Завидя царевну, все вскочили и согнулись в поклоне. Встала и царица, поклонилась и она. Не так низко и раболепно, как все прочие.

Но все равно в тяжелые ночи, когда слышится шум проносящихся поездов, а простыни промокают от пота и прилипают к телу и я не могу заснуть, самое худшее, что я могу представить себе – это поездка в Монтану… во время которой я пойму, что ошиблась. Что этот несчастный старина Райсевик, возможно, прямо в эту минуту выписывающий кому-то штраф за превышение скорости, – нормальный, богобоязненный парень, а не монстр, скрывающийся под человеческим обличьем, которого я себе вообразила. А Кэмбри на самом деле приехала на этот богом забытый мост, оставила машину с пустым бензобаком и перемахнула через ограждения моста, чтобы умереть, а ее атомы присоединились к бессмысленной вселенной мертвых звезд.

Иногда эти мысли по ночам меня пугают. Не дают заснуть.

— Добро пожаловать, государыня сестрица.

Да, я могу ошибаться.

— Бог помочь, — отозвалась Софья. И, обратившись к остальным, властно произнесла: — Изыдьте! Свой разговор у меня. — И когда все выкатились из горницы, продолжила: — Открыто говорить с тобою буду. Не понесла небось?

В глубине души я уверена, что права, и эта уверенность непоколебима. Но на самом деле я не узнаю правду до завтрашнего дня. Когда столкнусь с ним лицом к лицу. Когда буду стоять на том самом мосту, с которого предположительно спрыгнула Кэмбри.

Царица залилась краской:

Я не отправлюсь на эту встречу без оружия. Он меня недооценит – в особенности вначале, когда я появлюсь со смехотворно устаревшим кассетным магнитофоном фирмы «Шубокс», а я его точно не буду недооценивать. Если я права, то этот человек обладает компетентностью полицейского и яростностью преступника. Я буду благодарна своей «Беретте» и каждой минуте тренировок, после которых из моих пальцев текла кровь.

Все эти разговоры об оружии не для хвастовства. Теперь я уважаемый стрелок, но никакой официальной подготовки я не проходила. Я никогда не участвовала в перестрелке. Я не знаю приемов джиу-джитсу или чего-то подобного. Шарлиз Терон из «Взрывной блондинки» расправилась бы со мной очень быстро. Но в самые отчаянные минуты всегда пытаешься найти того, на ком можно выплеснуть свою ярость. В таком случае мне, наверное, повезло: я нашла жертву, и она оказалась не мифическим существом, а очень реальным человеком.

— Не понесла, сестрица. Не виноватая я.

Кэмбри, я обещаю: как бы все ни сложилось завтра, я разберусь. Я устрою ему западню. Я заставлю его признаться всему миру в том, что он сотворил с тобой шестого июня, и в том, кем он на самом деле является.

— Не стараешься. Кабы постаралась, забрюхатела бы.

Я знаю, что он на самом деле не полицейский.

Он – насекомое размером с человека, которое заползло в форму. Несмотря на все его награды, он преступник. Он позорит всех полицейских. Он зло, ошибка, которую нужно исправить.

— Стараюсь я, стараюсь, матушка сестрица. Молю Богородицу-заступницу о даровании плода.

Я до него доберусь, сестра.

— О добром семени молишь ли?

Запунцовела Прасковья, сделалась как огонек лампады.

________________

— И о добром семени молилась, — вполголоса призналась она. — Не посылает. Видно, гневна Матерь Божья, ума не приложу, чем могла не угодить.

«Я в ловушке».

— Чиста ли ты духом?

Рай понимал, что он оказался в непростом положении. Определенно. Его держат под дулом пистолета, светит палящее послеполуденное солнце. Его слова записывают. Его «Глок», тазер, ключи валяются в сухом русле реки под мостом. Ему не добраться до рации в машине, до винтовки AR-15 в багажнике. Но у него оставалась одна последняя надежда: оружие, спрятанное под штаниной. Пятизарядный короткоствольный «Смит и Вессон» тридцать восьмого калибра со спецпатронами. Револьвер лежит в плотной, липкой от пота кобуре, прижат к носку.

— Чиста, — еле слышно отвечала Прасковья.

Лена о нем не знала.

— Вот и худо, что чиста, — неожиданно произнесла Софья. — Много ль семени изливает царь-государь?

