Мама, которая показалась мне порозовевшей и взволнованной, нервничала, и в глазах ее я читал, что единственное ее желание сейчас – это наладить со мной отношения.

– Не думаю, что тебе понравился бы замок, дорогой.

– Да, с чего бы он мне понравился.

– Он очень старый.

– Да, с виду старый.

– И там сыро.

– А как еще там должно быть?

– Ты не замерз на лодке?

– Ничуть, спасибо.

– Мальчики хорошие?

– Отличные.

Наступила неловкая пауза, после чего мы возобновили наш неестественный диалог.

– Что ж, – как можно душевнее воскликнул Соммен, – нам пора! Пойду достану извозчика из паба.

По пути от причала мама попыталась взять меня за руку, но я сделал вид, что споткнулся, и держался в стороне от нее.

Мы сели в коляску и поехали. Снова сидя на облучке, я подумал, что оба они не в себе. Что-то, несомненно, произошло. Даже теперь они были необычайно молчаливы. Было ли это благоприятным для меня предзнаменованием? Мне страшно хотелось обернуться, но гордость не позволяла это сделать, хотя ушки у меня были на макушке. И все же сзади не было слышно ни звука. Они поссорились, в приступе радости подумал я. Не в силах больше сопротивляться желанию посмотреть, я, осторожно повернув голову, покосился через плечо. Производитель сигарет, наклонившись к маме и обняв ее за талию, целовал ее. О боже, моя собственная матушка, милующаяся в открытую, на глазах у всех с этим прохвостом… Я чуть не свалился с облучка.

Когда мы вернулись в пансион, я молча вылез из коляски и пошел прямо в свою комнату. Я сидел на краю кровати, глядя на выцветшие розы на обоях, когда услышал, как ручка двери повернулась и нерешительно, почти робко, вошла мама. Она села рядом и, словно извиняясь, обняла меня за плечи. Я подумал, что она раскаялась и готова попросить прощения за нанесенную мне рану, не только мне, но и нашей любви. Вместо этого она сказала:

– Лоуренс, дорогой, Чарли… мистер Соммен сделал мне предложение.

Некоторое время я не отвечал. Я онемел от шока. Я чувствовал страшное жжение в сердце, отчего хотелось кричать, умолять: «Мама, не делай этого, я прошу тебя, ради всего святого! Ты же знаешь, что мы всегда были вместе и как много мы значим друг для друга. Не делай этого, пожалуйста, не дай кому-то встать между нами!»

Но перед глазами всплыло то отвратительное объятие на виду у всех, и эти слова застряли у меня в горле. Ожесточившись, я холодно сказал:

– И что ты?

– Думаю, я согласна его принять, дорогой.

– Зачем? – Мой тон был почти презрительным. – Ты что, как это говорится, влюблена в него?

– Он мне нравится, дорогой. И я думаю, что он влюблен в меня. Конечно, он немного странноватый и не совсем тот, кого ты мог бы назвать… ну, не из тех людей, к которым ты привык, но он великодушный и добрый. Он такой веселый, и меня это устраивает. У него доброе сердце. Кроме того, так было бы намного лучше для нашего будущего, твоего, а также моего. Мне было трудно заниматься делами в одиночку. Так что нам не надо будет разлучаться, тебе не нужно будет ехать к дяде Лео. Мы могли бы жить вместе, в Лондоне. Чарли, мистер Соммен, говорит, что там есть много разных хороших школ. Ты ему нравишься, дорогой.

– Я не хочу ему нравиться. Я ненавижу его. – Я освободился от руки, обнимавшей меня, и, хотя мое раненое сердце разрывалось от любви, я безжалостно посмотрел на маму. – Он пройдоха, и больше никто, абсолютное ничтожество, типичный бабник. Что случилось с тобой, такой взыскательной! Бейли Найкол говорит, что он всего лишь выскочка из низов. Полагаю, тебе известно, что весь пансионат только и шушукается о том, как глупо ты себя ведешь, бегая за человеком, который моложе тебя, все только этим и живут.

– Лоуренс!

– И что тебе известно о нем, кроме того, что у него есть сигаретная фабрика и что он швыряется деньгами, как лорд? Две недели назад ты даже не знала о его существовании. И что ты рассказала ему о нас? Он знает, что мы практически в работном доме?

– Я не позволю тебе так говорить со мной! – Она отодвинулась к краю кровати и посмотрела на меня с болью и гневом. – Мистер Соммен никогда бы не стал меня спрашивать о наших обстоятельствах.

– Ну так он прекрасно меня обо всем расспросил, – усмехнулся я. – Вскоре после того, как мы приехали, он все пытал меня насчет бизнеса отца. Я, конечно, нахвастался ему, сказав, что отец создал прекрасный дрожжевой бизнес в Шотландии. Поэтому он, вероятно, думает, что миленькая маленькая вдовушка процветает. И именно поэтому он подкатил к тебе. – Мой голос внезапно сорвался: – Я видел, что он делал с тобой в коляске, пошлый прохвост!

Этого мама уже не могла вынести и, простонав, нанесла мне звонкий удар по уху, отчего я чуть не свалился с кровати. Мы смотрели друг на друга в наступившей страшной тишине. Не помню, чтобы она когда-либо поднимала на меня руку.

– Ты злой мальчик, – выдохнула она. – Злой, злой мальчик. Хочешь лишить меня маленького кусочка счастья, которого не было с тех пор, как умер твой отец. И что бы ты там ни говорил, несмотря на все эти твои выдумки, я сделаю так, как хочу.

Я встал и, перекрывая звон в голове, крикнул:

– Давай, делай! Я лишь предупреждаю тебя. Ты горько пожалеешь!

Я вышел из дому, горящее ухо зверски болело, и хотя мне теперь была ненавистна заводь, я снова оказался возле нее. Я сел на камень и сжал голову кулаками. Эта женщина, которой целиком и полностью принадлежало мое сердце, которую я так любил с тех самых пор, когда только открыл глаза, когда она впервые покормила меня грудью, – эта женщина предала меня. Моим первым порывом было бросить ее, узнать дорогу до Уинтона у первого встречного, который любезно отзовется, и отправиться форсированным маршем к дяде Лео, который, в конце концов, ожидал меня. Однако в этом плане было одно «но», заставившее меня вернуться. Я жаждал справедливости, и больше того – я хотел отомстить. Отомстить маме и этому занявшему мое место… шарлатану – это слово чуть успокоило меня. Был бы хоть кто-то, к кому можно было обратиться за помощью. Я ломал себе голову, отбрасывая одного за другим родственников Кэрроллов, равнодушных и бестолковых. Я даже рассмотрел как вариант Бейли Найкола. И тогда я подумал о Стивене – на благополучного, уверенного и надежного Стивена всегда можно было рассчитывать. И Стивен, ныне утвердившийся в министерстве труда, был в Лондоне.

Идея была настолько плодотворной, что у меня холодок прошел по спине. Я вскочил на ноги. Вернувшись в «Ардшил», я попросил у мисс Айли писчей бумаги и заперся в своей комнате. Растянувшись на полу, я взял карандаш и настрочил письмо Стивену. Через полчаса я уже отнес его на городскую почту, не забыв отправить как срочное.

Когда все было закончено, внезапное спокойствие охватило меня – вероятно, от сознания того, что, независимо от результата, я сделал решительно все возможное. В последующие дни я вел себя ровно и сдержанно. Хотя я тайком поглядывал на «них» за столом во время трапез, я напускал на себя равнодушный вид, и, когда они отправлялись в свои поездки, я больше не следил за ними, я мог позволить себе подождать. Несколько раз мама пыталась вернуться к этой теме и сломать барьер, который я воздвиг, но всегда безуспешно. Я не шел на уговоры и уступки.

Тем не менее, несмотря на все это, я был полон беспокойства, и, поскольку время шло, а от Стивена не было ни слуху ни духу, я с каждым днем все больше нервничал. Ардшил был на окраине города, и потому почту сюда доставляли лишь раз в день, так что ежедневно в три часа пополудни я торчал на крыльце, ожидая почтальона. Наконец в один дождливый день мне было вручено письмо. Да, на нем стоял лондонский почтовый штемпель. Я поспешно заперся внизу в туалете и вскрыл конверт.



