Белобровцева И., Кульюс С

Роман М. Булгакова «Мастер и Маргарита»

Комментарий



ОТ АВТОРОВ

Комментарий к литературному произведению — своеобразный, требовательный жанр. Он призван, обобщив находки и опыт предшествующих исследователей, ответить, по возможности, на возникающие у внимательного читателя вопросы. Вместе с тем он предполагает открытость, незавершенность. Даже при самой тщательной работе всегда остается место для коррекции и дополнений, возникающих в связи с введением в оборот новых материалов. Сказанное особенно актуально для комментария к роману Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита», исследования о котором в тысячи раз превышают объем самого произведения.

До сих пор роман «Мастер и Маргарита» комментировался главным образом в связи с очередным его изданием, постранично, при этом объяснения и примечания были далеко не полными, нередко дублировали друг друга и не давали представления о конструктивных принципах организации текста.

Предлагаемый читателю комментарий ориентирован на традицию, плодотворно разработанную Ю.М. Лотманом при изучении романа А.С. Пушкина «Евгений Онегин». Вслед за ним авторы сочли нужным ввести главы, посвященные истории создания и публикации романа, его поэтике и тем историко-культурным кодам, которые участвуют в конструировании текста и генерировании дополнительных семантических полей «закатного романа» Булгакова.

Авторы глубоко признательны тем, кто на разных стадиях работы помогал им советами, замечаниями или рецензиями: Ф. Балонову, М. Безродному, С. Боброву, Н. Богомолову, Т.В. Ивановой, Л. Клебергу, Ю.М. Лотману, Б.С. Мягкову, В. Перельмутеру, Т. Рогозовской, О. Ронену, Р. Тименчику, Ф.П. Федорову, Р. Янгирову, участникам «Булгаковских чтений» 1993–1997 гг. при Российском институте истории искусств (С.-Петербург); сотрудникам отдела рукописной книги Российской государственной библиотеки.

ПРИНЯТЫЕ ОБОЗНАЧЕНИЯ

В тексте комментария использованы квадратные и угловые скобки.

Квадратные скобки обозначают текст, уничтоженный Булгаковым и реконструируемый по контексту.

В угловых скобках, за исключением отмеченных случаев, приводятся примечания авторов комментария.

Курсив, кроме особо оговоренных случаев, принадлежит авторам комментария.

На протяжении всего текста комментария заглавие романа «Мастер и Маргарита» сокращается до МиМ.

Произведения М.А. Булгакова цитируются по изданию: М.А. Булгаков. Собрание сочинений: в пяти томах. М.: Худ. литература, 1989–1990.

Отсылки к материалам из архивного фонда Булгакова в Российской государственной библиотеке даются с указанием номера фонда, порядкового номера картона, единицы хранения и листа (например, 562-7-1-43).

I

ИСТОРИЯ СОЗДАНИЯ РОМАНА «МАСТЕР И МАРГАРИТА»

Валентин Катаев относил возникновение замысла МиМ к 1923–1924 гг. (Чудакова 1977: 106), однако документальные материалы дают возможность возвести его лишь к 1928–1929 гг. Он задумывался как «роман о дьяволе» — об этом свидетельствуют и перечни предполагаемых названий в черновиках («Черный маг», «Консультант с копытом», «Великий канцлер», «Вот и я» <фраза, с которой в опере предстает перед Фаустом Мефистофель>, «Шляпа с пером», «Черный богослов», «Подкова иностранца», «Копыто консультанта», «Евангелие Воланда», «Князь тьмы» и др.). Подтверждает это и сам Булгаков в письме Правительству СССР от 28 марта 1930 г., где произведение названо «романом о дьяволе», черновик которого сожжен автором.

От самого раннего периода работы сохранились две тетради с черновым текстом уничтоженного романа, из которых Булгаков вырывал листы таким образом, что часть их (незначительная) уцелела, так же как и обрывки отдельных листов из третьей тетради. Они датируются 1928–1929 гг. К маю 1929 г. относится первая дата, фиксирующая определенную степень готовности текста. В это время Булгаков отдает одну главу романа в редакцию альманаха «Недра», где публиковались «Дьяволиада» и «Роковые яйца», однако она не принята к печати.

Тема дьявола, Князя тьмы, действия темных сил появлялась у Булгакова и прежде. Так, в повести «Дьяволиада» (1924) незадолго до смерти главный герой видит необыкновенного черного кота (начиная со Средневековья, черные коты — знак присутствия нечистой силы). «Дьявол» предстает перед героем и в оборванной на полуслове повести «Тайному другу» (1929): «Сын погибели, однако, преобразился. От обычного его наряда остался только бархатный черный берет…» (4, 564). Его облик герой проецирует на главного редактора журнала Рудольфа Рафаилыча. При этом неизменной остается потусторонняя природа персонажа, который произвольно называется то дьяволом, то сатаной, то Вельзевулом и Мефистофелем. Сохранив название главы — «При шпаге я», Булгаков вернулся к образу редактора с его бесовской природой в «Записках покойника», где он носит имя Ильи Ивановича Рудольфи и возглавляет частный журнал «Родина». «Записки покойника» создавались в 1936–1937 гг., когда уже шла напряженная работа над последним романом. Возможно, продуманность образа Воланда сказалась и на более осторожном обращении с именами Рудольфи. Он спроецирован только на Мефистофеля, назван духом, а его внешность заимствована из оперы Гуно «Фауст»: «Лицо с властным носом и разметанными бровями. <…> мне померещилось, что под квадратным подбородком торчит острие черной бороды. Берет был заломлен лихо на ухо. Пера, правда, не было» (4, 412).

Сохранились также две тетради с черновыми набросками 1929–1931 гг. Первую из них считают остатком первой редакции романа.

Деление на редакции составляет важнейшую текстологическую проблему МиМ. При оформлении фонда М.А. Булгакова в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки (тогда Государственной библиотеки имени В.И. Ленина) в основу деления рукописей романа на 8 редакций был положен принцип наличия в варианте рукописи первой главы романа (см.: Чудакова 1976). Именно в том порядке, в каком озаглавлены единицы хранения в фонде писателя, они приводятся в приложении к настоящему комментарию. Однако позже исследователи высказали разнящиеся точки зрения на количество и содержание редакций, которые составители комментария считают необходимым воспроизвести.

Так, Б.В. Соколов в «Энциклопедии Булгаковской» (Соколов 1996) считает достаточным обозначить три редакции:

— первую, к которой отнесено все написанное Булгаковым до момента уничтожения рукописи в 1930 г.;

— вторую, которая складывается к осени 1936 г. и опубликована под названием «Великий канцлер» (Булгаков 1992);

— третью, которая начата во второй половине 1936 или в 1937 г. и завершена в 1938 г. словом «конец».

Все, что происходит с рукописями романа далее (перепечатка летом 1938 г., в ходе которой текст подвергался многочисленным изменениям и дополнениям, а затем продолжительная, вплоть до последних недель жизни, обширная правка со вставками объемных сцен и концептуальными изменениями некоторых сюжетных линий и т. п.), Б. Соколов считает лишь правкой рукописи. С текстологической точки зрения принять подобную классификацию невозможно.

Деление на редакции МиМ, предложенное В.И. Лосевым (Булгаков 1992), сохраняет их первоначально определенное количество и лишь в деталях разнится с их описанием (Чудакова 1976). Иначе подходит к проблеме текстолог Л.М. Яновская, которая выделяет 6 редакций. Ниже авторы приводят свое описание редакций романа.



Первая редакция. Открывается несколькими вариантами названий (далее квадратными скобками обозначен текст, который можно восстановить по смыслу; многоточием внутри квадратных скобок — текст, реконструировать который невозможно; пропуски в тексте цитаты обозначены отточием в угловых скобках): «Сын[…] <возможно, «Сын погибели», ср. с «Записками покойника» — И.Б., С.К.>, Гастроль[…] Ром[…], П[…], Ром[…], Черный маг. Божеств[…]» (562-6-1-1). Единственный полностью сохранившийся вариант названия дал основания для публикации фрагментов первой редакции под заглавием «Черный маг» (Булгаков 1992). На полях тетради — имена, свидетельствующие об особом интересе Булгакова к демонологической линии произведения: «Антессер. Азазелло. Велиар» (562-6-1-1). Указано время действия — июнь 1935 г. (вначале выбран 1934 г., затем последняя цифра в рукописи была исправлена). Повествование велось от первого лица, и по оставшимся полоскам исписанных листов понятно, что речь шла о начальнике отделения рабоче-крестьянской милиции («р.к. милиции») Кондрате Васильевиче и о преступнике, орудовавшем в районе трамвайного кольца «Б» и разоблаченном некой «потрясающей дурой» (562-6-1-3). Написанное, скорее всего, не удовлетворило Булгакова. Он принимается за роман заново, сохранив рассуждение, что преступнику может прийти на ум навестить и другие города, помимо «нашей красной [столицы]» (562-6-1-3 об.).

Во втором варианте начала романа вычитывается имя преступника — Азазелло и выявляется конфликт между рассказчиком и Кондратом Васильевичем, разъяснения которого рассказчика не устраивают. И хотя он излагает свои сомнения начальнику отделения милиции «со всею почтительностью» (562-6-1-4), последний сквозь зубы замечает, что повествователь уделяет делу слишком много внимания и даже роняет из «малиновых уст слово „контр[революция]“» (562-6-1-4 об.).

Только после этого следует глава, которая в других редакциях открывает роман. Она носит название «Шестое доказательство» и представляет собой вариант сцены на Патриарших прудах. Не уцелели имя и отчество первого из собеседников (Булгаков многократно менял их), позже, в этой же редакции, он назван Владимиром Мироновичем. Заметны колебания при выборе имени и фамилии второго: имя Антоша Безродный зачеркивается и сверху появляется надпись «Иванушка Попов». Из обрывков текста понятно, что на пруды выходит нянька с ребенком, впоследствии показавшая, что разговор шел об Иисусе Христе (поверх основного текста надписано: «не наврала»). Берлиоз в этом варианте — редактор журнала «Богоборец», он просит Безродного приписать антирелигиозные (вначале они названы «ударными», но это слово зачеркнуто) стишки к уже «изготовленному» рисунку. Слушая «инструкцию» Берлиоза, Иванушка «перегнулся», поднял что-то из пыли и, по всей видимости, этим «чем-то» нарисовал Христа, облику которого сопутствуют такие определения, как «аскети[ческое]» лицо, «безнадежный» вид. Рядом была изображена «разбойничья рожа» в пенсне, принадлежавшая, очевидно, капиталисту. Именно такое, «двойное» изображение описывал Берлиоз Иванушке, потому что, закончив рисунок, тот спросил: «Так нарисовано?» (562-6-1-10). Сцена завершалась обрывком фразы: «В это [-то время из] переулка», предвещающей появление дьявола.

