своего нового начальника неженатым. Патрисию на удивление порадовало, что, судя по фамилии Делука, он явно был итальянцем, как и она. Или, может, даже больше, чем она, поскольку она итальянка наполовину. Это знание почему-то было ей приятно, и от него снова потеплело в груди.



На следующий день Делука зашел в перерыв на кофе с одним из своих заместителей, и Патрисия их ждала. Делая заказ, Делука мило ей улыбнулся, и Патрисия улыбнулась ему в ответ заведомо застенчивой улыбкой. Их взгляды встретились лишь на мгновение. Она поспешила за кофе.

Пока Патрисия их обслуживала, Делука говорил с другим мужчиной о колледже.

– Я играл в футбол за Университет Пердью, – говорил он, – в тот год, когда «Огайо Стейт» перешла на «Роуз Боул».

«Университет Пердью, – подумала Патрисия, уходя. – Футбол. Боже, звучит все лучше и лучше!»

Пока Делука был еще в «Коркиз», когда Патрисия сказала Юнис:

– Я не могу прийти в себя от того, насколько красив этот парень.

– Да, дорогая, но он слишком стар для тебя, – сказала Юнис.

– Как ты думаешь, сколько ему лет? – спросила Патрисия.

Юнис бросила на Делуку короткий оценивающий взгляд.

– Тридцать два или около того. Он вдвое старше тебя, дорогая.

– Послушай, – серьезно сказала Патрисия, – не надо распространяться, что мне всего пятнадцать, хорошо? Если кто-нибудь спросит.

– Ты имеешь в виду он? – понимающе ответила Юнис.

– Да. Скажи, что мне восемнадцать. Мне уже почти шестнадцать.

Юнис покачала головой.

– О, это не ко мне, детка. Я в это не ввязываюсь, потому что ты несовершеннолетняя и все такое.

– Тогда просто скажи, что не знаешь, – взмолилась Патрисия. – Ну, Юнис, пожалуйста.

– Я скажу, что не знаю, но это все, большего не проси, – сказала Юнис. – Я не хочу, чтобы твои родители обвиняли меня, если ты спутаешься с этим парнем.

– Я не собираюсь с ним путаться, – заявила Патрисия. – Просто я не хочу, чтобы он думал, что я какая-то глупая малолетка, вот и все.

– Юная леди, поумерьте пыл, – предупредила Юнис. Патрисии она показалась в этот момент невероятно похожей на Мэри Коломбо.

В течение следующих нескольких дней Патрисия аккуратно записывала приблизительное время, когда Делука приходил в «Коркиз» выпить кофе после обеда. Она внимательно следила, чтобы стол, который он предпочитает, ближайший к дверям «Уолгрин», всегда был сервирован и ждал его. Пару раз она даже просила людей пересесть, если они занимали его столик.

– Простите, этот стол занят, – говорила она. – Тут сидит менеджер аптеки. Ему надо ответить на телефонный звонок.

Затем она ставила на стол чашку с блюдцем, и как только Делука входил, приносила ему кофе.

– Что это, специальное обслуживание? – спросил он, когда впервые это увидел.

– Возможно, – застенчиво ответила Патрисия. Она сама удивилась, что не почувствовала, как краснеет.

Однажды в пятницу днем он не пришел за кофе, и она пошла его искать.

– Юнис, я скоро вернусь. Мне нужно сбегать за поздравительной открыткой, пока я не забыла.

Она поспешила в секцию поздравительных открыток, взяла первую попавшуюся, а затем небрежно прошла мимо аптеки. Делука выписывал рецепты.

– Сегодня днем нет перерыва? – спросила она.

– О, привет, – сказал он. – Нет, слишком занят.

– Я боялась, что мой кофе вам надоел.

– Ваш кофе в порядке, – сказал он. Он улыбнулся, глядя через стеклянную перегородку аптеки.

– Я компенсирую это тем, что завтра у вас пообедаю, – пообещал он. К тому времени он знал, что Патрисия по субботам работает целый день.

Ровно в полдень следующего дня она занервничала. Каждые две минуты смотрела на часы, на двери, на «его» столик, одновременно пытаясь справиться с работой, обед – напряженное время. Она взбила волосы и освежила макияж прямо перед полуденной горячкой, но к ее окончанию, через час, она чувствовала себя растрепанной и потной. Поспешив в туалет для персонала, она быстро поправила макияж. Когда она вернулась к стойке, вошел Делука.