— Откуль я знаю, — прошелестела Прасковья. — Кажись, много.

Она отступила назад, расстояние между ними теперь составляло футов двадцать, она продолжала держать его на мушке. Рай заметил, что Лена немного расслабилась, стойка для стрельбы уже не такая, как раньше. Локти опускались. Бурление адреналина в крови заканчивалось. Нельзя постоянно быть в напряжении. Тело этого не допустит. Рано или поздно придется расслабиться. И тогда ты дашь осечку. Двойника Кэмбри тоже это ожидает.

— Невсходное оно, по всему видать. Сколь времени уж вы в супружестве, а толку нету. Искать надобно семя всходное. Нет ли у тебя на примете красна молодца, к коему сердце млеет?

«В ней нет ничего особенного, – решил Рай, когда у него заурчало в животе. – Она не такая, как сестра. Она не способна выживать в любых условиях. Она не убийца. Она обычная девочка, что сбилась с пути истинного».

Царица закрыла лик ладонями.

Несмотря на правильную боевую стойку для стрельбы, допрос с пристрастием и даже точную стрельбу, Лене все равно было не по силам выдержать то, что происходило. Она понятия не имела о том, кем была Кэмбри. Она не понимала, во что ввязалась. И она совершенно точно не знала про револьвер у него на голени.

— Ну, отвечай как на духу!

В противном случае он бы уже валялся внизу, в сухом русле реки вместе с остальными вещами.

— Есть, государыня царевна.

Раю просто требовалось поднять штанину. Возможно, на это уйдет всего секунда. Еще одна секунда потребуется, чтобы встать в стойку, прицелиться и выстрелить. Лена совершенно точно умела стрелять, а нужно было лишь выстрелить первым.

— Ну вот и хорошо, — как можно ласковей произнесла Софья. — Тут греха нет. И коли приблизишь ты его, греха не будет. Сердце, оно питания требует, а женско тело плодного семени. Ровно как цветок воды. Без воды он засохнет. И лоно твое без плоднего семени засохнет и сама ты увянешь. Приблизь его, приблизь. Да не робей — коли я сказала, греха не будет, стало быть, и не будет. Да я тебя прикрою, коли нужда приспеет. Все мы ждем, когда ты обрюхатеешь да младенца принесешь.

«Мне просто надо воспользоваться нужным моментом».

— Как же ему сказать, сестрица? — снова прошелестела Прасковья, не отнимая ладоней от лица. — Не можно мне…

Он наблюдал за ней.

— А ты наставь бабку Агафью. Все едино в таком деле верный человек нужен. Пущай на кресте клятву даст, что меж вас до гроба все пребудет. Она ведь, кажись, и сваха, так что в таком деле толк ведает.

Лена сделала еще один шаг назад. Она выглядела обеспокоенной, похоже, ее подташнивало. Она побледнела. Затряслись руки. Обычно такое происходит, когда спадает напряжение. Девушка не раз стреляла по бумажным мишеням, но приходилось ли ей убивать кого-нибудь? Настоящий противник, в отличие от бумажного, стреляет в ответ.

— Само собою, — произнесла царица, отняв ладони от лица, по-прежнему розовевшего. Но уж краска постепенно отливала от него.

– Что-то не так? – спросил он у нее.

— А кто избранник-то твой? — напрямки спросила Софья.

Она не ответила.

– Что? – Он не смог сдержаться. – Не рассчитывала, что дело зайдет так далеко?

— Стольник он мой, государыня царевна, — уже открыто отвечала Прасковья.

Вместо того чтобы заговорить, Лена сделала нечто неожиданное. Теперь она держала оружие одной правой рукой (Рай подумал, не выхватить ли свой револьвер из-под штанины, но делать этого не стал), а левую подняла к распущенным волосам. Она накрутила одну прядь на указательный палец и дернула – одно резкое движение, от которого она поморщилась.

Он видел, как Кэмбри три месяца назад делала то же самое, в той же машине, на которой сейчас приехала Лена.

— Вот и хорошо, что стольник. Стало быть, благородных кровей, — поощрила ее Софья. — Стало быть, и плод любви твоей тож пребудет благороден. Хорошо это. Помни: дело это как бы государственное и посему приступай к нему безо всякого сумления. Поняла?

«Они и вправду близняшки», – подумал он.

— Как не понять, — со вздохом отвечала царица. И уж была в ее тоне и надежда, было и облегчение.