Повествователь сообщает обо всем этом в плюсквамперфектуме: в момент рассказа перед ним лежит дело, начатое рабоче-крестьянской милицией 14 июня 1935 г., где в рубрике «приметы» перечисляются: «бритый», «брюнет», «тонкий» (видимо, нос), «обыкновенный»; как особая примета названо кольцо на пальце. Слово «обыкновенный» вызывает резкое неприятие повествователя: «Помилуйте? <…> [обыкновенный…?!» (562-6-1-10 об.). Несколько позже названы и те приметы, которые позволяют ему иронизировать над формулировкой милиции. Среди них — «черные», скорее всего, волосы, но далее следуют «пла[тиновые коронки]», очевидно, хромота на «[ле]вую ногу», фрак и нечто имеющее «[ора]нжевый» цвет (562-6-1-11 об.). Возможно, что эти приметы тоже названы кем-то из свидетелей, потому что ниже следует их опровержение: явившийся из переулка «вовсе не [хромал] на левую но[гу]», а такова была «[особен] ность походки» — нога «шалила при х[одьбе,] как это быва[ет при заболевании хол[ециститом]…» (562-6-1-13). Здесь же отмечена традиционная асимметричность облика дьявола, но, в отличие от последних редакций, не бровей, а глаз: правый «[вы]ше левого, так [что каз]ался пустым…» (562-6-1-13 об.). Появившийся из переулка уже в первой редакции кажется собеседникам иностранцем, но здесь Булгаков, обыгрывая мистическую природу пришельца, несколько раз называет его «иностранный человек» (562-6-1-15).

Содержание беседы Берлиоза и Иванушки Попова Булгакову вполне ясно, и он схематично набрасывает его поперек тетрадного листа снизу вверх: «Владимир Миронович обнаруживает недюжинную эрудицию, а Иванушка слушал своего наставника, изредка подавая меткие реплики» (562-6-1-16). Появляется в первой редакции и пес Бимка, но иностранец жестом отсылает его прочь. Бимка уходит, но возвращается с двумя псами, которые, видимо, тоже были отосланы.

Так же, как в других редакциях, дьявол подсаживается к собеседникам. Когда речь заходит о доказательствах бытия Божьего, Булгаков сверху страницы записывает вставку в основной текст: «Как?! — воскликнул [незна]комец, — вы считаете,] что блестящие выверты мысл[и] блаженного Августина, да е[ще фор]мулировка Ансельма Кентербе[рийского] ничего не стоят? — Ничего, — ответил Берли[оз…] они схоластическ[ие…] — Какой такой Имм[ануил? — ] осведомился Ивануш[ка] и поморгал глазами. — Кант, подтвердил незнакомец и гла[за его] сверкнули: <Видимо, сюда и должна была идти вставка, написанная снизу вверх по внутреннему краю страницы — >: — Неужели вы забыли? Кант, — вежливо пояснил незнакомец, не догадываясь, очевидно, что Иванушка никогда этого не знал» (562-6-1-19).

В ходе работы над первой редакцией Булгаков пробует именовать своего дьявола Вельяром Вельяровичем Воландом, а Аннушку, разлившую постное масло, — Пелагеюшкой. Но в основных чертах разговор выстраивается так же, как в окончательном тексте. Затем незнакомец, которого автор называет «инженером», обнаруживает Иванушкин рисунок, удивляясь изображению Иисуса в пенсне, и утверждает, что Иисус существовал, хотя бы потому, что он лично видел, как тот стоял на крыле храма. Имеется в виду искушение Христа дьяволом, описанное в Евангелиях от Матфея и Луки: «И повел Его в Иерусалим, поставил Его на крыле храма, и сказал Ему: если Ты Сын Божий, бросься отсюда вниз; <…> Иисус сказал ему в ответ: сказано: „не искушай Господа Бога твоего“» (Лк. 4: 9—12). Ершалаимский сюжет писателю уже в первой редакции был ясен, отличия от поздних редакций заключались, скорее, в оформлении. Рассказ о Пилате и Иешуа принадлежал здесь Воланду и входил в роман единым куском. Правда, арестованного допрашивал вначале первосвященник Анна, который обзывал его негодяем, осмелившимся объявить себя царем. Есть план главы, названной «История у…». Ее действие происходит «в ночь с 23 на 2[4]»: «1.) Разбудили… 2.) У Каиа[фы.] 3. Утро» (562-64-26). На одной из страниц сверху было вписано имя предполагавшегося персонажа: «Клавдия Прокула — жена Пилата» (562-6-1-32).

Намечен в этой редакции и ответ незнакомца на вопрос Берлиоза о несовпадении с Евангелиями (Берлиоз удивляется, что никто не кричал: «Распни его!») — он найдет свое место во второй редакции романа (Булгаков 1992: 236). Судя по сохранившимся фрагментам, в первой редакции ответ был приближен к советской реальности: упомянув о черни, инженер говорил, что она «любит шум, кровь <…> напевали: [ку]ды котишьси <…> [пропа]дешь. Не воротишьси» (562-6-1-32 об.).

Разночтением с последующими редакциями и каноническим текстом является и более соответствующая евангельскому сюжету сцена крестного пути Иешуа, который «тащил свой <далее зачеркнуто „крест“> <…> брус которого был <…> из фигового дерев[а…] тяжел, ноги бо[лели…] дышал и страдал [невероятно, пот] струями лил [с него]» (562-6-1-34). Когда Иешуа изнемог, из толпы зевак «взводный» вызвал сапожника, чтобы тот нес брус за осужденного. Сапожник вначале испытывает обиду, «[буд]то над ними учинено стыдное <…>, но Иешуа улыбается ему, и эта простая и правдивая улыбка становится для сапожника доказательством, что тот не совершил „никакого преступления]“» (562-6-1-36).

На этом пути и только в первой редакции появляется Вероника, которая когда-то, когда Иешуа появился в Ершалаиме, видимо, сидела в большой печали, а когда он заговорил с ней, бросилась на него ([но]гтями вцепилась […хо]лодной груди, <…> [как] кошка стала ши[петь <…> «Позор] на твою голову <…> Прокли[наю…»] (562-6-1-36 об.). Однако Иешуа применил «свой беспроигрышный прием» (562-6-1-37) — он «улыбался до тех [пор, пока она не] умолкла», а потом сказал: «Лишь очень гл[упые люди могут] проклинать Бог [а]» (562-6-1-37). С той поры Вероника стала улыбаться. Увидев осужденного, она между рядами легионеров пронесла полотенце, купила за цент воды и отерла ему пот. Она поняла, что он «был унижен», толпа хлынула дальше, а «кра[савица со стон]ом и слезами [упала в об]морок» (562-6-1-38 об.).

Воланд в этой редакции целью своего приезда в Москву называет выступление в Мюзик-Холле с сеансами белой магии. В середине тетради есть разметка первых четырех глав с названиями: «1.) Пролог; 2.) Евангелие от В[оланда]; 3.) Интермедия; 4.) Марш фюнебр» (562-6-1-45).

Незнакомец, в полном соответствии с традиционной ролью дьявола, искушает Иванушку, уговаривая наступить на нарисованный им портрет, обзывает его «интеллигентом», и тогда тот, «с таким [видом, словно Воланд] назвал его [… суки]ным сыном <…> двинулся [к рисунку и занес] над ним скорохо[довский штиблет]» (562-6-1-45 об.).

Эта сцена будет повторена во второй редакции, и в ней, добившись, чтобы Иван растоптал изображение Христа, Воланд говорит: «Ну, вот, все в порядке, и дочь ночи Мойра допряла свою нить» (562-6-1-46).



Вторая редакция. Открывалась главой «Пристают на Патриарших», ее действие начиналось в среду 5 июня, на закате. В этом варианте текста Иванушка также рисовал портрет Христа — «волосы, точно разделенные пря[мым пробором надвое] сливались на ас[фальте…] живой рот <…> выписан сердечко[м] <…> аккуратная раздвоенная бородка]» (562-6-2-5, 6).

Заметны и некоторые изменения. В частности, здесь описывается, как Иванушка, сбежав из психиатрической лечебницы, угоняет катафалк с телом Берлиоза и по неосторожности роняет его с моста в Москву-реку.

Еще один важный компонент, не встречающийся в других редакциях, — одиннадцатая глава, посвященная далекому от жизни ученому Фесе, который, как предположила исследовательница, должен был по первоначальному замыслу выполнять функцию, отведенную впоследствии мастеру (см.: Чудакова 1976).

Во второй редакции впервые появляется Левий Матвей и значительно более подробно описаны крестные муки Иешуа — оба изменения свидетельствуют о нарастании значимости ершалаимской линии романа, о решении сделать Иешуа одним из главных героев произведения, которое поначалу было задумано как «роман о дьяволе». И хотя произведению придано новое название — оно проясняется в подготовленной для альманаха «Недра» в мае 1929 г. главе «Мания фурибунда» (по содержанию соответствует пятой главе канонического текста «Было дело в Грибоедове»), которая имела подзаголовок «глава из романа Копыто инженера». Под этим названием вторая редакция романа опубликована в: Булгаков 1992. Закономерно, что оно не стало окончательным, потому что уже не отражало подлинного смысла романа. Ни мастера, ни Маргариты в первой и второй редакциях еще не было.

В двух вариантах сохранились наброски отдельных глав третьей редакции романа, написанные в 1931 г. (один из них опубликован в: Булгаков 1992 под названием «Черновые наброски к роману, написанные в 1929–1931 гг.»). В обоих вариантах действие начинается 14 июня, в первом — в 1943, во втором — в 1945 г. Берлиоза здесь зовут Антоном Антоновичем. Он возглавляет Всеобщее дружество писателей, или Вседружпис, который обитает в «Шалаше Грибоедова».

Собеседника Берлиоза на Патриарших прудах зовут Иваном Покинутым. В окончательном тексте Булгаков отказывается от первоначального замысла изобразить поэта, «известного всему СССР» (562-6-4-8), возможно, потому, что молодость Ивана Бездомного становится залогом возможных изменений его убеждений и жизни.