Патрисия приготовила ему бургер, и пока он ел, не отходила от его стола.

– Вам можно задать вопрос? – улучив момент, спросила она.

– Какой вопрос? – спросил он.

– Сколько вам лет?

– Зачем вам?

– Я хочу разрешить спор пары работающих на вас девушек, – соврала она.

– Каких девушек? – поинтересовался он.

– Послушайте, – уклонилась от ответа она. – Я не хочу их смущать. Они даже не знают, что я спрашиваю.

– Мне двадцать восемь, – сказал он.

«Юнис ошиблась на четыре года», – подумала она.

– Сколько лет вам? – спросил он. Вопрос был неожиданный, но не настолько, чтобы она сказала правду.

– Восемнадцать, – солгала она.

– Но вы все еще учитесь в старшей школе.

Это был не прямой вопрос, а уточнение.

– Да, я буду в выпускном классе. Я пошла в школу на год позже.

«Как, – подумала она, – он узнал, что я все еще учусь в старшей школе? Наводил обо мне справки, как я о нем?» У нее потеплело в груди.

На следующее утро, когда Патрисия принесла ему кофе, он сказал:

– Теперь, когда мы знаем, сколько каждому из нас лет, не считаете ли вы, что мы должны познакомиться?

Патрисия пожала плечами.

– Конечно. Я Патрисия.

«Патти» она говорить не хотела, это звучало так-то несолидно.

– Я Фрэнк, – сказал Делука.

– Серьезно? – удивленно ответила она. – Так же зовут моего отца. Значит, Фрэнк Делука, итальянец, верно?

– Верно.

– Я тоже итальянка.

Она быстро ткнула себя в грудь, как будто он мог не понять, о ком она.

– Коломбо. Тоже итальянка. Во всяком случае, по отцу.

Поскольку Патрисия всегда смотрела на лицо Делуки, в его глаза, на его волнистые черные волосы, она лишь несколько дней спустя заметила, что на левой руке у него нет указательного пальца. Он всегда держал руку в кармане, или под столом, или прикрывал газетой. Когда она обратила на это внимание, губы у нее слегка приоткрылись от удивления, но она деликатно удержалась от вопроса. Делука заметил этот взгляд.

– Я потерял его в результате несчастного случая при прыжке с парашютом, – сказал он легко, как будто это пустяк. – Раньше я много прыгал с парашютом. Однажды основной парашют не раскрылся. Когда я потянул за кольцо, чтобы открыть запасной парашют, вокруг пальца обвился один из ремней и мгновенно его оторвал.

– Боже мой, как ужасно! – посочувствовала Патрисия. Делука галантно пожал плечами.

– Могло быть намного ужаснее, – сказал он. – Я отделался одним пальцем.

С того момента, как он рассказал ей о произошедшем с ним несчастном случае, ей начало казаться, что они знают друг друга много лет. Она стала звать его Фрэнком, хотя почти все называли его «мистер Делука». Он, к большому ее удовольствию, называл ее «Патриш». И относился он к ней не просто как к равной, а как к очень близкому другу. Она была глубоко убеждена, что он человек необыкновенный и особенный.



Патрисию беспокоил возраст. Не их разница в возрасте, а только то, что Делука мог узнать, что ей едва исполнилось шестнадцать. Ей было унизительно думать, что этот красивый, образованный, профессионально преуспевший мужчина, настолько с ней дружелюбный, посчитает ее просто малолеткой, вроде тех, что стекались в «Коркиз» за кока-колой и картошкой фри, неряшливо одетые, громогласные, оставляющие после себя страшный беспорядок. Она не перенесет, если Фрэнк сочтет ее такой же.

Патрисия поняла, что влюбилась. Это любовь, настоящая любовь, первая, потому что она никогда еще не была так захвачена ни физически, ни эмоционально. Фрэнк Делука занимал все ее мысли. Упоение, очарование и огромное физическое влечение – все слилось воедино, создав магнитное поле, которое поглотило ее.