Он понимал, что это всего лишь привычка – многие так накручивают волосы на палец, кто-то грызет ногти. Но почему-то это подействовало на него каким-то странным образом. Он почувствовал себя в меньшинстве, словно мертвая девушка, погибшая в июне, и живая девушка, находящаяся сейчас здесь, – один и тот же человек, они слились и теперь объединились против него. Двое против одного. Решили наказать его за грехи. Вспомнив про мертвого ребенка в колодце, он сглотнул. В горле пересохло.

Лена снова держала «Беретту» двумя руками.

— Отчет будешь мне давать, — напоследок сказала царевна. — Спрашивать с тебя стану. Так что не помедли. Вот завтрева и приступай.

Теперь револьвер тридцать восьмого калибра висел тяжелым грузом на лодыжке Рая. Всего несколько быстротечных секунд определят, жить ему или умереть. Он отрепетировал свои действия мысленно: упасть на одно колено, поднять правую штанину (первая тысячная доля секунды), схватить револьвер за рифленую рукоятку и вытащить его из кобуры (вторая тысячная доля секунды), прицелиться в Лену, найти место на ее груди, нажать на спусковой крючок (третья тысячная доля секунды) и… Вот и все. Или он попадет в нее, или промажет.

— Благодарствую, государыня сестрица, — неожиданно произнесла Прасковья. — По слову твоему и приступлю. — Глаза при этом глядели ясно, а кожа лица приняла тот нежно-матовый оттенок, которому откровенно завидовала царевна.

Странное дело: Софья почувствовала необычное облегчение, словно с ее плеч: свалился некий груз. Царица Прасковья, казавшаяся ей слишком благочестивой и упрямой, в общем-то легко согласилась на блуд, прекрасно зная при этом, как велика опасность, если все откроется. В лучшем случае ее ждет монастырская келья где-нибудь на берегах Белого моря, а в худшем — смерть под топором палача.

Шансы у него были неплохие. Если бы они с Леной вместе оказались на стрельбище, там она могла бы добиться лучших результатов – ее выстрелы были бы более четкими. Но реальная жизнь – это не стрельбище. Здесь появляются замешательство, усталость, адреналин, страх. Пот на пальцах. Солнце в глаза. «Возможность обделаться в штаны», – как это называл его отец.

Все это Рай видел прямо сейчас – ее руки тряслись. У Лены уставали предплечья. Ее тело не было готово к таким испытаниям. Она была худенькой и маленькой, и чем дольше она простоит в боевой стойке, тем ниже будет точность ее стрельбы. Она уязвима.

Оставалось только ее погонять. Ну, погонять-то она будет, а вот как скоро дело сделается при том, что надобно идти к нему малыми шажками, поминутно осматриваясь. Вся надежда была на бабку Агафью, сваху и сводницу, с ее опытом и практикой. Надо было ее задобрить, и Софья послала к ней своего доверенного окольничего Тихона с мешочком червонных.

Он решил еще надавить.

— Скажешь ей: по царицыному, мол, делу, дабы как можно сокровенней старалась. А коли все сделает как должно, будет ей еще награжденье от меня.

– Ты ведешь блог, да?

Всех следовало погонять, за всеми следить. Вот и братца Ивана по делу Шакловитого. Промедлил он, не подал грамоту царю Петрушке на подписанье. Кабы кто должность эту не перехватил из Петрушкиных-то людишек. Должность важная — начальник Стрелецкого приказа. Феденька Шакловитый с надворной пехотой поладит, у него меж начальных стрельцов — пятидесятников, сотников и пятисотенных — были дружки.

Этот вопрос ее удивил.

«А с ним и у меня все они будут в горсти, — думала Софья. — Они — сила несумненная».

– «Огни и звуки». Дерьмо для тупиц. Ты даешь обзор видеоигр по книгам, идиотских фильмов ужасов, рецензируешь научно-популярные книги о космических кораблях. Работая в розничном магазине, делаешь откровенные признания. Я ничего не упустил?

Ох, как надобна была сейчас эта сила, дабы удержаться на той высоте, которой она достигла. Достигла с великим трудом. Ведь николи такого на Москве не бывало, чтоб баба, хоть и царская дочь, поднялась во власть и сиживала в Думе наравне с боярами, а то и на царском месте. Чтоб во едином шествии с царями…

Она только моргнула.