В главе «Полет Воланда» повествование ведется от имени «я», который, по его словам, не слышит, но «видит» разрушительный свист Фагота. Далее следуют несколько отдельно написанных фраз и дан зачин: «На закате двое вышли на Патриаршие пруды», за которым идет название (главы? романа в целом?) — «Консультант с копытом» и заново повторена та же первая фраза (562-6-4-13 об.).

Полное отсутствие каких бы то ни было параллелей с ершалаимской линией МиМ свидетельствует, что в набросках Булгаков разрабатывал сатирическую линию произведения, пока что остававшегося для него в первую очередь «романом о дьяволе».



Третья редакция. Работа над романом приостановилась. Вернулся к ней Булгаков в 1932 г., на первой же странице определяя жанр произведения — «Фантастический роман», а затем выписывая варианты названий: «Великий канцлер. Сатана. Вот и я. Шляпа с пером. Черный богослов. Он появился. Подкова иностранца». Далее, уже ближе к середине текста, он записывает еще несколько заглавий: «Он явился. Происшествие. Черный маг. Копыто консультанта». Подлинное продолжение работа получает лишь в июле 1933 г., во время поездки в Ленинград с Е.С. Булгаковой. Свидетельством тому может служить письмо В.В. Вересаеву от 2 августа 1933 г.: «В меня же вселился бес. Уже в Ленинграде и теперь здесь, задыхаясь в моих комнатенках, я стал мазать страницу за страницей наново тот свой уничтоженный три года назад роман» (5, 491).

Композиция ершалаимских глав не похожа на окончательную редакцию: в главе 11-й — «Евангелие от Воланда» — часть текста пропущена, а заканчивается она тем, что «Равван, свободный, как ветер, с лифостротона бросился» в толпу (562-6-7-19 об.).

В третьей редакции романа, еще не обретшего своего канонического названия, уже присутствуют оба героя — Маргарита и поэт, называемый также Фаустом. Однако герой в этом варианте далек от «трижды романтического мастера», не столь романтична и Маргарита. Так, в главе, озаглавленной ее именем, героиня, проснувшись утром, думает, что нужно отречься от любимого, иначе «засохнет ее жизнь»: «О нет — прошептала Маргарита, — я не мерзавка, я лишь бессильна. Поэтому буду ненавидеть исподтишка весь мир, обману всех, но кончу жизнь в наслаждении» (562-6-7-50 и 50 об.). Улетающая на шабаш Маргарита разбивает семафор на Арбате, на улице из-за нее вскипает драка. Для описания героини Булгаков выбирает характерные языковые средства, призванные подчеркнуть в ней злое, агрессивное начало: она окликает соседа Николая Ивановича, «продолжая кипеть»; после разговора с Фиелло (так назван в этой редакции Азазелло) она «швырнула трубку не на рычаг, а на кровать»; вылетев в окно, она «через мгновение <…> овладела пространством» (Булгаков 1992, 144–145).

Наконец, текст этот заметно более натуралистичен, например, в изображении головы Берлиоза в сцене шабаша, в упоминании о том, что Внучата (будущий Варенуха), в бытность свою вампиром, загрыз курьершу, а также в описании раны на шее некой декольтированной участницы шабаша (Булгаков 1992: 156).

Особенностью только третьей редакции является указание на место пребывания мастера до момента, когда он предстает перед Воландом. Отправляющийся за ним Фиелло поначалу облачается в одежду, подходящую для сурового климата: «На нем оказалась ушастая меховая шапка и длинный полушубок» (562-6-8-5 об.). Правда, это описание зачеркивается. На оборванном едва ли не до самого корешка листе 6 угадывается, что «кот изъявил желание добро [вольно отправиться с Фиелло] и разрешение получил]» (562-6-8-6). На оборванном листе умещается самое большее 10 букв, но ясно, что за возвратившимся Фиелло «шел человек, и вид его [поразил прили]чных гостей хозяина» (562-6-8-6 об. и 7). По описанию одежды пришедшего ясно, что его извлекли из лагеря: «Ватная мужская кацавейка была на нем. Солдатские штаны, грубые высокие сапоги. <…> Весь в грязи, руки изранены, лицо заросло рыжеватой щетиной» (562-6-8-7).

После вопроса Маргариты, куда деваться им с мастером, Воланд отправляет доносчика Понковского (будущего Алоизия Могарыча) во Владивосток и дарит Маргарите и поэту обручальные кольца.

Лист 10 вновь оборван, но в середине листа записано число 18 и зачеркнуто два названия главы: История Иуды Искариотам У очага. Глава названа Подкова. В ней центральной фигурой становится Аннушка, «та самая, что пролила постное масло не вовремя» (562-6-8-10). В этом варианте она наделена фамилией — Басина (этимология фамилии может быть возведена к слову «бас», т. е. одной из примет Воланда, и, следовательно, Аннушка может быть причислена к сонму населяющих роман бесов). Из приоткрытой двери она наблюдает за спускающимися по лестнице: в щели «торчал ее острый нос и глаз. Другой заплывший в чудовищном багровом синяке (Аннушку накануне били) скрывался в темноте» (562-6-8-11). Иностранец с бубенчиками (Фиелло = Азазелло) вручает ей за найденную подкову на двести рублей бонов в торгсин. Далее писатель оставляет пустые листы под намеченные главы. На листе 15 об. написан лишь номер главы — 19 — и название У огня; на листе 19 — номер главы 20 и ее начало: «Когда туча накрыла…»; затем несколько листов оборвано под корешок. Оставшаяся часть листа 37 позволяет заключить, что речь идет об аресте находящихся в злосчастной квартире. Далее описаны похождения кота и Коровьева в торгсине и с листа 50 заново переписывается глава 19 — Маргарита. Начало действия в ней совпадает с первой грозой над Москвой.

Работа над этой частью третьей редакции шла довольно интенсивно: в рукописи зафиксированы даты 1 июля, 1 сентября, 6, 29 и 31 октября, 8, 9, 11–16 ноября, 30 декабря 1933 г., 4, 6–8 и 25 января и, наконец, 1 февраля 1934 г. Так, в частности, 6 октября 1933 г. была произведена «Разметка глав романа», принявшая следующий вид:

1. Седьмое доказательство (22 «июня» — зачеркнуто, апреля вечером) четверг?

2. Иванушка гонится за Воландом 22.VI — вечером.

3. Дело было в Грибоедове и психиатрическая лечебница 22.VI ночью.

4. Степа Лиходеев. День 23.VI.

5. Арест Босого. День 23.VI.

6. В кабинете Римского. День 23.VI.

7. В цирке. Вечер 23.VI.

8. Босой в тюрьме. 23.VI. Вечер, ночь.

9. Возвращение Внучаты и бегство Римского. 23.VI. Ночь.

10. Иванушка в лечебнице приходит в себя и просит Евангелие вечером 23.VI. Ночью у него Воланд.

11. Евангелие от Воланда. Глава I.

12. Приключения с дядей и происшествие с буфетчиком.

— День 24.VI. —

13. Днем же 24. Безумный день.

Приключения помощника администратора… то есть пение славного моря… исчезновение заведующего…

Скандалы с денежными бумажками <…> Похороны Берлиоза.

14. Маргарита (день в пятницу).

Шабаш.

17 (так! — И.Б., С.К., «15» — зачеркнуто). Обручение.

Черная месса (ночь 24–25.VI).

Маргарита просит помощи для поэта.

16. Евангелие Воланда. Глава II. Револьвер у поэта.

17. День 26.VI. Возвращение Степы.

(18) Выпуск Босого.

19. Следствие у Иванушки.

20. Бой с Воландом. Город горит.

К вечеру самоубийство.

21. Полет. Понтий Пилат. Воскресенье (562-6-6-324-325).



Затем последовал перерыв до июля, вызванный параллельной работой над другими произведениями, переездом на новую квартиру и замыслом книги о путешествии во Францию, надежду на которое Булгакову подали. Надежда эта была разбита самым жестоким образом — около месяца продержав писателя в напряжении, ему в поездке отказали. Булгаков в отчаянии, с ощущением очередной жизненной катастрофы, уезжает с женой в Ленинград. Именно там, почти через месяц после приезда, роман ц его автор соединяются вновь.

Здесь появляется наконец обозначение главного героя, заменяющее ему имя, — мастер. И впервые одна из сцен происходит на плоской террасе здания, в котором узнается Пашков дом, или Румянцевский музей — один из корпусов Государственной библиотеки. Эту часть романа Булгаков пишет, разграничивая главы, но не называя их. В отличие от окончательного текста Азазелло уносит мастера из подвальчика на своем плаще, а Маргарита летит на уже привычной для нее щетке. За два года до того как Булгаков, разорвав отношения с МХАТом, поступил на работу в Большой театр, он набрасывает сцену (позже зачеркнутую) пережидания грозы в Большом театре («лететь в грозу было неудобно» — 562-7-1-29 об.).

Москва охвачена пожарами, и Булгаков создает сцену, модель которой уже апробирована в «Роковых яйцах», где «морозный бог из машины» останавливает наступление чудовищных животных на Москву. В третьей редакции, чтобы потушить пожары, он насылает на Москву «град великий в вишню», который «был так густ, что сплошной пеленой покрыл мостовую <…> Огонь, проевший крыши и, трепеща, лижущий дома, стал оседать, сменившись густым дымом» (562-7-1-30).

На Воробьевых горах Воланда со свитой, мастером и Маргаритой пытаются атаковать люди в противогазах и аэропланы, но Бегемот и Коровьев отгоняют их свистом. Предпоследнюю главу автор озаглавливает Ночь. Здесь же зафиксировано отвергнутое название Полет, весьма значимое для Булгакова. В сцене отлета из Москвы Маргарита спасает мальчика в загоревшемся доме. А на пути к вечному приюту кавалькада останавливается в каком-то «гигантском» городе с бульварами (предположительно в Париже), и мастер наблюдает за нарядными людьми, вытекающими из здания, горевшего «тысячью огней».

В конце этой части романа Булгаков фиксирует «Окончательную разметку глав» (некоторые из них сохранят названия в каноническом тексте) и привязку ко времени московских событий:

1) Никогда не разговаривайте с неизвестными / вечер 8 мая (среда?)