Дорогой Лоуренс,

мне было крайне затруднительно найти свободное время, но я его нашел, поскольку посчитал твое письмо важным. В телефонном справочнике оказалось пять Сомменов, из которых один был указан как «торговец табачными изделиями» и «газетный киоскер» по адресу: 1026a, Майл-Энд-роуд, E. G. Затем я на автобусе отправился в этот вредный для здоровья квартал – еще не трущобы, но близко к тому. Бизнес Соммена – это жалкий магазинчик, на одном прилавке газеты, включая расписания скачек, а на другом – сигареты. Я вошел и купил – угадай что? – «Новости мира»! Меня обслуживала пожилая артритная дама в поношенном жакете, застегнутом на все пуговицы. В подсобном помещении девушка – темные неопрятные волосы, грязный рабочий халат – скатывала сигареты на маленькой ручной машинке. Раз уж я приехал, то заглянул и в ближайший паб – тремя дверями дальше, где получил всю необходимую информацию.

Глава семейства умер, мелким бизнесом, который идет к концу, заправляет вдова. Есть три дочери, одна из которых делает сигареты. У отца были какие-то связи для поддержки этого бренда, теперь их практически нет. Упоминались долги. Мать, девушки и сын живут над магазином.

В этом бизнесе сын, молодой человек, не принимает участия, о нем отзываются как о добром и щедром, готовом все сделать для товарища, но притом как о любителе покрасоваться, моднике и тряпке. Немножко поет и выступает на мужских вечеринках. Любит делать ставки, играет с переменным успехом и, когда ему повезет, устраивает себе стильный отдых. А работает он официантом в столичном спортивном Метрополитен-клубе в Вест-Энде.

Я верю, что эта информация приведет к финалу начинающийся роман. Передай маме, что я ее люблю, и скажи, чтобы она не делала глупостей.

Ваш Стивен



Страшная радость как электрический ток прошла по моему телу. Затаив дыхание, я уставился на эти убийственные слова – официант Метрополитен-клуба, – затем, отперев дверь, бросился к лестнице. Я не мог ждать – мне хотелось немедленно отомстить за все, что у меня накопилось в душе, меня просто разрывало от желания нанести смертельный удар не только надеждам моей мамы, но и ее гордыне.

Последние два дождливых дня мама в основном уединялась, отдыхая и читая в своей комнате после ланча. Я знал, что сейчас она там. Я чувствовал себя триумфатором – жестокая радость победителя пьянила меня, и кровь ударяла в голову, когда я, с письмом в руке, постучал в ее дверь.

– Войдите.

Она не читала, а стояла у окна с задумчивым видом, погруженная в грусть, которая в последние годы все больше и больше овладевала ею. Она повернулась и рискнула улыбнуться мне.

– Мама… – двинулся я к ней. Ее выражение, нежное и почему-то прощающее, лишило меня решимости. Но не только это; прежде чем я смог что-то сказать, она взяла мою руку и прижала к своей щеке. Тем не менее я не собирался поддаваться таким сантиментам. Теперь меня трясло, и я весь вспотел, но заставил себя продолжить: – Я должен кое-что тебе показать…

– Да, Лори, дорогой.

Все еще удерживая мою руку, она снова посмотрела в окно вниз. Инстинктивно мой взгляд последовал за ней. У входной двери стоял станционный кеб, и на его крышу складывали багаж. Затем, сгорбившись из-за дождя, с крыльца торопливо соскочила знакомая фигура, хотя на сей раз на ней не было ничего шотландского, и нырнула в кабину. Дверь захлопнулась, извозчик взобрался на свое сиденье, и кеб уехал.

В маленькой спальне воцарилась мертвая тишина.

– Он уехал? – пробормотал я.

Она медленно кивнула и повернулась ко мне:

– Я его отослала.

– Почему?

– Был твой отец, Лоуренс. И теперь есть ты. Я вдруг обнаружила, что для кого-то еще места нет.

Горло мне сдавило спазмом – я не мог ни говорить, ни глотать. Я уставился на нее, затем сжал письмо в бесформенный комок и, закрыв глаза, бросился к ней на грудь.

Глава двадцать вторая

Местообитанием моего дяди Лео был четырехэтажный склад, названный почему-то «храмом тамплиеров»[89] и расположенный в малопригодном для проживания районе Уинтона, известном как Горбило. Здание, стоящее на пересечении двух неприглядных узких улиц, мощенных булыжником, было старым и в плохом состоянии, а боковые, под слоем штукатурки окна были нарисованы черной краской, но поскольку оно стояло в центре города, рядом с Аргайл-стрит и недалеко от доков, это, по-видимому, с точки зрения коммерции имело для моего дяди решающее значение. Однако для проживания привлекательного тут было мало. На верхнем этаже были жилые помещения – множество комнат по обе стороны длинного темного коридора. Однако поскольку я только приехал поздно вечером, то покамест не знал о предназначении этих комнат, довольствуясь лишь своей собственной, с железной кроватью, умывальником и треснутым плетеным стулом, которая находилась в дальнем конце коридора, и кухней в другом конце, где вроде как домашняя работница моего дяди, Энни Тобин, дала мне на ужин хлеба и сыра.

Я спал урывками, просыпаясь от звонков трамваев на Аргайл-стрит и от ноющей боли в груди из-за мамы, которую я проводил накануне днем на Центральный вокзал. Из-за того что нам предстоял целый год разлуки, расставание было трудным, хотя мама и говорила, что время пройдет быстро. Но утро принесло обещание нового опыта. Я встал, умылся и оделся, затем, открыв дверь, осторожно отправился на поиски завтрака.

Миссис Тобин стояла у кухонной плиты. Она была толстой, расплывшейся, лет пятидесяти пяти, с ярко-красным из-за прыщей лицом, маленькими, глубоко посаженными голубыми глазами и седыми лохмами волос, которые, казалось, стояли дыбом. На ней был старый коричневый передник, на ногах красовались теплые домашние тапочки.

Вдобавок к тому, что она была толстой и растрепанной, ее сильный ирландский акцент и фамильярные манеры уже успели оскорбить меня, и я определенно решил, что миссис Тобин мне совсем не нравится.

– Разве мой дядя еще не встал?

Она обернулась и добродушно улыбнулась:

– Он уже с добрый час как встал и ушел.

– Он пошел на мессу? – спросил я, не найдя никакой другой причины для столь раннего отсутствия.

Миссис Тобин громко рассмеялась. При этом ее живот затрясся, а голубые глаза полностью скрылись в складках воспаленной красной кожи. Боже мой, подумал я, похоже, что-то может ее рассмешить.

– Дорогой мальчик, – наконец ответила она, – этот человек уже лет тридцать, не меньше, как не ступал в церковь. Он злостный атеист – вот кто он. Но ты скоро привыкнешь к его приходам и уходам, хотя самому Богу неведомо, чем он там промышляет. Делец, никак не меньше. Хочешь завтракать?

– Пожалуйста, – холодно сказал я, решив пресечь всю эту фамильярность.

– Тогда садись и завтракай, мой мальчик, – дружелюбно кивнула она.

– А где столовая?

– Тут, дорогой, другой нет. Тут тебе и кухня, и гостиная, и столовая – все вместе. Так что садись и чувствуй себя как дома.

Когда с некоторой неохотой я сел, она сняла с полки фарфоровую миску, до половины наполнила ее желтоватым мучнистым порошком, налила кипятка из чайника на плите и размешала. Получилась какая-то грязно-коричневая каша с не очень-то приятным запахом, которая вместе с чашкой голубоватого молока и ложкой была поставлена передо мной.

– Что это?

– Что-то вроде болтанки, только с гороховой мукой. Твой дядя любит это и получает оптом в порванных, с недовесом, мешках.

Я взял ложку и сделал глоток.

– Не нравится, дорогой, – сказала она сочувственно, вглядываясь в меня. – И все же, раз ничего другого не предвидится, я бы на твоем месте схлебала и это.

– С куском сливочного масла было бы получше, – сделав гримасу, сказал я.

– Масла тебе, дорогой? – Ее мерцающие глазки снова стали исчезать. – Ты получишь от Лео столько масла, сколько сможешь положить пчелке на жопку.

Естественно, после такой пошлости мисс Тобин больше для меня не существовала.

Тем не менее, не желая обижать дядю, так как это был его выбор, я выхлебал эту болтанку, с грустью вспоминая аппетитные завтраки моей мамы, не говоря уже о вкуснейших ланчах мисс Гревилль. Когда я добрался до дна миски, миссис Тобин заметила:

– Если ты не наелся, я дам тебе кусок своей булки.

– То есть вашей булки! – взорвался я.

– Ну да, мальчик. Иногда я покупаю себе кое-что. То, что ты мог бы назвать добавкой.

Ее мягкий тон, ее готовность рассмеяться по любому поводу и тем самым облегчить ношу жизни вынудили меня подавить возмущение. Кроме того, взяв буханку, она щедро отрезала толстый кусок сладко пахнущего свежевыпеченного хлеба и протянула мне.