Два ныне царя на Руси. Такого тож не бывало. Верно, с соизволения небесных сил. А все ж и земная сила себя оказывает. Да еще как!

«Я задел ее, – подумал он. – Хорошо».

Меж сестер — удивление. Как она, Софья, выскочила наверх? Ведь не старшенькая — середняя. Зато не летами, а разумом выше всех их. Господь умудрил. И в кого только она такая взялась?

– Не удивляйся, – ухмыльнулся он. – Ты же попыталась все выяснить обо мне. А мне нужно было узнать все о тебе.

Но вот ведь с женитьбой Петрушки все подкосилось. А тут еще князь Василий собрался в поход на крымцев. Как-то она будет без него? Разве что Федя будет под рукою. К нему ее тянула неведомая сила. Она и названия этой силы не знала. В нем чуялся неутомимый и страстный любовник.

Он ожидал, что она снова начнет накручивать волосы на палец. Тогда ее бдительность ослабнет и он выхватит револьвер. Она потеряет несколько драгоценных мгновений, снова возвращаясь в стойку для стрельбы. Ответный огонь не будет точным. Нервные тики – это прекрасно. С ними человек предсказуем.

Ее князинька последнее время ослаб. И не было в нем прежней ретивости, и не звал он ее в мыльню. «Небось завел бабу слаще, — думала она. — Эвон у него их сколько в дворне. Все его, отказу не будет. Небось, в мыльню их водит…»

– У тебя немного друзей, правда? – Он продолжал. – И парня нет?

Она молчала.

А Федя ее глазами так и ест. Скажи только слово, и тотчас набросится как дикий зверь на добычу. Чуяла она, чуяла. Но покуда князь Василий здесь, Федю надобно держать в узде. А там… и воображение рисовало ей сладострастные картины их близости. Она отчего-то была уверена, что ее не миновать и что знаки этой неминучести слышатся в речи Шакловитого, во всей его манере держаться и даже в походке.

– И из квартиры нечасто выходишь?

От всех этих забот и дум она вовсе сна лишилась. Поили ее кизиловым взваром — будто для умягчения душевного, отваром сон-травы, еще какими-то снадобьями. Да все как-то не впрок. Что более волновало? Федины ли чары или неминучая угроза — царь Петрушка с ближними своими.

Молчание.

Он набирал силу. И та сила целилась в нее. Царь Иван был немощен и в дела правления не мешался. Он соглашался со всеми, кто бы его ни просил. Он был мягок, как воск, как глина, из него можно было лепить все, что угодно. Петрушка и лепил. Правда, ее слово, ее наказ первенствовали. Но голова у него была худая, памяти никакой, он постоянно забывал все, что наказывала ему она. А потом слабым голосом винился. Да и что с него возьмешь — болен, слаб разумом, немощи одолевают. Про себя думала: не жилец он, как братец Федор, как все остальные: Алексей, Симеон, Дмитрий; Иван — последний из братьев и такой же гнилой. Экая напасть на мужскую ветвь!

– Может, ты социофоб? – Он показательно потянулся, расправил плечи – готовился к тому, чтобы выхватить револьвер. – Тебе двадцать четыре года. Закончила колледж. Специальность: английский язык. Работаешь в магазине электроники, который находится на грани банкротства, получаешь минимальную зарплату и проводишь вечера в одиночестве за компьютером, трудишься над блогом, который никто не читает. А твоя сестра жила яркой жизнью, не боялась нового, видела пустыню с белым песком, гору Рашмор, национальный парк Эверглейдс и Стеклянный пляж. Ты завидовала, да? – Он изучающе смотрел на ее лицо, представляя, какую кровавую дыру оставит револьвер тридцать восьмого калибра. – Кстати, ты совершенно не представляешь, какой Кэмбри была на самом деле.

А у Петрушки его Дунька уже забрюхатела, вот-вот родит. Слух прошел, что неладно у них, глядит Петрушка на сторону, что ни день, пропадает в Немецкой слободе. Будто завелась у него там зазноба. Кабы так — хорошо бы, может, за теми амурами ослабит хватку, оставит государственные дела.

Сказав это очень презрительно, он ждал ее реакции.

Она никак не отреагировала.