2) Золотое копье

3) Седьмое доказательство (вечер 8 мая)

4) Погоня

5) Дело было в Грибоедове

Ночь с <зачеркнуто — 7 на 8>

Ночьс 8.V на 9.V

6) <зачеркн. — Директор кабаре> Степа

<зачеркн. Утро 8 мая> День 9.V

7) <зачеркн. Босой> Волшебные деньги

(день 9.V.)

8) <зачеркн. Римск. Избиение Варенухи>

Ошибка профессора Стравинского

(день 9.V)

9) <зачеркн. Кабаре. Происшествия в Хабаро> Вести из Владикавказа.

(зачеркн. Вечер 8.V> 9.V

10) <зачеркн. Сон Босого> Гроза и радуга.

Вечер 9.V

11) <зачеркн. Возвращение Варенухи Белая> Черная магия.

Вечер 9.V

12) <зачеркн. Ночь в лечебнице. Лысый холм> Полночное явление.

Ночь 9-10.V

13) <зачеркн. Дядя и буфетчик> На Лысой Горе.

14) <зачеркн. Ошибка Стравинского> На рассвете.

15) Бойтесь возвращающихся.

16) <зачеркн. Замок чудес> Что снилось Босому.

17) <зачеркн. Странный день> /Пятница?/ История костюма и прочее.

18) Дядя и буфетчик.

19) Маргарита.

20) Полет.

21) Маргарита купается.

22) Шабаш.

23) Потерянная подкова.

24) Дома.

25) Пилат.

26) Тучи скопляются над головой Воланда.

27) Смертью храбрых.

28) С примусом по Москве.

29) На веранде Грибоедова.

30) Он покидает. Москву.

31) На здоровье.

32) Гонец.

33) Они пьют.

34) Милосердия! Милосердия!

35) Ссора на Воробьевых горах.

36) Несчастный игемон.

37) Вот мой приют.



Конец (562-7-1-45 об.47)



Разметка свидетельствует, что первая часть романа была автору совершенно ясна, тогда как во второй большинство глав носили рабочие названия, маркирующие содержание. Это объясняет, почему некоторые заголовки первой части сохранились до окончательной редакции, тогда как во второй это относится лишь к главе «Маргарита». Количественная разметка глав первой части осталась неизменной вплоть до печатной редакции романа, а из 19 глав второй части осталось только 14 (эпилог был написан много позже).

В октябре 1934 г. Булгаков вновь подступает к роману. Он словно заклинает его, предвидя многократные возвращения и особое место романа в своей жизни. На одной из тетрадей (562-7-2) справа от даты «30.Х.34» он вставляет: «Дописать раньше, чем умереть!» — и подчеркивает последнее слово.

Эта часть третьей редакции была опубликована под названием «Главы, дописанные и переписанные в 1934–1936 годах» (Булгаков 1992). Публикатор (В.И. Лосев) посчитал нужным создать связный, нигде не прерывающийся текст, вследствие чего опубликованный вариант не дает полного представления о самом процессе работы писателя: не фиксируются некоторые обрывы текста, окончание главы 16-й (562-7-3; тетрадь начата в июле 1936 г.) подверстано к тексту предыдущей тетради (562-7-2; тетрадь доведена до июня 1935 г., т. е. фрагменты разделены более чем годом), абзацы смещены ит.д.

Арчибальд Джозеф Кронин

Древо Иуды

Значительно скромнее изображен магазин на сцене Варьете: вместо лавины женщин — всего-навсего «полненькая блондинка, еще с десяток», но зато, переодевшись, все десять застывают на сцене под аплодисменты публики, а их старенькие платьица вылетают из-за черного плаща Коровьева (562-7-2-40 об.).

Часть первая

Глава I

Именно в этих главах мастер уже является Бездомному в клинике, его роман принципиально иной — он написан про «молодого Ешуа Га-Ноцри» (562-7-2-46 об.). Возможно, поэтому Булгаков решает ввести в «новое Евангелие» еще одного рассказчика (в основном тексте третьей редакции — 562-6-3 — о допросе Иешуа Пилатом рассказывал Воланд, внезапно оказавшийся в палате Бездомного). Прием перетекания главы из московской сюжетной линии в ершалаимскую к этому времени уже апробирован. Мастер начинает свой рассказ с фразы «…настал самый мучительный — час шестой», ею же открывается следующая, 13-я глава «На Лысой Горе» (562-7-2-47).

Осеннее утро выдалось столь сияющим, что Мори, благоразумно сверившись с термометром за окном, решил позавтракать на балконе спальни. Выспался он хорошо: шесть часов — для человека, еще недавно страдавшего бессонницей, — обнадеживающий показатель. Солнце приятно припекало сквозь шелковый халат от «Гридера»,[1] и завтрак был, как обычно, виртуозно приготовлен Артуро. Мори налил себе кофе «Тосканини» — все еще горячий в серебряном термосе, намазал свежий круассан горным медом и с наслаждением первооткрывателя окинул блуждающим взглядом просторы во всем их величии. Боже, какая красота! С одной стороны в голубое небо поднималась гора Ризенберг, с нерукотворной симметрией возвышаясь над зелеными-зелеными лугами, что слегка поперчены красными крышами старинных сельских домишек; с другой — мягкие склоны Эшенбрюк, фруктовые сады: груши, абрикосы и вишни; прямо, на юге, — далекие хребты снежных Альп; а в низовьях, ну да, ниже принадлежавшего ему плато, раскинулось Шванзее — Лебединое озеро, обитель переменчивого духа, внезапных настроений, необузданных и чудесных, но сейчас оно тихо поблескивало, укрытое тончайшими клочками тумана, сквозь которые беззвучно скользила белая лодка, словно… хм… словно лебедь, определил он в поэтическом порыве.

Начиная новую тетрадь добавлений к третьей редакции, Булгаков называет ее «Черновики романа». Сюда он вписывает второй вариант последней, 37-й главы, Последний полет и окончание главы 16-й.

Ему посчастливилось после долгих поисков найти этот спокойный, прелестный уголок, не затоптанный туристами, но достаточно близко к городку Мелсбургу, чтобы пользоваться всеми преимуществами цивилизованной, отлаженной жизни. И сам дом тоже представлял собой редкую удачу — построенный одним известным швейцарским архитектором, он поражал продуманностью мелочей — лучшего и не пожелаешь. Весьма солидное сооружение, без внешних эффектов, однако с атрибутами комфорта. Подумать только, здесь было паровое отопление на мазуте, встроенные шкафы, отделанная кафелем кухня, превосходная просторная гостиная для его картин и даже современные ванные, ставшие для него предметом первой необходимости после долгого пребывания в Америке! Потягивая апельсиновый сок, который он всегда приберегал напоследок — остатки сладки, — Мори удовлетворенно вздохнул, пребывая в блаженной эйфории и совершенно не подозревая о надвигавшейся катастрофе.

Из редакции в редакцию Булгаков перерабатывает сцену изменений персонажей демонологической линии во время последнего полета. В дописанных и переписанных главах все они выглядят иначе, чем в печатной редакции. Так, кавалькаду сопровождает конвой воронов, выстроившихся треугольником. Бегемот, который «сбросил кошачью шкуру», — «веселый по-прежнему, свистел, был толстый, как Фальстаф» (562-7-3-2 об.), Маргарита — амазонка в бархате, а Воланд обретает облик традиционного дьявола: «Нос его ястребино свесился к верхней губе, рот вовсе сполз на сторону, еще острее стала раздвоенная из-под подбородка борода. Оба глаза стали обыкновенными, черными, провалившимися, но в глубине их горели искры» (562-7-2-2).

Как же ему провести день? Поднявшись из-за стола и начав одеваться, он перебирал варианты. Быть может, позвонить мадам фон Альтисхофер и пройтись по Тойфенталю? В такое утро ей наверняка захочется выгулять свою живописную и несуразную свору веймарских легавых. Хотя нет, ему еще предстояло удовольствие отвезти ее на фестивальную вечеринку в пять часов — не стоит чересчур навязываться. А что тогда? Метнуться в Мелсбург на партию в гольф? Или взять лодку и присоединиться к рыбакам, что сейчас пытают счастье, надеясь набрести на нерест сигов? Но отчего-то сегодня он был настроен на более спокойные развлечения, а потому решил заняться розами, которые, пережив поздние заморозки, так и не распустились в этот сезон полным цветом.

В этом варианте нет альтернативной возможности награды, которая появится в печатной редакции (свет и покой) и породит множество исследовательских интерпретаций. Но она намечена: мастера «заметил Ешуа», и Воланд говорит: «Благодари бродившего по песку Ешуа, которого ты сочинил, но о нем более никогда не вспоминай <…> ты получишь то, что заслужил» (562-7-3-3 об.); «Ты никогда не поднимешься выше» (562-7-3-4).

Он сошел вниз на крытую террасу. Рядом с кушеткой обнаружил уже разобранную почту и местный новостной таблоид — английские газеты и парижскую «Геральд трибюн» доставляли ближе к вечеру. Письма не сулили никаких тревожных известий, но он вскрывал каждое с легким сомнением, неохотным движением большого пальца, — странно, что эта курьезная фобия до сих пор не оставила его. На кухне Артуро распевал «Сердце красавицы».[2]

Мори улыбнулся. Его дворецкий проявлял неуемную склонность к опере — именно он однажды, по случаю визита маэстро[3] в Мелсбург, выбрал и предпочел такую марку кофе,[4] — но был при этом веселым, добродушным и преданным, а его жена Елена, весьма дородная дама, оказалась превосходной кухаркой, хотя и несколько излишне темпераментной. Ему даже с прислугой решительно повезло… Хотя, быть может, просто повезло, размышлял он, горделиво шагая по лужайке. В Коннектикуте, с его каменистой почвой и неистребимым сорняком под названием росичка кровяная, он так и не смог добиться хорошего дерна, по крайней мере ничего подобного этому коротко стриженному, бархатному участку. Он сам его создал, приказав выкорчевать десяток старых ивовых пней, как только приобрел поместье.

Это единственный вариант, где у Булгакова происходит смешение автора романа МиМ и автора романа об Иешуа и Понтии Пилате. Воланд предсказывает мастеру жизнь в вечности, но в забытьи, касающемся всей прежней жизни: «Исчезнет дом на Садовой, страшный Босой, но исчезнет и мысль о Ганоцри и о прощенном игемоне» (562-7-3-4). Однако названные моменты входят в объем памяти только автора МиМ — сам мастер не жил на Садовой и никогда не встречался с Босым. Дорогой к дому — вечному приюту завершается эта глава, за которой следует окончание сна Босого.