Она начала закрывать двери спальни на ночь – старый умирающий страх, что отец войдет в комнату. Лежа в постели в темноте, она отдавалась юным фантазиям. Она воображала, что Фрэнк Делука был ее, видела себя с ним в десятках ситуаций: они вместе в машине, ее голова лежит у него на плече, его рука ее обнимает, они обедают вдвоем при свечах за маленьким столиком в элегантном ресторане вроде тех, что показывают по телевизору и в кино, она ведет его домой знакомить с улыбающимися родителями, она сидит с ним на диване в гостиной Коломбо, и они держатся за руки, все строят свадебные планы, они вдвоем везут Майкла на бейсбол. Грандиозные полеты фантазии.

Иногда ее мечты делались эротичнее. Фрэнк страшно красивый, без рубашки, на груди черные вьющиеся волосы. Фрэнк с ней в душе. Фрэнк с ней в постели – его вылепленное скульптурное обнаженное тело, тело футболиста и парашютиста, и любящие и уверенные, а не неловкие, как у Джека, руки. Фрэнк все делал идеально. Так же прекрасно, как ее оказавшаяся под ночной рубашкой ладонь, и пальцы, нащупавшие мягкие теплые складки уже увлажнившейся от мыслей о нем плоти, и нашедшие чудесное, скрытое ядро ее женского естества, малейшее прикосновение к которому пробуждало упоение. Одна мысль об этом с Фрэнком было почти нестерпима.

Она влюбилась до безумия.



Патрисия обнаружила, что у нее развивается сильнейшая привязанность к Фрэнку Делуке. Она не пыталась ей противиться. Фрэнк заставлял ее чувствовать себя кем-то особенным в его жизни – доказательством служило то, как он интимно называл ее «Патриш», рождая в ней желание и чуть ли не обязанность ответить. Она чувствовала, что должна дать ему понять, что он тоже для нее особенный. Его стол всегда был чист, на нем его ждала чашка с блюдцем, и, как только он садился, она наливала ему кофе. Стоило ему войти, и она бросала все дела, чтобы о нем позаботиться. Принимая чей-то заказ, она просто извинялась и спешила за кофейником. Готовя заказ, она останавливалась и бросала его. Неважно, чем она занималась, неважно все, кроме него.

Юнис видела, что происходит, и у нее хватило здравого смысла отступить, ей не хотелось попасть в ситуацию, которую Патрисия вмиг восприняла бы в лучшем случае как неуместную, в худшем – как взрывоопасную. Пару раз она повторила Патрисии универсальное предостережение взрослого: «Юная леди, поумерьте пыл». На что Патрисия только улыбалась и, пожимая плечами, беспечно продолжала затеянную игру. Только для нее это была отнюдь не забава или развлечение, а насущнейшая необходимость, и ее действия были так же непреложны, как дыхание…

В шестнадцать, созрев физически, от эмоциональной зрелости Патрисия была далека. Сложный спектр взрослых взаимоотношений она пережила только в двух крайних их проявлениях: в окружении любивших и заботившихся о ней людей и в погребенных воспоминаниях о конфетном фургоне. Обширная равнина между ними была совершенной целиной. Но она вступила на нее с безоглядной уверенностью, как будто много раз прежде там бывала. Странница, не замечающая хищников.

Патрисия стремилась увидеться с Фрэнком Делукой каждый раз, когда только это было возможно. Если она приходила на работу, а он уже был в аптеке, она подходила к аптеке и махала ему рукой, давая ему знать, что она пришла. Если магазин открывал не он, а он приходил позже, она ждала его и махала рукой, когда он проходил через общие двери. Она подавала ему кофе в его перерыв, а в свой бродила по большой аптеке, пока не отыщет его – выписывающим рецепты, обустраивающим витрину, проверяющим чеки в кассовом аппарате: он мог быть где угодно, но Патрисия всегда его находила. Где бы он ни был, она подходила и затевала с ним праздную светскую беседу, просто чтобы побыть рядом и услышать звук его голоса, который казался самым чудесным и сладким из всех, что она когда-либо слышала, и она спрашивала себя, разве есть что-то в этом мужчине не чудесное?

Редкий день «Патриш» не встречалась шесть, восемь и даже больше раз со «своим» Фрэнком, как она мысленно его называла. И когда она не могла с ним поговорить, потому что он находился за перегородкой аптеки или был занят, она бродила по аптеке, чтобы шпионить за ним. Едва увидев с другой женщиной, она ревновала. Если он болтал с клиенткой и она замечала, позже она спрашивала:

– Кто та блондинка, с которой вы были так любезны сегодня утром?