Я молча взял его. После болтанки у него был вкус настоящей еды. Я все еще жевал, когда на лестнице раздались шаги и в помещение вошел мой дядя.

Хотя прошло более четырех лет с тех пор, как я впервые увидел Лео на похоронах моего отца, я не нашел в нем ни малейших перемен. Он был такой же высокий, тонкий, чуть ли не изможденный, в тесном, потертом до блеска темно-синем костюме, с тем же вытянутым, гладким, бледным, бесстрастным лицом, на котором было прежнее замкнутое, нечитаемое выражение. Лео был человеком без возраста, как бы силой воли навсегда застывшим в неизменной форме, и, когда он умер спустя тридцать лет – между прочим, оставив состояние в три четверти миллиона стерлингов, – я был уверен, хотя и находился в четырех тысячах миль отсюда, что он неисповедимым образом испустил последний вздох в том же самом обличье и был похоронен в своем достопамятном синем костюме.

Тем временем, положив руку мне на плечо, он вполне добросердечно приветствовал меня, хотя осуждающим покачиванием головы он, казалось, исключил из своего приветствия мой кусок хлеба.

– Эта очищенная белая мука портит слизистую оболочку кишечника, Лоуренс. Но я вижу, что ты поел гороховую смесь. Благодаря этому составу у тебя ребра перестанут торчать. Ты скоро привыкнешь к нашим правилам. Нам тут не все равно, что отправлять в желудок. Если ты уже позавтракал, я отведу тебя вниз.

Мы спустились по каменной лестнице на первый этаж, затем, выбрав ключ из поблескивающей связки, прикрепленной к его подтяжкам тонкой цепочкой, дядя открыл дверь и повел меня в помещение склада. Склад представлял собой зал во всю длину здания и, занимая целых два этажа, был таким высоким, что потолок отзывался слабым эхом на наши слова. В этом просторном и чрезвычайно пыльном хранилище стояли в два ряда демонстрационные столы, с красной потертой ковровой дорожкой в проходе между ними, а на столах были беспорядочно свалены и разбросаны рулоны тканей.

– А теперь, – сказал дядя Лео столь искренне и доверительно, что ввел бы в заблуждение весь конклав кардиналов, – ты начнешь изучать свое ремесло.

Проверив мои знания линейных мер, он вручил мне мерную ленту в дюймах, которая, как я предположил, попала сюда по ошибке, поскольку, когда он профессионально обхватил ею мои плечи, я увидел на обратной стороне надпись черными буквами: «Собственность Морриса Шапиро, портного». Затем он начал водить меня вокруг столов, останавливаясь возле каждого, чтобы рассказать о представленном там товаре. Сначала тонкая саксонская шерсть, далее шевиоты, затем ткани «ангола», сукно, твид – донегал[90], харрис[91], шетланд[92]. К каждому рулону была прикреплена бирка, на которой значилась цена, но не цифрами, а буквами, и, многозначительно поглядев на меня сверху, как бы проникаясь доверием и льстиво подразумевая, что на меня можно положиться, дядя Лео открыл мне секрет своего кода. Код был простым – алфавит в обратном порядке, где буква Z означала ноль, Y – единицу, X – двойку и так далее до буквы Q, которая означала девять.

Все это произвело бы на меня большее впечатление, если бы не мое бессовестное подозрение, что ткани, о которых говорил мой дядя и которые он даже поглаживал жестом владельца как редкие и ценные, – что на самом деле они, скорее всего, были куплены на распродаже как невостребованные и даже более бросовые, чем я, неопытный неофит, мог предположить, – иными словами, едва ли они заслуживали восторженных эпитетов и хвалебных отзывов, которых были удостоены, тогда как я не решался отметить вслух тот факт, что мой взгляд не раз останавливался на других бирках, которые вместо дядиного кода были грубо промаркированы такими красными пометками, как «Ассортимент банкротства», «Распродажа», «Разрозненный опт» и, наконец, ужасно компрометирующим ярлыком, на котором было нацарапано синим карандашом: «Скинул 50 % со жмота С.».

По завершении нашего обхода Лео подошел к последнему столу:

– Понимаешь, Лоуренс, в обычной ситуации я бы рассчитывал на плату за обучение ученика. И на довольно приличную. Но родная кровь дороже денег. Мы тебя освобождаем от платы. У тебя будет стол и кров, и, сверх того, я буду давать тебе шесть пенсов в неделю на карманные расходы.

Мама говорила, что дядя обещал мне заработную плату, но эта показалась мне очень маленькой. Тем не менее я выдавил из себя:

– Спасибо, дядя Лео.

Возможно, он услышал нотки разочарования в моем голосе, потому что торопливо продолжил:

– Более того, если тебе что-то нужно, а я думаю, тебе нужен костюм… – он сделал серьезную паузу перед щедрым жестом, – то ты его получишь. – Я посмотрел на дядю с благодарностью. Мне, несомненно, нужен был костюм. За последние несколько месяцев я так вырос из своей нынешней одежды, что брюки не доставали до лодыжек, а рукава куртки не закрывали запястья. Но прежде чем я смог поблагодарить дядю, он продолжил: – Вот замечательная штука.

Ткань, рулон которой он профессиональным швырком безжалостно развернул передо мной, была в яркую пеструю клетку цвета перца с солью и, по моему мнению, скорее подошла бы джентльменам с явно выраженными спортивными вкусами.

– Она не слишком кричащая, дядя?

– Кричащая! – Он опроверг эту идею. – Это классика, Лоуренс, и единственный такой кусок у меня. К тому же материи нет сносу. На всю жизнь хватит. Я попрошу Шапиро, чтобы он снял с тебя сегодня мерку.

Я был абсолютно побежден, хотя едва ли понимал, чем именно – то ли его щедростью, то ли расцветкой ткани. Пока я молчал, он вытащил из своего жилетного кармана большие серебряные часы и задумчиво проконсультировался с ними, что, как я вскоре обнаружил, было обычной прелюдией к его внезапному и таинственному исчезновению.

– Мне нужно идти, – сказал он. – Если кто-нибудь придет, позови миссис Тобин или просто скажи, что я скоро вернусь. А пока я дам тебе работу, чтобы ты не сидел сложа руки. Пошли в офис.

Он открыл не замеченную мной раньше дверь, и я последовал за ним в маленькую комнату с простым письменным столом, одним стулом и большим зеленым сейфом. Голые доски пола были завалены упаковками и картонными коробками, некоторые были открыты, являя моему взору разнообразный ассортимент жестянок, бутылок и банок с привлекательными этикетками. Порывшись в бумагах на столе, он нашел журнал под названием «Бюллетень здоровой пищи» и, полистав, указал на несколько рекламных объявлений, отмеченных крестиком.

– Надеюсь, у тебя хороший почерк?

Получив мои заверения в этом, он дал мне точные, хотя и поразившие меня инструкции. Таким образом, пять минут спустя после его уходя я уже сидел за письменным столом, с ручкой в руке, строча письмо, первое из серии, которое гласило:



Мистер Лео Кэрролл шлет свои приветствия продуктовой компании «Оушн Сивид»[93] и просит отправить в его офис по вышеуказанному адресу бесплатные образцы продукта Sargossa, отмеченные в «Бюллетене здоровой пищи», для личного пользования и возможных будущих коммерческих заказов.



Когда я закончил письма, адресованные компаниям, занимающимся патентованными продуктами питания, был почти полдень, а клиенты пока не появились. Я прошел через склад и открыл входную дверь, чтобы убедиться, что снаружи еще не выстроилась очередь. Ее и не было. Затем, повернувшись, я увидел, что на двери прикноплено написанное от руки объявление: «Заходите еще. Буду в два часа. Лео».

От осознания того, что дядя не очень-то на меня полагается, настроение мое упало. Я вернулся и посмотрел в одно из окон. Замаскированная грязноватыми фасадами строений, улица тем не менее представала во всей своей беспощадной наготе: дрянные магазинчики, паб, короткая цепочка тележек, принадлежащих мелким торговцам, а в дальнем конце – знакомые три медных шара вывески ростовщика. Я не мог понять, почему мой дядя поселился в таком месте и зачем ему такое огромное и ветхое здание, когда для бизнеса хватало лишь небольшой его части. Разве я мог догадаться в те далекие дни, что проницательный ум дяди предвидел времена, когда изменения в планировке города поднимут стоимость его недвижимости до заоблачных высот?

Внезапный смех за спиной вывел меня из состояния задумчивости и заставил повернуться.

– Ну и видок у тебя с этой дюймовой лентой через плечо!