А на что еще надеяться? Сызнова прибегла она к колдунам да чернокнижникам. В тайне все делалось, ибо люди это все сокровенные, ото всех свои узы прячут. Полностью ведь открыться перед ними она не могла, назвать своего супротивника даже по имени, а не то, что по званию, не смела и намеком. Искала способы извода, черных чар, пытала, какие есть яды быстрые. Объясняла: потому-де все это ей нужно знать, что много у нее лютых ворогов и хотят они ее во что бы то ни стало извести. Дескать, женщине на царском месте не бывать, то сатанины проделки, а потому ее, Софью, хоша она и царская дочь, надо убрать.

«Чудесно».

Перебывали у нее старухи-ворожеи, травницы, бабы, слывшие колдуньями, — все бабы да бабы. Искала мужика, всемогущего колдуна. Да все они таились — боялись лютой смерти. Сжигали их в срубах, как еретиков, как сатанинских прислужников, как расколоучителей. Обещала злата да серебра в награждение той, которая найдет такого демонского служителя.

– Знаешь что? – продолжал он. – Когда мы только приехали сюда, я думал, что ты просто интроверт, физически непривлекательная, девушка, которая и с мужиком-то в одной постели не бывала. Мне было тебя жаль. Я искренне хотел успокоить тебя, облегчить горе. А потом я узнал, что ты привезла с собой пистолет, все заранее продумала. Ты упоминала… Точно, ты же хотела жутких подробностей?

Наконец привели к ней такого. С виду — блаженненький, весь в рвани, лицом темен, ногти что когти, речью гугнив. И дух от него скверный, вроде бы серный.

Он не дал ей времени ответить. Но она и не отвечала.

Не в кремлевских хоромах она его принимала — в избе одной бабки. Изба, как все избы, была из двух половин. В одной половине вдовая бабка Аграфена, Грунька, жила, в другой — разные травы да зелья хранила, висели у нее под потолком даже и жабы сушеные, змеи вяленые — та половина была заветной, и бабка Грунька никого туда не допуск кала. Знамо дело — для царевны и сережка из ушка. Ездила к ней время от времени Софья для заговорных дел своих.

– Да, хотела. Ты хотела узнать, как выглядело тело Кэмбри вон там внизу, на камнях. И вначале я не стал рассказывать, потому что это было бы неуместно. Но теперь мы прошли тот этап. Мы зашли слишком далеко. – Он уставился на пистолет. – Твоя сестра выглядела так, словно она расплавилась, Лена.

Звали колдуна Серапион. И имя какое-то нечистое, хоть и в святках означено как христианское. Скорпион! Стала Софья его допрашивать — отвечал разумно, словно не было на нем лохмотьев и грязи вековой.

У нее задрожала челюсть. Чуть-чуть дернулась губа, и он это заметил.

— Тебя бы отмыть да приодеть — был бы человек как все. А то вон какой страхолюдный да смердящий: ближе как на аршин подойти боязно, — произнесла Софья.

– Она летела на скорости свыше ста футов в секунду. При ударе о твердый гранит масса каждого органа в теле увеличивается в десять тысяч раз по сравнению с обычной. Поэтому, хоть ее тело и сохранило форму… Это чем-то похоже на разрыв на клеточном уровне. Полное уничтожение. Ее органы взорвались и растеклись по всему телу. Мозг превратился в жидкость. Кости потрескались. Под кожей образовались огромные шары с коричневой жидкостью. Это кровь собралась.

В глазах Лены блестели слезы. Она уже потянула руку к волосам, но передумала, предпочтя держать оружие обеими руками.

— Мне, матушка боярыня, ничего такого нельзя. Потому как я с нечистой силой вожжаюсь, то и должен быть нечист.

У Рая в груди бешено колотилось сердце.

— Ишь ты каков, — подивилась Софья. — Должно и в самом деле так. А скажи на милость, можно ль с твоею нечистой помощью извести недруга моего?

«Ну, дерни уже свои волосы».

— А велик ли недруг? Муж он, али баба?

Он был готов выхватить револьвер. Его большой палец, да и остальные тоже, месили воздух в предвкушении. Он решил еще надавить на девчонку.

— Велик ли?

– Лоб у Кэмбри был вдавлен, словно грейпфрут, по которому врезали каблуком. Во рту копошились какие-то насекомые. Глазные яблоки набухли и болтались на ниточках, из глазниц вытекали кровавые слезы. Вокруг кружили мухи, они сидели на ней, откладывая яйца.