Вдоль безукоризненного газона тянулся веселенький цветочный бордюр, окаймлявший также и вымощенную тропинку, что вела к пруду с кувшинками, где под огромными плавающими листьями неподвижно зависли золотые рыбки. На пруд отбрасывал тень лесной бук, она ложилась и на японский сад, и на альпийскую горку, расцвеченную айвой, карликовыми кленами, а также десятком мелких растений и кусточков, чьи трудные латинские названия не поддавались запоминанию.

Затем Булгаков вновь набрасывает разметку глав первой части романа и выписывает некоторые сведения, нужные для ершалаимской сюжетной линии, — о деревьях, растущих в той местности, людях разных наций, населявших Галилею; дате ареста Иешуа (в ночь с 13 на 14 нисана; по его мнению, это 3 апреля); лапидарно — об именах Пилы и Атуса, о легенде о Пилате, острове Капрея и т. д.

Дальнюю границу газона обозначал ряд цветущих кустарников — сирень, форзиция, калина и прочие, — закрывавших от дома огород. За ними росли фруктовые деревья, увешанные спелыми плодами: яблоками, грушами, сливами. Как-то в праздную минуту он насчитал их семнадцать разновидностей, но при этом слегка слукавил, присовокупив мушмулу, грецкий орех и дикий фундук, в изобилии растущий на вершине холма вокруг небольшой аккуратной постройки, которую он превратил в гостевой домик.

Ни в коем случае не следовало забывать и о его главном ботаническом сокровище: огромном, великолепном иудином дереве, что выступало на первый план на фоне горного кряжа, озера и облаков. Это действительно был красивейший экземпляр с благородной раскидистой кроной, покрывавшейся весной тяжелыми лилово-розовыми цветками, которые появлялись раньше листвы. Все его гости восхищались иудиным деревом, а когда он устраивал прием в саду, то ему доставляло удовольствие блеснуть перед дамами своими знаниями, правда не упоминая при этом, что почерпнул он их в Британской энциклопедии.

Все это время Булгаков, как обычно, напряженно работает. Параллельно с романом он пишет прозу, пьесы, сценарии.

— Да, — объяснял он, — это Cercis siliquastrum… семейство Leguminosae…[5] у листьев приятный вкус, на Востоке их часто добавляют в салаты. Вам, конечно, известно и нелепое народное предание. По правде говоря, Артуро, мой добрый итальянец, донельзя суеверный, клянется, что дерево приносит несчастье, и называет его «l’albero dei dannati».[6] — Тут он всякий раз улыбался и изящно переводил: — «Древо потерянных душ».



Но сейчас он отыскал Вильгельма, своего садовника, которому было под восемьдесят, не меньше, хотя тот утверждал, что ему семьдесят. Старик отщипывал в парнике усики у огурцов. Он походил лицом на святого Петра и обладал упрямством кавалерийского сержанта: даже на то, чтобы согласиться с ним, требовался такт. Но как работник он давно доказал свою ценность глубокими знаниями и трудолюбием; единственным его недостатком, хоть и полезным, была привычка мочиться на компостную кучу. Одернув зеленый байковый фартук, он стянул с головы шляпу и поприветствовал Мори с мрачной невозмутимостью:

— Grüss Gott.

— Die Rosen, Herr Wilhelm, — дипломатично ответил Мори. — Wollen wir diese ansehen?[7]

Следует помнить также, что помимо всего названного Булгаков присутствовал на репетициях пьесы «Мольер», играл роль судьи в спектакле МХАТа «Записки Пиквикского клуба», устраивал читки новых пьес в театрах, ездил в Киев по делам, связанным с киносценарием, и т. д. Однако, как он признавался в письме П.С. Попову, роман постоянно обретался в его сознании, даже если он не сидел за письменным столом: «Ох, много у меня работы! Но в голове бродит моя Маргарита, и кот, и полеты…» (5, 512).

Вместе они отправились в розарий, где, как только старик закончил осыпать упреками всех и вся, обсудили новые сорта и определили их количество. Когда Вильгельм удалился, произошло приятное событие: на крутой тропинке были замечены две крошечные фигурки — дети начальника местного причала, семи и пяти лет; та торопливость, с которой они карабкались вверх, задыхаясь, говорила о важности поручения: доставка счета-фактуры. Сьюзи, старшенькая, судорожно сжимала в ручонках желтый конверт, а Ганс, ее братишка, нес книгу и карандаш для подписи. Это были очень симпатичные, ясноглазые дети, они уже заранее улыбались, буквально сияли, предвкушая установившийся ритуал. Итак, взглянув на счет — как и ожидалось, из Франкфурта подтвердили доставку двух ящиков особого «Йоханнисбергера»[8] урожая тысяча девятьсот пятьдесят пятого года, — он строго покачал головой.



— Вас следует наказать за то, что вы такие хорошие детки.

Ребятишки хихикали, пока он вел их к любимому дереву, благородной сливе ренклод, с тяжелыми желтыми плодами. Он потряс ветку — обрушился дождь сочных фруктов, дети завизжали от смеха и помчались по склону, на бегу подбирая катящиеся сливы.

Четвертая редакция. В июле 1936 г. четвертая редакция рукописи романа, не имеющего пока определенного названия, впервые завершается словом «конец». Затем Булгаков наново переписывает, с изменениями и дополнениями, три главы романа, назвав его просто «Роман». Исследователи считают, что это происходило в первой половине 1937 г.

— Danke, danke vielmals, Herr Moray.[9]

Не была завершена и пятая редакция под названием «Князь тьмы» (было написано 13 глав), прерванная на рассказе мастера о Маргарите. В ноябре 1937 г., судя по дневниковой записи Е.С. Булгаковой, писатель вновь «работал над романом о Мастере и Маргарите» (Дневник 1990: 174), и он обрел свое окончательное название.

Лишь когда они набили полные карманы, он отпустил их и, взглянув на часы, решил отправиться в путь.

22—23 мая 1938 г. была завершена шестая редакция (она содержит 30 глав). Булгаков пишет жене в Лебедянь: «„Что будет?“ — ты спрашиваешь, не знаю. Вероятно, ты уложишь его в бюро или в шкаф, где лежат убитые мои пьесы, и иногда будешь вспоминать о нем. <…> Свой суд над этой вещью я уже совершил, и если мне удастся еще немного приподнять конец, я буду считать, что вещь заслуживает корректуры и того, чтобы быть уложенной в тьму ящика» (5, 571). В это время он диктует роман свояченице, замечательной машинистке О.С. Бокшанской, изображенной им в «Записках покойника» в образе Поликсены Торопецкой. За месяц перепечатка, сильно изменившая облик романа, была закончена. По сути, это была седьмая редакция.

В гараже, примыкавшем к дому, он выбрал спортивный «ягуар». Для того, кто достиг пятидесяти пяти и по собственной воле удалился от дел на покой, такая машина могла бы показаться чересчур эксцентричной, тем более что два его других автомобиля, «хамбер-универсал»[10] и новый «роллс-ройс сильвер клауд»,[11] — чувствовалось явное тяготение к британским маркам — заметно отличались консервативностью. Тем не менее выглядел он гораздо моложе своих лет, о чем ему часто говорили, да и на здоровье не жаловался: фигура подтянутая, зубы ровные и крепкие, волосы без малейшей седины, а улыбка, до сих пор обаятельная, сохранила необычайно привлекательное свойство — почти мальчишескую заразительность.



Вначале дорога пролегала через пастбища, где волоокие коричневые коровы неуклюже ступали, позвякивая висящими на шее огромными колоколами, которые передавались из поколения в поколение. На полях низовья мужчины, да, впрочем, и женщины, были заняты в вековечном процессе циркуляции травы. Кое-кто отставлял в сторону косу, чтобы поднять руку для приветствия, ибо Мори здесь знали и любили, несомненно, за его доброту к детям, а возможно, и потому, что он удосуживался интересоваться всеми местными праздниками. В самом деле, незатейливые свадьбы, с неизменным альпийским рожком, вносящим грустную ноту; традиционные процессии, как религиозные, так и светские; даже неблагозвучные серенады деревенского духового оркестрика, поздравлявшего его каждый день рождения, — все это забавляло и развлекало Мори.

Вскоре он достиг городских предместий: казавшихся выдраенными улиц, белых домиков с зелеными ставнями и палисадниками, утопающими в астрах и бегониях, а в заоконных цветочных ящиках распустившиеся герань и петунья. Бесподобные цветы — он в жизни таких не видел! И повсюду царит атмосфера тишины и порядка, словно здесь ничего никогда не выходит из строя — право, так оно и было — и лозунгом этих людей является «честность, любезность и радушие».

Ее правка продлилась с сентября 1938 до весны 1939 г., хотя с января параллельно идет работа над пьесой «Батум» и либретто оперы «Рашель». Следующие поправки к роману Булгаков начинает диктовать, когда осознает, что МиМ действительно становится, как он назвал его в одном из писем 1938 г., «закатным романом». С сентября 1939 г. Е.С. Булгакова записывает текст правки в двух тетрадях, одна из которых не сохранилась, хотя упоминания о ней существуют. Последняя правка пришлась на последний год жизни. Так, страница о Лиходееве в Ялте была продиктована писателем Е.С. Булгаковой 25 января 1940 г.: «Продиктовал страничку (о Степе — Ялта)» (Дневник 1990: 291).

Как мудро он поступил, учитывая его особые обстоятельства, что поселился здесь, вдали от вульгарности современного века: хипстеров[12] и битников, стриптиза и рок-н-ролла, смехотворных рассуждений сердитых молодых людей, бредовых абстракций модного искусства и всех прочих ужасов и неприличий свихнувшегося мира.

Последняя запись о правке датирована в дневнике Е.С. Булгаковой 28 января 1940 г. М. Чудакова, однако, указывает, что писатель работал над романом и позже, 13 февраля, «видимо, в последний раз» (Чудакова 1988:480). Это была последняя, восьмая редакция. В настоящее время все сохранившиеся материалы, связанные с работой над романом МиМ, находятся в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки (см. приложение).