Забыв, что я решил не любить миссис Тобин, я почувствовал внезапное облегчение, увидев ее.

– Думала, посмотрю, как ты тут поживаешь. Во всяком случае, пришло время обеда. – И она добавила: – Какой уж есть.

Она заперла наружную дверь, и мы поднялись наверх на кухню, где мне не пришлось долго догадываться, что мой обед будет состоять из большого горшка вареного картофеля и клина сыра данлоп[94]. Однако, до того как это было подано на стол, миссис Тобин поставила сковородку на плиту и с ловкостью фокусника, достав почти из ниоткуда, бросила на нее две толстые сосиски, которые сразу начали скворчать и испускать такой соблазнительный аромат, что у меня слюнки потекли. Занимаясь сосисками, она продолжала наблюдать за мной с широкой, многообещающей улыбкой.

– Ваши, миссис Тобин? – спросил я.

– Мои, – согласилась она и, подняв сковородку с плиты, отправила вилкой одну сосиску на мою тарелку, а другую положила на свою.

– Они выглядят ужасно аппетитно, миссис Тобин.

– От Аннэкера, – лаконично ответила она.

Я был голоден. Несмотря на заверения дяди, от болтанки мои ребра торчать не перестали. Прошло несколько минут, прежде чем я добавил:

– И этот картофель замечательно рассыпчатый.

– Я знаю все картошкины секреты, как и большинство ирландцев. И не называй меня миссис Тобин, просто Энни.

– Мой дядя не приходит на обед? – спросил я с полным ртом, пережевывая горячую сосиску с пюре.

Она покачала головой:

– Во-первых, он ест не больше воробья. Во-вторых, кроме случаев, когда он возится здесь по вечерам со своими патентованными продуктами, он ходит в вегетарианский ресторан на Юнион-стрит.

– О господи… Он что, в самом деле вегетарианец, миссис Тобин, то есть Энни?

– Он и мясинки в рот не возьмет. Даже если на него будут падать с неба свиные отбивные, он выберет из них только жир, чтобы смазать свои туфли. Ко всему прочему, он не курит. А что касается спиртных напитков, и это самые странное, он никогда не пил в своей жизни. Лео чудной человек и загадочный. Он никогда не позволяет своей правой руке знать, что делает левая. Но ты скоро его узнаешь, – лукаво добавила она, – если уже не узнал.

– Мне кажется, – заинтересованно сказал я, желая продолжить эту тему, – что мой дядя не очень-то состоятельный.

Если бы я даже выдал самую остроумную шутку века, она бы не подействовала на миссис Тобин так, как эти слова. Она буквально покатилась от смеха. Наконец, придя в себя, она вытерла глаза и сказала:

– Почему ты так думаешь, дорогой?

– Ну, – начал я, покраснев от смущения, – дядя, похоже, здесь не очень-то хорошо живет. Я имею в виду, что еды недостаточно. И между прочим, этим утром никто не пришел в салон, чтобы купить ткань.

– Придут, дорогой, придут, – сказала она мягко. – Днем, когда он сам будет здесь. И даже если не придут, какая разница?

– Разница, миссис Тобин, Энни?

– Этот магазинчик всего лишь крупица интересов Лео. У него собственность по всему городу. Если бы ты, как я, ходил по сдаваемым им помещениям на Андерсон-Кросс и собирал арендную плату, то, к своему огорчению, ты бы узнал, сколько у него всего. И это еще не самое главное.

– А что самое главное, Энни? – ахнул я.

– Виски! – провозгласила она, наслаждаясь эффектом от этого всемогущего слова. – Беспошлинное виски. Бочки и бочки виски, все растаможенные, в которых он дозревает и дозревает и становится все дороже и дороже. Ты и об этом узнаешь, мой мальчик, когда у нас будет следующий бутылочный день.

Я ошеломленно посмотрел на нее – все мои представления о Лео объял туман изумления и неизвестности. Что я должен был подумать о собственном дяде, который столь возмутительно богат, но голодает сам и держит меня на гороховой болтанке? Я не осмеливался прояснить этот вопрос из страха дальнейших откровений.

Когда обед закончился и миссис Тобин отказалась от моего притворного предложения помочь ей вымыть посуду, я грустно спустился в магазин, чтобы быть там, когда вернется Лео.

Он появился ровно в два, – казалось, ему понравилось, что я нахожусь при исполнении своих обязанностей, он даже зашел так далеко, что в сдержанных выражениях поздравил меня с тем, как я подготовил письма. Затем он снял пиджак и надел жилет с черными рукавами из шерсти альпака, а затем, все еще в шляпе-котелке, которую он редко снимал даже дома, уединился в своем кабинете, где некоторое время занимался бухгалтерскими, в твердых переплетах книгами. Но они были возвращены обратно в сейф, когда начали прибывать его клиенты. Что поразило меня, так это количество бедных женщин, некоторые были укутаны в платки – верный признак обитателей трущоб. Они пришли за тем, что называлось «обрезками» и что, как я вскоре понял, означало оставшиеся куски материи, недостаточной длины для нормального шитья. Некоторые из женщин были явно жилицами моего дяди, потому что они называли его Лео, но, несмотря на панибратские упрашивания, обычно предваряемые восклицанием: «Ах, Лео, ради бога…», он оставался неизменно вежливым, просто указывая на одну из каталожных карточек с номерами, прикрепленных к демонстрационным столам, где было написано: «На этот дом кредит НЕ распространяется».

Однако в оправдание Лео можно сказать, что, когда они покупали необходимое, он любезно дарил им экземпляр «Домашней портнихи» Уэлдона[95], со штампом «Бесплатный образец» на обратной стороне. Но в основном его клиентами были дешевые портные-частники, занятые в мелком бизнесе, некоторые из них были иностранцами, а многие прочие по преимуществу евреями. Мистер Моррис Шапиро, которому выпала честь сшить мне костюм и который явился на склад к концу дня, несомненно, был из этой категории. Тщедушный, похожий на мертвеца, болезненный человечек, с бледным лицом, огромными темными глазами и полоской черных волос, прилипших к желтоватому черепу, он был полон по отношению к Лео подобострастия, выражавшегося в трепетных жестах мучительного заискивания.

Тем не менее он, казалось, подтвердил некоторые мои опасения, когда ему был представлен выбранный материал. Он посмотрел на него, пощупал, посмотрел на меня, потом на Лео:

– Это нравится юному джентльмену?

Я так и не решился ответить, предоставив Лео возможность утвердительно кивнуть с непреклонным видом.

– Не ярковата?

– Нет.

Мистер Шапиро заколебался, затем, вытащив нить из полотна, достал коробок, чиркнул спичкой, поджег нить и поднес обугленный кончик к носу. Затем он снова посмотрел на Лео.

– Не шерсть, – сказал он.

– Возможно, – крайне холодно сказал Лео, отворачиваясь. – Но будет носиться.

– И прекрасно сошьется, – поспешно согласился мистер Шапиро. – Носи себе на здоровье.

Сняв с меня мерки, он свернул ткань и сунул под мышку. Затем, перед тем как убежать, пугливо покосился в сторону Лео и, прикрыв рот ладонью, буквально прошипел мне в ухо:

– Он много лет пытался избавиться от этого куска.

Хотя Лео, возможно, ничего не слышал, я почувствовал, что по какой-то неизвестной мне причине произошедшее расстроило его. Он зашагал туда-сюда, время от времени поглядывая на меня, как будто собирался вернуться к данной теме. Но в конце концов он этого не сделал. Когда стемнело и я спросил, не зажечь ли газовую лампу, он покачал головой. Посмотрев на свои часы, что опять означало его немедленное отбытие, он шагнул ко мне и положил руку на мое плечо:

– Ты мой племянник, мальчик, ты же знаешь, что я хочу наставить тебя на правильный путь. Для первого дня ты хорошо поработал, и мы посмотрим, как ты дальше будешь справляться. Но всегда помни, что деньги здесь трудно достаются. – Он одобрительно похлопал меня по плечу. – А сейчас мне надо встретиться с одним человеком. Пора закрываться.

Он запер дверь ключом из своей связки и быстро спустился по лестнице, я же медленно направился к миссис Тобин. Это был странный, ни на что не похожий день, и голова моя шла кругом.

Глава двадцать третья

В последующие недели стало очевидным, что мой дядя рассчитывал полностью занять меня работой, и, поскольку нам приходилось часто заниматься одним и тем же, у меня было достаточно возможностей наблюдать за этим действительно необычным человеком.