Софья на мгновенье призадумалась, отвечать ли по всей чистоте. В этой избе она была тайно, звалась дворянскою дочерью Маланьей, пробиралась сюда задворками, разумеется, одна. Ну да будь что будет!

Лена все это слушала, не шелохнувшись. Не произносила ни звука. Своих чувств не выдавала.

— Мужик он, — наконец сказала она. — Собою велик, силу имеет изрядную.

«И она выглядела совсем как ты», – чуть не добавил он.

— Эге ж, то будет непросто. Попытаем сначала заговором, — и он протянул раскрытую ладонь. — Положь монетку. Да чиста серебра.

Софья не без дрожи достала гривну и положила ее в черную когтистую ладонь. «Как у зверя», — подумала она и невольно зажмурилась.

Колдун забормотал сначала под нос, потом все громче, диковатей, страшней. У Софьи все внутри оборвалось.

— Кындра-мындра, гага туй, брында, рында-руга туй… Имя евонное, говори быстро, имя!

— Петрушка! — с отчаянием выкрикнула Софья.

— Ослепи Петра-раба черные очи, раздуй его утробу яко коровье брюхо, засуши его тело тоньше соломинки. Да умори его скорей змеи гадючной! Пущай разверзнется под ним сыра Земля да поглотит его всего и сомкнется над им… — Бормотанье колдуна становилось все тише, все невнятней. Наконец он вовсе замолк. Смрад, исходивший от него, стал, казалось, еще сильней. Софья задыхалась от ужаса и отвращения. «Нет, я не выдержу более, это невыносимо, — думала она. — Я сейчас упаду… На волю бы…»

Она с трудом поднялась с лавки и, шатаясь, вышла в другую половину. Толкнув дверь ногой, вывалилась из избы, жадно глотая свежий воздух.

Вслед за ней выскочила и баба Аграфена:

— Ты что, государыня, аль худо тебе стало?

— Худо, — простонала Софья. — Дай водицы испить.

Пила жадными глотками из деревянного ковша. И, отдышавшись, снова зашла в избу.

— С первого-то разу, может, и не сдействует. Потом придешь, ино окажет. Испробуем и по-другому.

— Вот тебе, — и она протянула ему кошелечек. — Ежели сдействует, втрое, вчетверо получишь.

— Благодарствую, боярыня-матушка, — и колдун поклонился в пояс. — Зови, коли понадоблюсь.

Пробиралась Софья к себе уже впотьмах, сердце сжималось от страха, со всех сторон ее окружали какие-то непонятные звуки, тени, существа. Она хорошо знала дорогу днем, но это была совсем другая, зловещая, страшная дорога. Она всегда шествовала в сопровождении огромной свиты, а сейчас с нею не было никого, а потому непривычно и ужасно. Страх мало-помалу становился все сильней, это уж был не просто страх, а ужас.

Казалось, прошла целая вечность, пока она добралась до заднего двора своих хором. Ее била дрожь, зубы лязгали, словно от свирепого мороза. На неверных ногах Софья поднялась по лесенке потайного хода в малую горенку, где принимала тех, кого никто не должен был видеть.

Без сил свалилась на лавку и долго приходила в себя, прежде чем снять с гвоздя ключ, коим отмыкалась горенка снаружи и изнутри. Никак не могла попасть им в замочную скважину. Наконец это ей удалось, и она взошла в свою опочивальню. Спрятав ключ, Софья откинула щеколду и вышла.

— Государыня царевна! — хором воскликнули мамушки. — А уж мы думали, что ты почивать изволишь, так и сказали боярину свет Василью Васильевичу — спит-де наша госпожа. Он, свет-боярин, не велел будить и с тем и уехал.

— А давно это было? Давно князь пожаловал?

— Давненько уж. Еще засветло.

— В трапезную пойду, — только сейчас Софья почувствовала, как проголодалась. — Велите накрыть. Хочу огурчиков соленых да бруснички моченой к стерлядке разварной. И чтоб белужий бок был…

Хотела сказать: аппетит нагуляла, потому что мамушки при этих ее словах и желаниях вытаращили глаза, но, спохватившись, пояснила:

— Все это я во сне видала и едала.