Друзьям в Америке, возразившим против его решения, и в особенности Холбруку, его партнеру в «Стэмфордской компании», который пошел дальше и высмеял страну вместе с ее жителями, он привел спокойные, логические доводы. Разве Вагнер не прожил в том же самом округе семь счастливых и плодотворных лет, сочинив «Мейстерзингеров» и даже — это он добавил с улыбкой — блистательный марш для местной пожарной команды? В качестве доказательства — ставший музеем дом, который до сих пор сохранился. Разве Шелли, Китс и Байрон не проводили в этих краях долгие периоды романтического безделья? Что касается озера, то Тернер его рисовал, Руссо катался по нему на лодке, а Рескин[13] произносил о нем безумные речи.

И похоронить себя в бездуховном вакууме Мори тоже не грозило. У него были книги, у него была коллекция красивых вещей. Кроме того, если местное население — как бы это помягче выразиться — не стимулировало развитие интеллекта, то в Мелсбурге существовало общество эмигрантов, куда входили интереснейшие люди, и мадам фон Альтисхофер была одной из тех, кто принял его в свой избранный крут. А если этого недостаточно, то до аэропорта в Цюрихе всего сорок минут езды, после чего не пройдет и двух часов, как он уже в Париже… Милане… Вене… изучает воспроизведение текстур на полотне Тициана «Положение во гроб», слушает Каллас в «Тоске»,[14] смакует восхитительное баранье рагу с белокочанной капустой в заведении «Захер».[15]

ИСТОРИЯ ПУБЛИКАЦИИ

К этому времени он доехал до Лауэрбахского питомника. Выбрал розы, без колебаний добавив несколько сортов по собственному вкусу к списку, врученному ему Вильгельмом, хотя и смутно сознавал, что они, вероятно, погибнут по необъяснимой причине, тогда как остальные примутся и расцветут. Когда он вышел из питомника, было еще довольно рано, всего одиннадцать; возвращаться он решил через Мелсбург, где запланировал несколько дел.

Городок приятно опустел, большинство туристов разъехались, на променадной аллее вдоль озера с шуршащими под ногами листьями, опавшими с каштанов, было малолюдно. Мори любил это время года, рассматривал его как пору восстановления в правах владельца. Шпили-близнецы кафедрального собора, казалось, более остро пронзали небо; кольцо древних замков, не освещенных более прожекторами, снова стало старым и серым; городской мост, освободившись от праздных зевак, вернул себе прежний спокойный облик.

Роман МиМ не был напечатан при жизни автора. Современники вспоминают, что во время читок Булгаков высказывал желание подать его на рассмотрение, однако в ту пору всем окружавшим писателя его намерение казалось фантастичным и даже опасным, да и сам разговор об этом мог быть просто сверкой реакции знакомых и близких людей. 23 сентября 1937 г. жена писателя, Елена Сергеевна Булгакова, в дневнике фиксирует «мучительные поиски выхода» из «безвыходного положения», в котором оказался М.А. Булгаков к концу 1930-х гг.: прозаик, не напечатавший с 1927 г. ни одной строки, и драматург, у которого сняты с репертуара или не допущены к постановке все пьесы, за исключением «Дней Турбиных». Е.С. Булгакова очертила жизненно важные вопросы: «…письмо ли наверх? Бросить ли театр? Откорректировать роман и представить» (Дневник 1990:167). Но уже 28 февраля 1938 г. приходит понимание того, что «надежды на его <роман> напечатание — нет» (Дневник 1990: 189). В 1929 г. Булгаков решился под псевдонимом К. Тугай представить фрагмент романа — главу «Мания фурибунда» — в альманах «Недра», где ранее были опубликованы его повести «Дьяволиада» и «Роковые яйца», но ответа не получил.

Мори оставил машину на площади у фонтана и, даже не подумав о том, чтобы ее запереть, неторопливо отправился в город. Для начала он наведался в табачную лавку, где был завсегдатаем, и купил блок — двести штук — своих любимых сигарет «Собрание»,[16] потом зашел в аптеку за большим флаконом «Пино О-де-Кинин», особым тоником для волос, которым всегда пользовался. На следующей улице находилась известная кондитерская Майера. Поболтав немного с господином Майером, он отослал в Коннектикут большую коробку молочного шоколада детям Холбрука — в Стэмфорде шоколад такого качества даже не нюхали. Мори подумал немного — он был сладкоежкой — и унес полкило глазированных каштанов нового сезона. Как приятно совершать здесь покупки, говорил он себе, повсюду тебе улыбаются, любезно встречают.

Теперь он оказался на Штадтплац, куда ноги сами его принесли. Он не удержался от улыбки, хотя и слегка виноватой. Прямо напротив располагалась галерея Лойшнера. Мори терзался сомнениями, весело сознавая, что поддается соблазну. Но мысль о пастели Вюйяра[17] вела его вперед. Он пересек улицу, толкнул дверь в галерею и вошел.

Перед самой смертью писатель почти потерял речь, понимали его лишь самые близкие люди. Однажды, когда он был особенно неспокоен, Елена Сергеевна наудачу спросила: «Мастер и Маргарита?» «Он, страшно обрадованный, сделал знак головой, что „да, это“. И выдавил из себя два слова: „Чтобы знали, чтобы знали“» (Воспоминания 1988: 390). Именно тогда Е.С. Булгакова поклялась мужу издать роман. В ее дневнике с 6 на 7 марта записано: «…я сказала ему наугад… — Я даю тебе честное слово, что перепишу роман, что я подам его, тебя будут печатать» (562-29-4).

Лойшнер просматривал в своем кабинете фолиант с рисунками пером. Этот торговец, пухленький, гладенький, улыбчивый человечек в однобортном коротком сюртуке, брюках в полоску и с жемчужной булавкой для галстука — в соответствии с этикетом, — приветствовал Мори с сердечным почтением и в то же время без особой коммерческой заинтересованности, давая понять, что его появление в галерее — обычное дело. Они обсудили погоду.

— Вот неплохие работы, — наконец произнес Лойшнер, указывая на книгу, когда тема погоды была исчерпана. — И совсем недорогие. Кандинский — весьма недооцененный художник.

Свое обещание она выполнила: роман был перепечатан ею на машинке, с учетом предсмертной правки, в том же 1940-м, в год смерти Булгакова, и позже — в 1963 г.

Мори не привлекали вытянутые фигуры и обезьяноподобные лица Кандинского, и он подозревал, что торговцу это известно, тем не менее следующие пятнадцать минут они рассматривали, похваливая, рисунки. Затем Мори взялся за шляпу.

— Кстати, — небрежно бросил он, — полагаю, вы до сих пор не расстались с тем маленьким Вюйяром, что показывали мне на прошлой неделе?

Впервые роман был опубликован в журнале «Москва» в 1966–1967 гг. (№ 11 и № 1 соответственно) с многочисленными цензурными и редакторскими купюрами, составившими 12 процентов текста (159 купюр, 138 из них приходились на вторую часть романа — о характере изъятий см. подробнее: Лесскис 1999: 225–228). Год спустя в эстонском издательстве «Ээсти раамат» было предпринято первое отдельное издание МиМ в СССР — на эстонском языке. В 1967 г. за пределами СССР, в Париже, издательство YMCA-Press выпустило в свет первое бесцензурное издание романа, а в 1969 г. во Франкфурте-на-Майне роман был издан беспрецедентным образом: купюры, сделанные в ходе его публикации в журнале «Москва», были набраны курсивом (М. Булгаков. Мастер и Маргарита. — Frankfurt am Main: Possev-Verlag, V. Gorachek KO, 1969).

— Скоро расстанусь. — Лойшнер внезапно помрачнел. — Им заинтересовался один американский коллекционер.

— Ерунда, — отмахнулся Мори. — В Мелсбурге не осталось американцев.

— Этот американец живет в Филадельфии, курирует музей искусств. Показать его телеграмму?

Полный текст МиМ впервые предстал перед советским читателем в 1973 г., однако в этом издании была нарушена предсмертная воля Булгакова, который передал Е.С. Булгаковой все авторские и редакторские права на роман. Редактор издания 1973 г. А. Саакянц создала новый текст, в котором, как отмечают исследователи (Г. Лесскис), наблюдается свыше трех тысяч разночтений по сравнению с текстом, подготовленным вдовой писателя. И хотя текстологи (Л. Яновская) считают, что расшифровывая предсмертную авторскую правку, Е.С. Булгакова не во всем руководствовалась его волей и в тексте остались некоторые противоречия (см. об этом ниже), тем не менее никто, кроме нее, имевшей на это юридические и моральные основания, не мог править роман. Издание 1989 года (Булгаков М. Избранные произведения в двух томах. Том 2. Киев: Дшпро, 1989) дало еще один вариант текста романа, впоследствии опубликованный также в пятитомном собрании сочинений издательства «Художественная литература». Он соединяет редакцию Е.С. Булгаковой с редакцией 1973 г. и по-прежнему оставляет немало вопросов.

Мори, встревожившись, покачал головой, но так, чтобы было ясно: он сомневается.

— Вы по-прежнему просите ту непомерную цену? В конце концов, это всего лишь пастель.

Текстологические проблемы МиМ связаны прежде всего с тем, что Булгаков вплоть до последних месяцев жизни продолжал править свой «закатный роман» (и можно предположить, что, останься он жив, этот процесс продолжился бы). Многослойная правка (и та, что вносилась рукой автора в машинописную редакцию 1938 г., и та, что записана под его диктовку во время болезни) была известна только Е.С. Булгаковой. Только она в своей редакторской работе располагала всеми материалами. К моменту выхода в свет издания 1973 г. одной из двух тетрадей с предсмертной правкой в распоряжении редактора не было. Роман МиМ до сих пор не имеет канонического текста. Можно согласиться с бытующим мнением, что проблемы текстологии романа весьма серьезны и едва ли могут найти однозначное решение.

— Пастель — стихия Вюйяра, — с авторитетным спокойствием заявил Лойшнер. — А конкретно эта работа, уверяю вас, сэр, стоит каждого сантима запрошенной цены. Да что там, только на днях в Лондоне несколько грубых мазков Ренуара, запечатлевших с полдюжины мятых ягод клубники, — жалкая вещь, серьезно, мастер наверняка глубоко ее стыдился — продали за двадцать тысяч фунтов… Но эта пастель — можно сказать, жемчужина, достойная вашей чудесной коллекции, а вы сами знаете, сколь редко сейчас попадаются хорошие постимпрессионисты; тем не менее я прошу всего лишь девятнадцать тысяч долларов. Если купите — а я не настаиваю, так как практически она уже продана, — то никогда не пожалеете.