Утром, по его поручению, я писал бо́льшую часть его писем. В офисе, конечно, не было пишущей машинки: машинопись не отвечала вкусам Лео. Более того, несмотря на разнообразие деловых интересов дяди, его переписка была относительно скромной, поскольку основная часть его дел велась благодаря устным договоренностям. Даже когда дядя писал письма, он избегал почтовых отправлений. Его послания доставлял я. Когда у меня не было такого рода утренних поручений, я дежурил в демонстрационном зале, с мерной дюймовой лентой через плечо и карандашом за ухом. Теперь мне позволялось продавать товар случайным клиентам, которые приходили в неурочное время, при условии, что они тут же расплачиваются наличными. Но самым интересным были мои, в компании с Лео, походы.

Почему он брал меня с собой? Хотя он и использовал меня в своих собственных интересах, я полагаю, что остаточные искорки совести, память о ранних годах собственного выживания или, возможно, невольное чувство долга перед моей матерью побуждали его преподать мне какие-то основы коммерческой деятельности или «искусства» бизнеса, как он это понимал. Таким образом, освободив меня от сбора арендной платы, которой занимались Энни и он сам, он дал мне возможность посещать вместе с ним все интересующие его аукционы и таможенные склады в доках.

По разумной цене Лео был готов покупать все, что угодно, – не только подешевевшие в результате реквизиции или банкротства ткани, – то есть любой товар, который немедленно или со временем, как говорило ему чутье, сулит прибыль. Стоя рядом с ним в набитых орущей публикой аукционных залах, открытых на Аргайл-стрит, я с удивлением смотрел на его бледное бесстрастное лицо, когда, почти незаметно помаргивая, он увеличивал на шесть пенсов свою ставку за неведомый товар, который, если его размеры и вес позволяли, я затем относил к нам, чтобы пополнить им свалку в складских помещениях наверху. Эти комнаты на верхнем этаже по обеим сторонам коридора были настолько – чуть ли не до потолка – забиты всяким хламом, что, открывая дверь, я рисковал быть коронованным какой-нибудь свалившейся на голову штуковиной.

От аукционов я со временем стал уставать, но мне никогда не было скучно от наших визитов по одному адресу, который Лео называл просто «акцизом». Чтобы открыть нашу дверь в этом здании, официально опечатанную, требовалось два ключа, один был в дядиной связке, а другой – у сотрудника таможни. Увидев множество бочек в тусклом свете, проникающем через матовые окна, я поначалу был сбит с толку не столько количеством и размером этих пузатых емкостей, сколько тем, что я, естественно, ожидал увидеть дядин виски не иначе как в бутылках, – вскоре дядя рассеял это мое представление, объяснив, что спиртной напиток никогда не созреет, если он не хранится в выдержанных бочках или в бочках из-под хереса.

Здесь был главный бизнес Лео, его капитал, источник его будущих прибылей. Он покупал виски, покупал в нужное время, хранил его свободным от акциза и по мере созревания следил, как неуклонно растет его стоимость. Он был не только проницательным покупателем, но и экспертом по купажу. Сколько раз я зачарованно наблюдал, как он брал пополам солодовый виски Хайленда и Лоуленда, так называемый вкус Айла[96], и смешивал их с патентованным виски, название которого он отказывался разглашать. Затем, пригубив, он смаковал смесь, гоняя ее во рту и на языке и чуть ли не полоща ею горло, а потом с одобрительным кивком, смачно харкнув, выплевывал свою пробу. Как говорила мне Энни, он никогда не делал и глотка.

Даже в те давние дни Лео, несомненно, обладал уникальной и удивительной дальновидностью. Он предвидел опасность обесценивания валюты и доверял лишь недвижимости и виски. Тем не менее, когда я узнал о его нынешнем и потенциальном богатстве, я не мог не задаться вопросом: какой ему, к черту, прок от всего этого? Его жизнь была образцом скучнейшей, строжайшей и ужаснейшей аскезы. Но затем до меня дошло, что высшим удовольствием для Лео, апогеем его подспудного наслаждения, было – под этой маской нищеты — тайное чувство собственной значимости. Я уже говорил, что он никогда не улыбался. Однако порой, когда во время деловых переговоров он ронял какую-нибудь привычную для себя фразу, вроде «Я бедный человек», или «Я не мог себе этого позволить», или «Вы могли бы купить и продать меня», я замечал чуть похожее на судорогу легкое подергивание его губ, как будто ему стоило огромных усилий подавить приступы язвительного смеха. Как ни странно, хотя я видел или предполагал все это и несмотря на все его придирки и обманы, я не мог не любить его. Глядя на его бледное, с заостренными чертами лицо, я испытывал необъяснимый прилив сочувствия и был склонен жалеть его. Именно эту эмоцию он и стремился вызвать как триумф всей своей хитрости, поскольку из нее и состоял созданный им персонаж, под личиной которого жил настоящий Лео Кэрролл.

Хотя моя жизнь у Лео была не слишком обременительной, главная для меня проблема заключалась в еде. Сам дядя, помимо патентованного корма, который он потреблял благодаря своим пунктикам, казалось, вовсе обходился без пропитания. Он завтракал один и очень рано, когда я еще спал, его ланч был окружен такой же тайной, а возвращаясь поздно вечером, он шел к плите и, все еще в шляпе-котелке, стоял там с рассеянным видом, молча стряпая себе какое-нибудь месиво: кашу из пшеничной клейковины, арроурут или песочные галеты и болтанку.

Разумеется, стол наш был до нелепого скуден, а поскольку я быстро рос, то почти постоянно испытывал чувство голода. Мне бы пришлось худо, если бы не миссис Тобин, у которой не было четкой договоренности с Лео насчет расходов на питание, и как ни упорствовал Лео, твердя, что у него нет свободных наличных денег, в конце концов, стоило мисс Тобин пригрозить своим уходом, таковые находились. Эта скудная приплата позволяла добавлять к нашей элементарнейшей диете то, что мисс Тобин называла «лишкой», которую она без колебаний делила со мной. Когда же дело доходило до раздачи, то чаще всего, если не всегда, я получал бо́льшую часть.

Но мои первые впечатления от Энни были пересмотрены не только благодаря желудку. Когда прибыл мой новый костюм, его кошмарный вид грозил обречь меня на бесконечные страдания и стыд. Но в субботу вечером, после недельной му́ки, когда я, выходя в город, чувствовал себя объектом насмешливых взглядов, миссис Тобин попросила меня снять это оскорбительное одеяние, покрасила его в темно-коричневый, не привлекающий внимания цвет, высушила, выгладила и утром в понедельник презентовала мне то, в чем я стал, по крайней мере, выглядеть пристойно. Энни была, без сомнения, самой обязательной и самой жизнерадостной личностью, с какой я когда-либо встречался, – преисполненная благожелательности, она редко огорчалась и всегда была готова посмеяться над своими и моими проблемами. Даже ни с чем не сравнимая скаредность моего дяди была для нее поводом для смеха, и, хотя она объясняла мне это самыми убийственными клише, такими как «Жизнь – штука странная, дорогой, надо встречать ее с улыбкой» или «Смейся – и мир посмеется вместе с тобой, плачь – и будешь плакать один», эти банальности означали лишь то, что она не получила должного образования. Ничто не могло повредить ее натуре, излучавшей щедрость, высокую порядочность, – в ней не было и малейшего намека на злые чувства и умыслы. Не прочь погадать (самое любимое ее гадание – на чашках), она всегда предсказывала благоприятные события и никогда ничего худого. Сколько мы с ней ни общались, я ни разу не слышал, чтобы она отозвалась о ком-то плохо или осуждающе. Даже в адрес Лео, который, несомненно, заслуживал ее тяжелых упреков, она лишь сочувственно посмеивалась: «Тут ничего не остается, как пожалеть беднягу. Поверь, что к себе он еще строже, чем к нам».