— Ах ты наша лебедушка белая! — умилились мамушки. — Давно ты так не едала. Уж мы сокрушалися: совсем-де наша великая госпожа аппетиту лишилась, сохнуть стала. Все-де заботы государственные, все думы тяжкие о царстве, как ему быть. Ну и слава Господу, что наслал на тебя желанье. Утроба человеческая, она уж беспременно свое стребует, что ты ей недодала…

Так они болты болтали, пока Софье не надоело их слушать и она не прикрикнула:

— Полно вам, бабы, языками-то молоть! Сели бы лучше прясть.

Прыснули и разбежались по светелкам. А она с жадностью уплетала все, что приносили ей кравчий да стольник, и даже отведала медовухи, после которой кровь ударила в голову и голова пошла кругом. Царевна долго сидела за столом, пока не почувствовала усталость и изнеможение во всем теле. И ей смертельно захотелось спать.

Не помня как, Софья добралась до опочивальни, но сил раздеться самой не было. Она слабым голосом позвала спальницу Марью:

— Уложи-ка меня, Марьюшка.

Спала на удивление крепко, не просыпаясь, без сновидений. А проснувшись, вспоминала вчерашнее как дурной сон. Однако ловила вести из Преображенского, куда из Кремля съехал царь Петрушка со всеми своими домочадцами, с ненавистной мачехой прежде всего. Челяди при нем было сравнительно немного. Зато потешных — два полка. Ходил слух, что и третий созывается, но то было не очень достоверно.

К обеду не выдержала: послала окольничего в Преображенское с наказом: справиться о здравии царя у услужающих. Да только без особой огласки: царевна желает-де знать, будет ли он завтра в присутствии, дабы держать с ним совет.

Ввечеру окольничий Нефедов возвратился.

— Ну, сказывай, что вызнал.

— А то, государыня царевна, что великий государь занедужил и завтрева в Кремль не поедет.

— Вот тебе золотой. Ступай себе, — чуть не ликуя, вымолвила Софья. Стало быть, Серапион и вправду силен, вправду скорпиён, и яд его действенен на расстоянии.

Велела покликать бабку Аграфену, Груньку то бишь, — с ней сносилась через старицу, кормившуюся внизу, — и когда та явилась на зов, велела:

— На неделе приду. Зови Серапиона. Может, в баньку его затащишь, — уж больно дух от него смрадный. Голове, да и всему нутру тяжко, давеча чуть не сшибло меня на пол.

— Нет, госпожа боярыня, не согласный он мыться. Бает: грязь-де у меня непростая, она мне силу придает. Может, и так, только я сама от него стражду.

— Банька у тебя чать своя.

— Своя, матушка боярыня, своя. А нейдет. И одежу я ему справила взамен рвани евонной. А не желает — и все тут.

— Ну коли не желает, стало быть, так тому и быть. Ему то ведомо, что нам с тобою сокрыто.

На том и порешили. Жадно прислушивалась к вестям о здоровье царя Петрушки. Теперь они доходили до нее окольными путями: вся Москва толковала, что молодой царь мается лихоманкою, то есть лихорадкой. Что доктора иноземцы всяко его пользуют и уверяют, что организм у него на диво крепкий и надобно ждать скорого выздоровления.

Пусть и крепкий, а я его изведу, думала Софья, с ненавистью поминая названого братца и всю его нарышкинскую породу. Серапионова нечистая сила сдействует. Против нее, видно, и иноземные доктора бессильны.

Она с нетерпением ждала очередного свидания с колдуном. Оно последовало вслед за выздоровлением царя Петрушки. Он снова завел свои потехи с полками Преображенским и Семеновским. Говорили, что недуг никак на нем не сказался, он по-прежнему быстр, деятелен, подвижен и силы богатырской. Снова стал ездить к своей крале на Кокуй. Уже и имя ее разносили по Москве — Анной-де зовут Монс: дщерь торгового немчика.

Потайным черным ходом выскользнула со двора, одетая, как простая посадская баба, в платочке, надвинутом на самые глаза. На таких стража не обращает внимания. Ноги, казалось, сами несли ее. Избенка бабы Груньки лепилась к Зарядью. Вошла по-хозяйски, без стука.

— Ну что, тут он?

— Тута, тута, — зачастила баба Грунька. — Тебя, госпожа хорошая, дожидает.

Вся вторая половина, прежде остро пахнувшая полевыми и лесными травами, пучки которых сушились на веревках и на полке, теперь смердела Серапионовым духом.