Воцарилось молчание. В первый раз они оба смотрели на пастель, висевшую в одиночестве на стене нейтрального цвета оберточной бумаги. Мори хорошо знал эту работу, занесенную в каталог. На самом деле прелестная вещица: интерьер, полный света и разноцветных пятен — розовых, серых и зеленых. Сюжет также полностью отвечал его вкусу, жанровая картина — мадам Мело с маленькой дочерью в домашнем салоне актрисы.

За несколько десятилетий, прошедших с момента первой публикации, роман МиМ стал одним из самых популярных произведений мировой литературы XX века.

Горло сжалось от острого желания приобрести картину. Он должен, обязательно должен ее купить, чтобы она висела напротив его Сислея. Цена, само собой, огромная, но вполне ему по карману: он богат, гораздо богаче, чем считает его добрый Лойшнер, не имеющий, разумеется, доступа к маленькой черной книжице, запертой в сейфе, с ее завораживающими рядами цифр. И почему бы после стольких лет напрасного труда и семейных раздоров ему не иметь все, что он хочет? Той кругленькой сумме, что он недавно заработал на акциях нефтяного концерна «Роял датч», не нашлось бы лучшего применения. Он выписал чек, обменялся рукопожатием с Лойшнером и ушел с видом победителя, осторожно неся пастель под мышкой. Вернувшись к себе на виллу, он успел повесить картину до того, как Артуро объявил, что ланч готов. Превосходно… превосходно… ликовал он, отступая назад. Он надеялся, что Фрида фон Альтисхофер оценит ее по достоинству.

Глава II

Участники первых Булгаковских чтений, организованных Ленинградским государственным институтом театра, музыки и кинематографии, Союзом писателей и Союзом театральных деятелей, выдвинули предложение об издании сначала Собрания сочинений М.А. Булгакова в пяти томах (осуществлено в издательстве «Художественная литература» в 1989–1990 гг.), а затем и академического собрания сочинений. Последнее все еще остается делом будущего.

Он пригласил ее к пяти, и, так как пунктуальность была для нее проявлением хороших манер, она прибыла ровно в назначенный час — однако не как обычно, в своем разбитом маленьком светлом «дофине»,[18] а пешком. Вообще-то ее громоздкий чертог, замок Зеебург, находился на противоположном берегу озера, в двух километрах, если по прямой, и когда она вошла в салон Мори, он, взяв ее руки в свои, упрекнул гостью за то, что она воспользовалась переправой, — день был теплый, а подъем на холм к его вилле отличался крутизной, он мог бы послать за ней Артуро.

— Я не прочь прокатиться на маленьком пароме. — Она улыбнулась. — Раз вы так любезно предложили отвезти меня, я подумала, что оставлю свою машину дома.

По-английски она говорила превосходно, хотя излишне вычурно, с легким, но привлекательным подчеркиванием отдельных слогов.

«МАТЕРИАЛЫ К РОМАНУ»

— Что ж, выпьем чаю. Я уже распорядился. — Он надавил на кнопку звонка. — Все равно на приеме нам ничего не подадут, кроме разбавленного вермута.

— Вы весьма предусмотрительны. — Она грациозно опустилась на стул, стягивая перчатки: у нее были сильные гибкие пальцы с отполированными, но не накрашенными ногтями. — Надеюсь, вам не придется чересчур скучать в Кунстхаусе.

Название «Материалы к роману» носит тетрадь (562-8-1; Материалы к 6-й и 7-й редакциям романа МиМ), в которую Булгаков выписывал из книг сведения, необходимые для воссоздания истории Иисуса Христа. Они в первую очередь позволяют установить круг источников, которыми он пользовался при работе над ершалаимской сюжетной линией. Это «Жизнь Иисуса» и «Антихрист» Э. Ренана, «Жизнь Иисуса Христа» Ф.В. Фаррара, «Миф о Христе» А. Древса, «Жизнь Иисуса» Д.Ф. Штрауса и «Иисус» А. Барбюса. Большое количество сведений почерпнуто Булгаковым из Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона, «Истории евреев от древ нейших времен до настоящего» Г. Гретца (в личной библиотеке писателя была еще одна книга того же автора — Г. Гретц. История евреев: От времени заключения Талмуда (500) до эпохи рассвета еврейско-испанской культуры (1027). СПб., 1893). Кроме того, Булгаков читал Иосифа Флавия и Тацита, биографию Понтия Пилата, написанную Мюллером (G. А. Müller. Pontius Pilatus, der fünfte Procurator von Judäa und RichterJesu von Nasareth. Stutgart, 1888), «Археологию истории страданий Господа Иисуса Христа» Н.К. Маккавейского. Пособием по истории религии была для него книга Гастона Буассье «Римская религия от времен Августа до Антонинов» (1878) и многие другие.

Пока Артуро вкатывал сервировочный столик и с угодливыми поклонами разливал чай, Мори внимательно разглядывал гостью. В молодости она была, очевидно, очень красивой. У нее идеальное строение лицевых костей. Даже сейчас, в сорок пять или шесть… возможно даже сорок семь, хотя у нее начала пробиваться седина, а на коже появились слабые неровности и возрастная пигментация, она оставалась привлекательной женщиной, статной и энергичной, верящей в пользу свежего воздуха и физических упражнений. Самыми примечательными в ее лице были глаза, желтовато-зеленые с черными крапинками.

— Как у кошки, — с улыбкой прокомментировала она, когда он как-то раз отважился на комплимент. — Но я не царапаюсь… разве только изредка.

Исследователи (Л. Фиалкова) установили, что Булгакову была известна пьеса его современника С. Чевкина «Иешуа Ганоцри. Беспристрастное открытие истины», изданная в 1922 г. в Симбирске, откуда, по всей вероятности, было перенесено в МиМ имя главного героя. Чтобы с максимальной точностью воссоздать Иудею описываемого времени, Булгаков прибегал к опубликованным дневникам, путевым запискам и т. п. Среди зафиксированных в «Материалах к роману» подобных источников можно назвать «Дневники Порфирия Успенского», книги «История, техника, искусство книгопечатания» М.И. Шелкунова, «Семь месяцев в Египте и Палестине» С. Фонвизина и записки Д.Л. Мордовцева «Поездка в Иерусалим».

Да, сочувственно размышлял он, ей многое довелось пережить, хотя она никогда об этом не говорила. Находясь в чудовищно стесненных обстоятельствах, наряды она меняла не часто, зато все они были хорошего качества и она умела их стильно носить. Когда они отправлялись вместе на прогулку, она обычно надевала линялый коричневый костюм из домотканой шерсти, щегольскую шляпу в стиле берсальеров,[19] белые трикотажные чулки и крепкие грубые башмаки ручной работы тускло-бурых тонов. Сегодня на ней был простой, но ладно сшитый костюм желтовато-коричневого цвета, туфли и перчатки такого же оттенка, и она пришла без головного убора. Каждый ее взгляд и жест свидетельствовал о вкусе, исключительности и породе — Мори мог бы и не напоминать себе вновь, что перед ним утонченная дама из высшего света.

В тетради «Материалов» есть рисунок Голгофы и ее описание («Голгофа — Кальвария — Лобное место, Gilgeiles-Golal, Лысая Гора, Череп, к северо-западу от Ершалаима. Будем считать в расстоянии 10 стадий от Ершалаима. Стадия! 200 стадий = 36 километров» — 562-8-1-9); схема «воображаемого Ершалаима»; даты жизни имераторов (Цезаря, Тиберия, Калигулы, Клавдия, Нерона) и сопоставленные с ними даты жизни Горация и Вергилия.

— Вы всегда угощаете меня таким вкусным чаем.

— Это «Твайнингс», — пояснил он. — Я заказываю специальный купаж для нашей жесткой озерной воды.

Она с легким укором покачала головой.

Приведем один пример работы Булгакова с источниками над образом Понтия Пилата: «…цитата из Корнелия Тацита, Анналы“. Кн. 15, гл. 44. Понтий Пилат вступил в должность прокуратора Иудеи в 26 г. нашей эры, сменив Валерия Грата [Лука. Гл. III. Иосиф Флавий, иудейский историк. Кн. 18, гл. 2]». Далее выписаны сведения о продолжительности пребывания Пилата на посту прокуратора: «Пилат, Pilum. Понтий Пилат был прокуратором Иудеи в течение 10 лет (26–36 гг.). Прокуратор был подчинен наместнику (легату) Сирии» (562-8-1-9 об.). Здесь же приводятся по известной легенде составившие анаграмматическое имя Пилата имена его родителей: «Atus — король (Майнц) и дочь мельника Пила Pila-Atus». Затем следуют подсчеты, каким по счету прокуратором Иудеи был Понтий Пилат и, похоже, уже опробуется аллитерация: «Понт Пятый!! Прокуратор!» (562-8-1-9 об.)

— Право… вы все предусмотрите. — И помолчав: — Как же чудесно, когда можешь осуществлять любые свои желания.

Последовала продолжительная пауза, во время которой они наслаждались чаем на жесткой воде, а потом вдруг, мельком взглянув вверх, она воскликнула:

— Мой дорогой друг… вы все-таки ее купили!

Она наконец заметила Вюйяра и, взволнованно поднявшись, ловко удерживая при этом чашку с блюдцем, пересекла комнату, чтобы получше разглядеть картину.