Она была вдовой с четырьмя детьми, все сыновья. Трое из них были в британской армии. Она никогда не говорила просто «в армии», неизменно подчеркивая, что двое в Индии, один в Сингапуре, как если бы они там служили иностранным государствам, четвертый же эмигрировал в Канаду, где отнюдь не процветал. Хотя она редко получала вести от сыновей, притом весьма скупые, она иногда рассказывала мне о них, с улыбкой вспоминая какой-нибудь случай из прошлого. В кухне на каминной полке к стеклянной чаше, в которой Энни с любовью содержала довольно облезлую золотую рыбку, была прислонена старая открытка с видом Тадж-Махала при лунном свете и таким текстом: «Дорогая мама, я надеюсь, что эта открытка дойдет от меня к тебе и найдет тебя в добром здравии. Твой любящий сын Дэниел». Когда открытка попадалась ей на глаза, Энни начинала улыбаться мне: «Дэнни всегда был хорошим мальчиком, хотя иногда чуть сумасбродным. Никогда не забуду тот день, когда он упал с пирса в Дануне…»

Но чаще всего во время наших долгих вечерних разговоров она вспоминала о своем муже. Она называла его Па. Должен признаться, что мне были малоинтересны эти семейные воспоминания, но поскольку я искренне полюбил миссис Тобин, то заставлял себя слушать с внимательным и сочувствующим видом. Обычно это у нее звучало так:

– Па был хорошим человеком, дорогой. И умным. Но с торговлей у него никогда не ладилось. Он устраивался на работу на пару недель, а потом бросал. Он был по-своему слишком джентльмен для простого трудяги. Он купил лошадь и подводу, но лошадь свалилась прямо на нас. Да, дорогой, лошадь умерла на нем. Хотя, если бы ему платили за то, что он делал, мы бы рванули вперед. Но он не умел зарабатывать. Это была не его тропка. Ой, он был известной фигурой. Когда он умер, вся улица вышла. Прекрасные были похороны.

Сама Энни пользовалась заслуженной известностью среди ирландских экспатриантов в нашем районе, которые собирались, как правило, по вторникам, вечерами, в пабе, принадлежавшем одному из них, с патриотическим названием «Трилистник». Нередко эти вечера превращались для меня в праздник. Когда у Энни в кошельке оказывалось несколько лишних монет или когда она выигрывала на тотализаторе, поскольку была не прочь поставить три пенса или даже целый шиллинг на лошадь, она надевала мужскую рабочую кепку, которую тщательно укрепляла на голове длинными шпильками, и отправлялась вместе со мной сначала на ужин в магазин Бонелли, где была жареная рыба с картошкой фри, затем, хотя я и не достиг совершеннолетия, в уютный «Трилистник». Ее появление всегда встречали приветственными возгласами, и когда она заказывала себе «Гиннесс» – она никогда не пила больше одной порции, – а мне имбирный эль, начинали раздаваться крики «Спой нам, Энни!». После обмена шутками и без малейших колебаний она затягивала «Мальчика-менестреля» или «Залы Тары», а затем, на бис, свою самую любимую, которая, насколько помню, называлась «В зеленой одежде»[97].

О милая Пэдди, что за новость на свете,Скажи нам, о чем шепоток?Неужто трилистник отныне в запрете,Ирландии главный цветок?

Затем песню с огромным воодушевлением подхватывал хор голосов:

Маленький милый трилистник,Маленький чудный трилистник,Маленький, чу-у-дный трилистник,Ирландии главный цветок.

Несмотря на эти мои радости или, возможно, из-за них, я не мог не отдавать себе отчет в том, что силой обстоятельств оказался на весьма низком уровне существования. Полем моей жизнедеятельности были трущобы Уинтона. Такие перемены тревожили, а места казались смертельно опасными. Нас окружали многоквартирные доходные дома, узкие улочки и жалкие переулки, где бросались в глаза все признаки убожества и нищеты – продажные женщины, безработные мужчины и, что самое страшное, одетые в лохмотья, немощные дети-калеки. Всегда шумная, грязная и забитая транспортом Аргайл-стрит казалась мне гноящейся раной. Субботними вечерами ее запруженные толпой освещенные тротуары представляли собой сатурналии: повсюду пьяницы – одни лежат в канаве, других – за руки, за ноги, лицом вниз – тащат в полицейский участок, отпущенные на берег матросы ищут приключений на свою голову, и группы фанатов из соперничающих любительских футбольных клубов дерутся после матча на кулаках и ножах, в то время как звон медных тарелок, глухие удары барабана и поблескивающие духовые инструменты доводят это столпотворение до своего апогея – это вышагивает туда-сюда по улице Армия спасения, время от времени останавливаясь, чтобы спеть гимн, произнести проповедь об ужасах Божьего проклятия и исполнить «Передай-ка тамбурин».

Во всех моих повседневных контактах с людьми или вещами не было ничего, что развивало бы или вдохновляло мой разум. Когда, ведомый дневным вакуумом в своем желудке, я тайком заглядывал к Бонелли, чтобы за один пенс купить тарелку картофеля фри и услышать из подсобных дверей на ломаном английском: «Чипапотата ни гатова. Зелений гарошка гатова. Хатеть зелений гарошка?», я с горечью чувствовал, что моя звезда потускнела с тех счастливых, полных надежды дней, когда мисс Гревилль, рассуждая в манере Итона об Orchis maculata, делала паузу, чтобы обратиться ко мне через безупречно накрытый стол: «Еще котлету, Кэрролл?»

Теперь я знал, что у моей мамы не было ни малейшего представления о том, что меня ждет. Те серьезные разговоры с Лео, когда она с тревогой вглядывалась в его грустное, бледное, внушающее доверие лицо, должно быть, создали у нее совершенно ложное представление о каких-то перспективах, которые ждали меня у дяди. Но я не мог заставить себя написать ей всю правду. Это ничего не изменило бы в моей ситуации, а из ее частых писем следовало, что она едва успевала давать уроки в школе, поскольку приходилось еще ездить поездом в Кардифф, чтобы самой присутствовать на очень важных вечерних занятиях, которые, по ее словам, оказались сложнее, чем она предполагала, со многими техническими тонкостями, в которых она с трудом разбиралась.

Тем не менее, почувствовав, что я погружаюсь в какое-то болото, задыхаясь от испарений и грязи, я попытался взять себя в руки, вернувшись к тому неуловимому греческому идеалу, которому следовал в прошлом, к хорошей физической форме, которая пока что не просматривалась в моем состоянии. Единственная ванная комната в здании Лео служила в настоящее время хранилищем бесполезного бытового хлама, старых дверных ручек, гнутых гвоздей, сломанных рамок для картин, рваных картонных коробок и тому подобного, что дядя не позволял выбросить; но с помощью Энни я очистил эту комнату. Хотя старинная ванна была покрыта ржавчиной из-за сколотой эмали, в нее можно было набрать воды, и каждое утро, проснувшись, я занимался пятнадцать минут физическими упражнениями, а затем окунался в холодную воду. По вечерам, которые становились все длиннее, я с радостью предавался своему прежнему увлечению. Проезд на желтом трамвае от Аргайл-стрит до парка Келвин-гроув на западной окраине города стоил всего полпенса, но, поскольку у меня часто не было и такой монеты, я был не прочь прогуляться пешком по Сандимаунт-стрит и Вестерн-роуд, так как на мне были мои старые спортивные туфли, в которых я чувствовал себя легким и гибким. В парке, простиравшемся за университетом, где было много обрамленных деревьями аллей и извилистых дорожек, я останавливался, чтобы перевести дух, а затем принимался бегать. Кроме случайной парочки, целующейся на скамейке, в это время в парке почти никого не было. Чувство свободы и необъяснимого наслаждения, которое я испытывал при этом стремительном рассекании прохладного воздуха, все еще подсвеченного гаснущим закатом, давало мне возможность избавиться от всех моих бед – их словно сдувало с меня встречным ветром, и они, трепыхаясь, опадали за моей спиной.

Затем, выложившись, я сидел и отдыхал, глядя на университет – старинное благородное здание в обрамлении темноты, возвышающееся на фоне погасшего на западе небосклона. Шансы на то, что я когда-либо буду учиться там, стали теперь удручающе малы, однако, восстановив дыхание, я, движимый неистребимой тоской, поднимался на холм и бродил по огороженной территории. Проходя через пустынные крытые аркады, я читал над дверями названия лекционных залов, всегда останавливаясь у факультета биологии, где сквозь закрытые двери улавливал запахи карбофуксина[98] и канадского бальзама. Затем, повернув к городу, я чувствовал, что погряз в беспросветных днях и что моя жизнь пропадает в скучной и бесполезной рутине.

Глава двадцать четвертая

Однажды днем, когда я медленно шел по Юнион-стрит, возвращаясь после выполнения какого-то поручения Лео, из отеля «Критерион» вышел исключительно элегантный молодой человек с непокрытой головой – он сопровождал стильную, но довольно крикливо одетую женщину несколько старше себя. Я мгновенно его узнал, как и он меня, и, когда наши взгляды встретились, я инстинктивно позвал: «Теренс».