Делука всегда был начеку.

– Какая блондинка?

– Знаете, какая блондинка, – упрекнула она. – Та, с которой вы говорили в отделе спиртных напитков. Та, в теле.

– Я не помню, – невозмутимо парировал он. – Думаю, просто покупательница.

– Да, конечно, – она бросила на него свой самый искушенный взгляд, а затем обвинила самым обыденным тоном, на который только была способна: – Я думаю, вы любите пофлиртовать, Фрэнк.

– Я думаю, вы тоже, Патриш.

– Только с вами, – честно сказала она. – Больше я ни с кем не флиртую.

И это правда. Войди в «Коркиз» Пол Ньюман, она бы не взглянула на него дважды. Фрэнк Делука был единственным мужчиной в мире, точка.

Однажды она увидела, как он долго разговаривает с привлекательной темноволосой женщиной, которую он позже проводил через весь магазин к входным дверям, а затем, когда она выходила, поцеловал в щеку. Патрисия не смогла потом не высказаться на эту тему.

– Я полагаю, – холодно заметила она, – что женщина, которую вы поцеловали на прощание у дверей, тоже просто покупательница?

– Нет, она особенная покупательница, – поддразнил он. Ее ревность и гнев были очевидны.

– И много у вас «особенных» покупательниц?

– Нет, только одна.

– Что в ней такого особенного?

Было ясно, что Патрисия приближается к точке кипения.

– Особенного в ней только то, что она моя младшая сестра, – совершенно спокойно сказал он.

– Ой.

Патрисии захотелось исчезнуть. Просто исчезнуть. Никогда еще она не чувствовала себя такой дурой. Ей даже не приходило в голову, что отношения между Фрэнком и женщиной могли быть невинными. Никогда не приходило в голову. Она угодила в свою первую колдобину на дороге взрослых отношений.

Делука улыбнулся.

– Я вправе поцеловать ее?

– Более или менее, – неохотно признала Патрисия. Она смущенно улыбнулась и быстро коснулась его руки. – Извините, Фрэнк.

Делука ей подмигнул. Подмигивание говорило ей о многом: он понимал, он проявлял заботу, он прощал.

Боже, он был прекрасен.

С месяц после того, как она вернулась в школу и к работе на неполный день, Делука сказал ей во время перерыва на кофе:

– Патриш, вам нравится работать в «Коркиз»?

– Конечно, – ответила она.

– А если я предложу вам работу, вы мне откажете?

– Вы же знаете, что не откажу, – серьезно сказала она ему. Она дошла до того, что не могла отказать ему ни в чем.

– Вы надо мной шутите? – спросила она после паузы.

– Нет. Я думал о том, чтобы попросить вас перейти в аптеку. Вам уже восемнадцать, и это ваш последний год в старшей школе. Если вы будете работать неполный рабочий день в «Уолгрин», закончив учебу, вы сможете сразу перейти на постоянную работу, а не искать ее. Что думаете?

Она думала, что ей не восемнадцать, это не последний год в старшей школе, и она не имеет ни малейшего представления, как долго она сможет продолжать обманывать. Но в тот момент это не имело значения. Фрэнк хотел, чтобы она работала на него!

– Я думаю, что это отличная идея, – сказала она восторженно.

– Я хотел бы предложить вам косметику, – сказал Делука. – Работа за прилавком, где можно носить красивую одежду и наряжаться. Работа в «Коркиз» – детская. Вы не ребенок, вы женщина.

Патрисия уставилась на него. Косметика! Боже! Это был лучший отдел по всей аптеке. Она не могла поверить своим ушам.

– Вы можете начать как стажер на полставки, – сказал Делука. – Там поочередно работает пара очень знающих женщин, которые могут научить вас всему – что мы предлагаем, как продавать, как заказывать и пополнять запасы. К тому времени, когда вы в следующем году окончите школу, вы будете иметь право на работу в течение полного рабочего дня. Следующий шаг после этого – менеджер отдела.

– Вы серьезно? – не могла поверить своему счастью она.

– Конечно, я серьезно.

– И вы думаете, «Уолгрин» возьмет меня на работу?

– Патриш, – напомнил он ей, – я начальник. На работу беру я.