Постепенно из разных источников собираются, вплоть до мелочей, сведения, которые могут оказаться полезными при конструировании образа, например, двустишие о горе, носящей имя римского наместника: der Pilatus hat einen Hut / So ist das Wetter fein und gut» («Когда Пилат надевает шляпу, погода делается красивой и хорошей») и выписка: «Пилат — созвездие Ориона-Копейщика. Pilatus (Древс. Миф о Христе, т. II, стр. 51)» (562-8-1-10). Еще через несколько страниц Булгаков выстраивает ряд «Прокураторы Иудеи», начиная от Ктония и кончая Понтием Пилатом (562-8-1-14). Однако вопрос о «порядковом номере» прокуратора продолжает волновать писателя, и он обращается к источникам: «Он был преемником Валерия Грата и 6-м <подчеркнуто красным и поставлен красный же восклицательный знак> (Брокг. 46, 595)». Далее следует запись: «Пятый сподчеркнуто чернилами и красным карандашом, поставлен красный восклицательный знак> прокуратор не составлял исключения в этом отношении. Для характеристики личности Пилата сподчеркнуто так же> достаточно было бы сказать… (Н.К. Маккавейский. Археология истории страданий Господа Иисуса Христа. Тр. Киевск. Дух. Академии. 1891 г. № 2, стр. 211). „Первым прокуратором, назначенным Августом в Иудею, был начальник конницы Ктоний <…> Ктоний был отозван, на его место был назначен Марк Амбивий <…> Валерий Грат <…> Преемник Грата Понтий Пилат“ (Гретц. Ист. евреев, IV, стр. 192, 200, 203)». Повторив порядковое числительное «Пятый!», Булгаков продолжает: «…он сделался шестым сподчеркнуто чернилами и красным сверху — чернилами поставлены вопросительный и восклицательный знаки> прокуратором Иудеи (Фаррар, стр. 734)» (562-8-1-17). Но и этого недостаточно — далее писатель задается вопросом: «В какой Кесарии жил прокуратор?» И отвечает: «Отнюдь не в Кесарии Филипповой, а в Кесарии Палестинской или Кесарии со Стратоновой башней (Cesarea Stratonis) на берегу Средиземного моря» (562-8-1-29). Столь же тщательно исследованы источники об Антипе, о Иерусалимском храме, дворце Ирода и т. д.

— Прелестно… прелестно! И смотрится гораздо лучше здесь, чем в галерее. Какой восхитительный ребенок на маленькой табуреточке! Я только надеюсь, что Лойшнер вас не ограбил.

Он подошел к ней, и они вместе, молча, восхищенно любовались пастелью. Ей хватило вкуса не перехваливать картину, но когда они отвернулись, она окинула взглядом неброский интерьер XVIII века, мягкий серый ковер и гобеленовые стулья в стиле Людовика XVI, картины — «Понт-Авен» Гогена, с подписью и датой, что висел над фигурками династии Тан, расставленными на каминной полке георгианского периода; изумительного Дега на противоположной стене, изобразившего обнаженную фигуру; раннего Утрилло и пейзаж Сислея; приглушенного Боннара, чарующую Мэри Кассат[20] зрелого периода, а теперь еще и Вюйяра — и промолвила:

В тетради содержатся сведения о деревьях, произрастающих в Иерусалиме (названия города варьируются: «Иерусалим, Hierosolyma, ursalinimu, Scholam, Jeruschalajim сподчеркнуто красным и черным>, Soliman…» — 562-8-1-12) и окрестностях, о денежных знаках того времени, приводятся виды крестов, на которых могло производиться распятие, подробно расписана структура римского войска.

— Обожаю вашу гостиную. Среди этих красивых вещей можно провести всю жизнь. Но самое лучшее то, что вы их заслужили.

— Думаю, я имею на них право, — скромно заметил он. — В молодые годы, что я провел в Шотландии, у меня почти ничего не было. Более того, я тогда ужасно бедствовал.

Это была ошибка. Стоило ему произнести эти слова, как он тотчас о них пожалел. Разве его не предупреждали, что не стоит оглядываться, смотреть нужно только вперед, вперед? Он поспешно добавил:

Составить исчерпывающий список источников, даже тех, следы которых присутствуют в «Материалах», едва ли возможно, особенно если учесть, что из богатейшей библиотеки Булгакова сохранились лишь отдельные книги и номера журналов. Однако хватит и одного примера осторожного обращения писателя с легендами, преданиями и чужими мнениями. Так, в подготовительных материалах сохранилась выписка из «Истории евреев», относительно которой Булгаков отмечает «полную недостоверность сообщения о торжественном входе <…> в Иерусалим» (562-8-1-30 об.). И это, и другие многочисленные разночтения с евангельской традицией он использует, чтобы, во-первых, подчеркнуть независимость изображенных в ершалаимском сюжете событий от истории Иисуса Христа, а во-вторых, верифицировать с помощью деталей полную достоверность романа, написанного его героем — мастером.

— Но вы… до войны вы всегда жили… — он слегка запнулся, — в роскоши.

В тетради есть основательнейший конспект материалов по теме «Войско», где приведены не только структура, но и вооружение, одежда, обувь военных — свидетельство тщательного изучения эпохи и отбора реалий для ершалаимского сюжета (конспект не предусматривал знаков препинания в конце фраз).

— Да, у нас была изысканная обстановка, — бесстрастно ответила она.



Снова наступила тишина. Полуулыбчивая сдержанность ее последнего замечания на самом деле могла бы считаться геройством. Она была вдова барона фон Альтисхофера, представителя старой еврейской семьи, заработавшей огромное состояние в предыдущем веке на государственных табачных концессиях; в его собственность входили и обширное поместье в Баварии, и небольшой охотничий домик в Словакии. Барона расстреляли в первые полгода войны, а она, хотя и не принадлежала к его вере, следующие три года провела в концентрационном лагере Ленсбаха. После освобождения она пересекла швейцарскую границу. Все, что у нее осталось, — дом у озера, Зеебург, и в нем, практически без гроша, она храбро старалась заново построить свою жизнь. Начала с разведения редких веймарских легавых; затем, ввиду постыдно малых размеров обычной пенсии, ее друзья — а их у нее было много — стали приезжать в качестве платных гостей, чтобы насладиться отдыхом в просторном немецком замке с огромным заросшим садом. И вот теперь вокруг Зеебурга образовалось элитарное маленькое общество, центром которого была она. Какое удовольствие восстанавливать прекрасное старое здание, заполнять его мебелью соответствующего периода, пересаживать сад, реставрировать скульптуры! Она хоть раз намекала на это? Нет, никогда, никогда… Это была его собственная мысль, полет фантазии… Неловко, почти украдкой, он взглянул на часы.

— Думаю, нам пора, если вы готовы.

«Солдаты: шерстяная рубаха, короткие рукава, штаны, плащ, панцирь

Он заранее решил отвезти ее на вечер с помпой: Артуро надел свою лучшую синюю униформу, чуть светлее, чем у моряков, и взяли они большую машину. Так как это был единственный «роллс» во всем городе, его появление всегда производило что-то вроде фурора.

Пурпурные плащи

Сидя рядом с ней, пока они плавно скользили по дороге, и касаясь ее рукава на мягком подлокотнике, он испытывал необыкновенный душевный подъем. Его брак оказался катастрофической неудачей, тем не менее после ухода на покой он всерьез рассматривал перспективу, по вульгарному выражению Виленского, «второй попытки». За те полтора года, что они пробыли соседями, их дружба настолько окрепла, что постепенно возникла идея о более тесном общении. Правда, он до сих пор рисовал в своем воображении более юные и нежные образы — Фрида фон Альтисхофер была немолода и в постели наверняка окажется не такой сочной, как ему хотелось бы, а у него как у мужчины, доведенного непомерными притязаниями покойной жены до гипертрофии предстательной железы, теперь появились потребности, которые следовало удовлетворять хотя бы из соображений здоровья. В то же время Фрида была сильной и жизнелюбивой натурой с глубокими, пусть и затаенными чувствами, вполне способной на неожиданную страсть. Так часто случалось с женщинами, миновавшими менопаузу, о чем он знал по своему медицинскому опыту. Что касается всего прочего, то из нее, безусловно, получится самая восхитительная аристократическая жена.

Но вот они и в городе, объехали вокруг общественного сада с высоким центральным фонтаном. Артуро остановил машину, тут же выскочил, сорвал с головы форменную фуражку и распахнул дверцу. Они поднялись по ступеням в Кунстхаус.

Калиги

— Сегодня из Берна специально по случаю приедут мои друзья-дипломаты. Быть может, вам захочется познакомиться с ними, если вы не сочтете это скучным.

Он был глубоко тронут. Хотя он не считал себя снобом — боже упаси, нет! — он любил знакомства с «достойными людьми».

Легковооруженная (панциря нет)

— Вы очаровательны, Фрида, — шепнул он, внезапно бросив на нее быстрый, проникновенный взгляд.

пехота метательные копья

Глава III

Вечер был в самом разгаре. Длинный зал гудел, наполненный до отказа. Съехалась вся знать округа, много достойных бюргеров Мелсбурга и те фестивальные исполнители, кто давал концерты в течение всей недели. Последние, увы, в основном принадлежали к старой гвардии, так как, в отличие от более крупных курортов Монтрё и Люцерны, Мелсбург был небогат, и, выбирая между сантиментами и скудными средствами, комитет из года в год возвращался к знакомым именам и лицам. Сквозь сигаретный дым Мори разглядел немощную фигуру распорядителя, который едва доковылял до подиума, весь закованный в видавший виды тесный фрак с позеленевшими от пота подмышками. А там уже стоял виолончелист, высокий и тощий, как жердь, в сильно потертых на коленях брюках — видимо, надолго со своим инструментом он никогда не расставался. Музыкант разговаривал с английским контральто, Эми Риверс Фокс-Финден, обладательницей выдающегося бюста. Впрочем, какая разница, подумал Мори, весело пробираясь сквозь толпу со своей спутницей, — публика на концертах, всегда восторженно и долго аплодирующая, напоминала ему (как бы он ни любил своих соседей) радостных овец, усаженных в ряды и хлопающих передними ногами.

Тяжеловооруженная пехота

Им подали не поддающийся определению тепловатый напиток, в котором плавали кусочки тающего льда. Она не стала пить, а лишь понимающе переглянулась с Мори, словно говоря: «Как вы были правы… и как хорошо, что я угостилась у вас вкусным чаем». Ему еще померещилось, что она добавила при этом: «Вы меня порадовали!» Затем, слегка надавив локотком, она направила его в другой конец зала, где познакомила сначала с немецким, а потом с австрийским министрами. Он не преминул отметить про себя ту симпатию и уважение, с которыми каждый из них приветствовал ее, и с каким достоинством она отклонила их комплименты. Когда они вновь перемещались по залу, его шумно окликнул поверх голов некий спортивного вида англичанин — сияющая вставными зубами улыбка, налитые алкоголем глаза, двубортный синий блейзер с медными пуговицами, мешковатые бурые штаны и потертые замшевые туфли.

(короткий меч, копье, панцирь, щит,

— Рад тебя видеть, дружище, — прогремел Арчи Стенч, размахивая бокалом с настоящим виски. — Не могу сейчас подойти. Должен держать нос по ветру. Я тебе звякну.