Он сделал вид, что не слышит меня. Избегая моего взгляда и продолжая самым оживленным образом обращаться к своей спутнице, он прошел мимо, как будто я был пустым местом, оставив меня стоять как последнего дурака, отвергнутого и оскорбленного. Чуть поодаль, напротив входа в гриль-бар отеля, кого-то ждал открытый красный автомобиль «аргайл», с сиденьями, обитыми красной кожей, и с шофером за рулем. К этому дорогому транспортному средству Теренс и сопроводил свою подругу, со всяческими знаками внимания помог ей сесть, а затем, после оживленного и нежного прощания, посмотрел вслед отъехавшему авто.

Когда он повернул назад, я вздрогнул и стал поспешно удаляться, внезапно вспомнив, как восемь лет назад в компании Терри я отрекся от Мэгги. Теперь она была отомщена. Однако в тот же момент пронзительный свист, которым можно было бы остановить извозчика, заставил меня обернуться. Ко мне неторопливо приближался Теренс, еще более красивый и чарующий, чем когда-либо, – безупречно, волосок к волоску, причесанный, в полосатых брюках и темном пиджаке, прямо как с обложки журнала мод. Когда он оглядел меня с ног до головы, меня слегка затрясло. Перед лицом такого портновского великолепия невозможно было не покраснеть от сознания собственного убожества.

– Так-так-так. Ну и вырос же ты, – медленно произнес Теренс. – Что ты здесь делаешь, дружище?

Полное отсутствие общения между моей мамой и Лохбриджем привело к тому, что он ничего не знал о нашей нынешней ситуации. Когда я все объяснил, он еще раз присвистнул, но на сей раз задумчиво и на тон ниже.

– Итак, ты работаешь на этого скопидома. Я хоть и обхожу его стороной на улице, но хочется плюнуть ему в глаза. Почему ты не пришел ко мне, дружище? Мне всегда нравилась твоя мать. Такая маленькая симпатичная женщина. Я бы сразу привел в порядок вас обоих. Сразу же.

– Как… Чем ты занимаешься, Терри?

– Гостиничный бизнес. Изучаю его изнутри. Я – администратор здесь, в «Кри».

Глубоко впечатленный, я перевел взгляд с Теренса на украшенный колоннами мраморный портик и – в широко открытые застекленные двери – на фойе с позолоченными стульями и дорогим ковровым покрытием. «Критерион» был новым отелем с утонченной европейской атмосферой, небольшим, но эксклюзивным. Для Уинтона он был образцом новомодной роскоши.

– Полагаю, что Лео хорошо тебя кормит, – вдруг сказал Теренс, с пытливой насмешкой покосившись на меня. – Или ты не прочь немного перекусить? – Прежде чем я успел ответить, он продолжил: – Ну тогда заворачивай к черному ходу, и я тебя там впущу.

Я легко нашел служебный вход, и Теренс, уже стоявший там, провел меня длинным коридором в кухню ресторана, огромное помещение с высоким потолком, которое слепило сверкающим металлом и сияющим белым кафелем. Молодой человек в белом фартуке и поварском колпаке читал газету.

– Тони, – сказал Теренс, – я только что нашел давно потерянного голодающего родственника. Ты можешь что-нибудь спроворить для него?

Тони опустил газету. Вид у него был не очень-то довольный.

– Три часа дня. И я единственный дежурный.

– Вот почему мы здесь.

Когда Теренс улыбался, мало кто мог устоять. Тони отложил газету и встал:

– Чего он хочет?

– Чего-нибудь с говядиной. И побольше.

Когда Теренс привел меня в столовую для персонала, совершенно пустую, я облегченно вздохнул. К моему удивлению, не прошло и нескольких минут, как Тони принес мне большую порцию чего-то такого, что выглядело тушеным мясом.

– Это тебя устроит?

– О да, спасибо.

Когда я принялся за еду, Теренс сел на стул напротив меня и закурил сигарету.

– Господи, малыш, – сказал он спустя несколько минут, – да ты глотаешь не прожевывая. Должно быть, голоден.

– Не совсем, Терри. Просто это самое вкусное мясо, которое я когда-либо пробовал.

– Не сомневаюсь. Это беф а-ля борделез[99]. Между прочим, моя подруга мисс Джози Гилхоли сегодня отведала его в гриль-баре.

Он произнес это таким образом, что я почувствовал необходимость как-то отреагировать. Я не мог сказать, что она красива, так как, даже мельком глянув на нее, был поражен ее торчащим носом. Поэтому я сказал:

– Она очень изящная, Терри.

Он одобрительно кивнул, с видом поощренного собственника.

– Это была ее машина?

– Ее старик Гилхоли – строитель. Они ворочают миллионами. Для твоей личной информации, малыш, и строго конфиденциально: мы с Джози типа помолвлены. Это еще не официально, но практически она моя невеста.

– Я всегда думал, что тебе нравится Полли Грант, – ляпнул я.

Едва уловимый румянец обозначился на щеках Теренса, подтвердив давние слухи о его частых посещениях Арденкейпла.

– То была просто осечка. А это – настоящее. – Помолчав, он добавил: – А ты сам разве не встречаешься с девушками?

Вопрос был настолько абсурдным, что я просто покачал головой.

– Как! – воскликнул Теренс. – У тебя еще нет девушки?

Я почувствовал, что краснею. Мне не хотелось просвещать Теренса насчет моих подспудных желаний в этом направлении, подавленных ужасной моей застенчивостью, – только благодаря дисциплине, которой я подчинил себя, мне удавалось сохранять хоть какое-то внутреннее равновесие.

– Меня не интересуют девушки, – с молодецким видом соврал я.

– Тогда, ради всего святого, чем ты занят в свободное время?

– Я весь день работаю, – стал я оправдываться. – А по вечерам хожу в парк и бегаю.

– Бегаешь? – Похоже, впервые Теренсу стало интересно. – Помню, у тебя неплохо получалось. – Казалось, это он пошутил, но затем вполне серьезно спросил: – Ты действительно занимался бегом – участвовал в соревнованиях и все такое?

– О да, я много раз участвовал в кроссах с препятствиями в Арденкейпле и два года подряд побеждал в категории до четырнадцати лет.

– Правда? – Он с еще более серьезным видом посмотрел на меня. – Как-нибудь вечерком я мог бы выйти и засечь твое время. Я все еще слежу за легкой атлетикой, хотя слишком занят, чтобы заниматься ею.

– Я помню, как ты рассказывал нам, что победил на сто ярдов в Роклиффе.

На лице его отобразилось удовольствие.

– Верно. Я так рванул, что казалось, будто все остальные стоят на месте. Я был там чемпионом, дружище, или почти. Жаль, что ты так и не попал в Роклифф.

Я печально согласился, пробубнив чуть ли не себе под нос:

– Я бы все отдал, чтобы попасть туда.

– Ну, кто знает? – сказал он ободряюще. – Еще не поздняк. Есть способы и средства. Как я говорил, у меня есть связи. Гилхоли – большой человек. К тому же ярый католик и ирландец на все сто. Не сдавайся раньше времени. У меня в голове щелкнуло, что там сейчас казначеем человек по имени Фелан или, кажется, Фини; он был моим приятелем. Он там всем заправляет. Я мог бы написать ему, он все для меня сделает. Или даже директору колледжа, они помнят меня – вот что я могу тебе сказать.

Щедрые посулы Теренса подняли мне настроение. Мои глаза светились, когда я бормотал в ответ благодарность.

– Не стоит. – Он отодвинул стул и встал. – Я должен вернуться за стойку. Сегодня у нас несколько важных гостей. Но держи со мной связь. Хочу проверить твое время на милю. Если получится, это может сработать в твою пользу. Не забывай.

– Я не забуду, Терри. Я пойду к служебной двери?

– Так будет легче, – одобрил он. – Кстати, ты не знал, что Нора в городе?

– Нет, Терри.

– Ну так она здесь, и, как известно, дела у нее идут отлично.

– Чем она занимается?

– Она младший помощник мисс Донохью, закупщика в «Эрле». Донохью – наши добрые друзья, старый Донохью и мой старик были довольно близки одно время, так что для Норы все было схвачено, чтобы обучаться под ее началом. Ты ведь знаешь, кто такой закупщик, не так ли?

Я знал, более или менее. И поскольку «Эрль» был ведущим заведением, занимающимся женской модой в Уинтоне, я понимал также, что у мисс Донохью с должностью все в порядке.

– Нора всегда спрашивает о тебе, – продолжал Теренс. – Почему бы тебе не заглянуть к ней? Она живет с мисс Д. Я дам тебе адрес. Это в Кресент-парке.

Он вынул из кармана жилета карандаш с золотым колпачком и написал мне адрес.

Я не знал, как его отблагодарить. Действительно, после того как он проводил меня до задней двери, я пошел своим путем, радуясь счастливой случайности, которая снова свела меня с близкими мне людьми. Я так долго пробыл без надлежащего человеческого общения, что перспектива дружбы с Теренсом и Норой завораживала меня. А еще была затронута тема Роклиффа. Терри или друзья Терри – разве они не могут что-то сделать для меня? Фамилия Гилхоли, связанная с этой великолепной машиной, не говоря уже об эффектной дочери, с которой был помолвлен Теренс и на которой, возможно, вскоре женится, предполагала возможности пусть пока еще неясные, но, похоже, почти безграничные.

Глава двадцать пятая

Несколько дней я жил ожиданием, что Нора свяжется со мной. Я не хотел проявлять инициативу, ведь Теренс наверняка рассказал ей о нашей встрече. Но поскольку она не откликнулась, в следующую субботу, когда я был свободен, я от нечего делать отправился к Кресент-парку. Помню ясно, что день был тихий, мягкий, солнечный, полный восхитительного обещания весны.

Парк находился в привилегированном жилом районе в западной части города. Он располагался на возвышенности с кварталом высоких георгианских домов, переоборудованных под занимающие целый этаж квартиры, с видом на парк Келвин-гроув. Уже обескураженный утонченной атмосферой этих мест, которые заметно контрастировали с непотребством Аргайл-стрит и «храмом тамплиеров», я лишь на миг задержался возле входа номер девять и не смог справиться с приступом робости, пока не оказался в пятидесяти ярдах дальше. Здесь, с видом бесстрастного наблюдателя, я облокотился на перила и сверху вниз обвел взглядом парк. Так следует мне или нет смело подойти и позвонить в дверь? На каштановых деревьях лопались почки, желтая форзиция уже расцвела, на широкой аллее, по которой я пробегал вечерами, выгуливали детей в колясках. Вероятно, Нора не захотела меня видеть. Но она мне нравилась, когда мы встречались в прошлом, и теперь я хотел дружить с ней. Полуобернувшись, я увидел, что улица совсем опустела. По крайней мере, если меня отвергнут и выгонят, никто этого не увидит. Обхватив себя руками, я повернул назад, поднялся по ступенькам портика к входу номер девять и вошел в длинную прихожую. Вглядываясь в полумрак, я выбрал из разных дверей ту, на которой была прикреплена визитная карточка с именем: «Мисс Фидельма Донохью». Я поправил галстук и, напомнив себе, что я вполне презентабелен в своем разумно перекрашенном в коричневый цвет костюме, позвонил.

Дверь осторожно открыли – за ней стояла маленькая, плотная, бойкая женщина, одетая для выхода на улицу, в стильной шляпе и модном пальто. С обязанной корсету надменной осанкой она, откинув голову, оценила меня твердым, ясным, проницательным взглядом и спросила:

– Вам что, молодой человек?

– Мисс Нора Кэрролл дома? – пробормотал я. – Я ее кузен, Лоуренс Кэрролл.

Ее холодность и официальность тут же куда-то исчезли – она приветливо и раскованно улыбнулась. У нее был большой, довольно смешливый рот, с роскошным набором искусственных зубов.

– Заходи. Почему мы раньше тебя не видели? И почему ты не предупредил нас о своем визите?

Когда я вошел, она положила руку мне на плечо, продолжая рассматривать меня с ног до головы:

– Да, ты настоящий Кэрролл. Я хорошо знала твоего отца. Бедняга… Итак, теперь ты наживаешь состояние со своим дядей Лео. – Не давая мне и секунды опровергнуть это предположение, она повела меня к полуоткрытой двери. – Нора там. Поторопись и поприветствуй. Тебе повезло, что мы еще дома – как раз собирались уходить. Но не забудь снова прийти.

Я видел, что пришел не вовремя, и был готов принести извинения и ретироваться. Но под ее нажимом я вошел в указанную маленькую женскую спальню, с цветными ситцевыми занавесками и стульями, сиденья которых были обиты тем же материалом.

Моя кузина сидела перед зеркалом туалетного столика. Она повернула голову, и мы посмотрели друг на друга. Хотя я понимал, что это должна быть она, я почти не узнал в этой тревожно привлекательной девушке тощую девочку, которая бодала меня на похоронах моего отца. Поскольку – и в этом не было никаких сомнений – Нора была красавицей. Но не только это – она была неповторимо элегантной, с ожерельем из крапчатых зеленых бусинок, одета в вышитую шелковую блузку и темно-зеленую складчатую юбку; она была из того типа девушек, перед которыми я опускал взгляд и шарахался на обочину тротуара, чтобы не оскорбить их своим задрипанным видом. Тем не менее она улыбалась мне, и ее темные глаза с густой бахромой длинных выгнутых ресниц, казавшиеся еще темнее по сравнению с цветом ее свежего нежного лица, сияли радостью и озорством.

– О Лоуренс, каким ты стал высоким и красивым мальчиком! Но, дорогой, мне до сих пор стыдно за то, как я обошлась с тобой в курятнике. Яйцо помнишь?

– Конечно, Нора.

– Так или иначе, оно сотворило чудо с твоими волосами. Они такие густые и такого красивого каштанового оттенка. А я тебя бодала.

Она встала, подошла, обняла меня и поцеловала долгим взаправдашним поцелуем.

– Вот! – сказала она. – Это в порядке компенсации. В конце концов, разве мы не кузен и кузина?

От этого мягкого, теплого прикосновения ее губ я испытал какой-то шок, как будто что-то у меня внутри зависло в невесомости.

– О Нора, – еле выговорил я, – какая радость снова видеть тебя! Я так этого хотел.

– Тогда почему ты раньше не появился, глупышка? Нет-нет, на самом деле это моя вина. Мы ужасная семья, в смысле отношения друг к другу. Понятно, Саймон в Испании, а Лео невыносим, но мы не должны были терять связь с тобой. Ну что ж, восстановим ее. Застрять на столько месяцев у Лео – в этом мало веселого.

– Да, не много, Нора. Но я не очень-то и настроен на веселье.

– Этим мы и должны заняться. И всем, что с тобой происходит. – Она взяла шляпку с туалетного столика. Это была небольшая соломенная шляпка с розой на полях. – Но не сейчас, дорогой Лоуренс. К нашему стыду, я и мисс Донохью должны быть на одной встрече, которую нельзя отложить.

– Я немедленно удаляюсь, – поспешно сказал я.

– О дорогой, не слишком ли мы чувствительны! – Она закончила надевать шляпку перед зеркалом и повернулась. – Скажи, она мне идет? Только поосторожней в выражениях, эта модель из выставочного зала, – рассмеялась она. – О Лори, ты такой смешной парнишечка, но если я хоть чуточку разбираюсь, то хороший. Теперь послушай: мы все – мисс Д., Теренс и я и еще кое-кто – пойдем во второй дом «Альгамбры» в субботу вечером, и ты пойдешь с нами, если только, – она насмешливо посмотрела на меня, – не станешь от этого еще более несчастным!

– О нет, не стану, Нора.

– Тогда встретимся у входа в партер в девять часов. У нас будут билеты.

Я вышел из дома и пошел в трансе от счастья, которое, когда я инстинктивно свернул в парк, сменилось тревожной волной экзальтации. С какой добротой встретила меня Нора, как естественно и ласково ко мне отнеслись, пригласили на еще одну встречу, дали мне почувствовать, что я им нужен. Никто никогда не целовал меня так… никогда, никогда в жизни. Все во мне, таком неискушенном, продолжало трепетать от мягкого тепла этих губ, и я чувствовал, как в тягуче-медвяном пространстве мое сердце плывет к моей кузине. Внезапно вспомнив свои абсурдные фантазии насчет Ады, с которой я даже не имел права заговорить, я покраснел. То было просто детской игрой. А это было настоящее. Я вырос. Я понял жизнь. И пока я топал по дорожкам в темпе, от которого меня пробивало по́том, я начал представлять себе будущее, когда мы с Норой будем вместе. Я больше не чувствовал себя одиноким, и Уинтон перестал быть пустыней.

Внезапно на тропе вдоль реки мой рассеянный, обращенный долу взгляд отметил какой-то неподвижный и странный, но что-то напоминающий предмет, резко вклинившийся в мою блаженную медиацию. Разумеется, в далеком прошлом я был знаком с этой черной культей, которая заканчивалась уголковым железом, прикрепленным к ортопедическому, на высокой подошве, ботинку. Я инстинктивно остановился и поднял голову. На скамейке в парке одиноко сидел чуть усохший человек в черном куцем костюме – целлулоидный воротничок и веревка черного галстука – и смотрел на меня с доброжелательной полуулыбкой.

– Лоуренс Кэрролл, – сказал он.