— Ну, здравствуй, — торопливо произнесла она. — Сдействовал твой заговор. Теперь старайся круче взять, чтоб твоя сила его силу поборола.

— Это можно, сударушка. Я много заговоров знаю, дабы порчу наводить, есть и травы ядовиты. Кабы ты мне волос твово недруга добыла, а еще лучше нечто из исподнего, был бы верный извод.

— Нет, ты покамест без сего сдействуй, наговором. А там посмотрим. Может, чего-нибудь и добуду.

— Все едино что, лишь бы вещь какую, кою он держит. Ты скажи его слугам — пущай уворуют.

— Ладно, скажу. А ты скажи заговор.

Серапион набычился, потом скорчил зверскую рожу и стал таково страховиден, что Софья зажмурилась, и начал приплясывая бормотать: «О ты, Амагамус, царь и владыка северных частей! Я тебя призываю мне на помощь противу человека, именуемого Петр. Нашли на него сухотку, напусти на него демонов, чтобы терзали его денно и нощно и чтобы от сих терзаний он таял и лаял и сначала стал зверем, а потом обратился в камень, ибо Петр есть камень, а из камня в песок, а из песка в пыль, и чтоб демоны развеяли эту пыль по всем странам света и от нее не осталось и следа!»

Софью била нервная дрожь. Она было заткнула уши, но любопытство превозмогло, и то, что она слышала, повергло ее в ужас. Нет, это было слишком, слишком даже для ненавистного Петрушки и его матери. Она задыхалась — и от охватившего ее ужаса, и от неимоверного зловония, которое источал колдун и которое, казалось, уплотнялось с каждым его словом.

Он знал, что сказанное задело ее за душу. Каждое слово оставило свой отпечаток. Некоторые оставили вмятины. И одно добавлялось к другому, наслаивалось. Лена вот-вот расплачется, снова начнет накручивать волосы на палец. И Рай был к этому готов.

Не выдержав, она выбежала вон. Ошеломленная баба Грунька, ничего не понимая, глядела ей вслед. Потом она поспешила за ней:

— Чай не поладили?

«Ты понятия не имеешь, с кем связалась, – подумал он, изучающе глядя на нее. – Бедная, глупенька девочка. Ты считаешь, что волчица здесь ты, просто потому что умеешь стрелять».

Софья была не в силах ответить. Она жадно хватала воздух ртом. И, наконец, отдышавшись, сунула ей кошелечек и сказала:

— Отдай ему.

— Потрафил ли? — поинтересовалась баба Грунька.

Его револьвер тридцать восьмого калибра напоминал опухоль на лодыжке, он будто просился на свободу. Лена снова поправила стрелковую стойку – рука Рая чуть не потянулась к револьверу. Лена пыталась справиться с привычкой – старалась изо всех сил – но сопротивляться собственной природе не могла. Ей требовалось снова накрутить прядь волос на палец. Так она успокаивалась, это была ее слабость, и сегодня она умрет из-за нее.

— Потрафил, потрафил. Однако дух от него тяжкий. А как разойдется да начнет причитать, вовсе невыносимо. Сила колдовская в нем есть, должно велика она, одначе притерпеться надобно.

— Вот, сударушка ты моя, и притерпись, коли нужда есть.

«Скоро я снесу твою самодовольную физиономию. Всего пару секунд…»

— Нужда-то велика, кабы не она, не прибегала бы. Злое семя на меня напало, прорастает внутрь.

— Хворь что ли такая?

– Погоди-ка. У тебя ведь остались наручники, так ведь? – Лена посмотрела ему на пояс. – Надень их, ублюдок.

— Хуже хвори. Хворь доктора иноземные лечат, а то, как бы тебе сказать, — Софья помедлила, подыскивая подходящее определение, да таки и не найдя, брякнула: — Супротивность великая, вот что.

— Так ты, молодица, отыщи молодца, а то и двух-трех, да посули им награжденье, не поскупись. Да пусть они супротивников твоих побьют, — посоветовала бабка Грунька.

________________

— Эх, кабы можно было так, — вздохнула Софья. — Давно бы в ум пришло.

Лена удивилась: полицейский заметно упал духом. Он посмотрел вниз на свои штаны, затем снова на нее. Он будто не мог поверить.

«Хорошо». Она будет лучше себя чувствовать, если эта огромная человекообразная обезьяна окажется скованной наручниками. Он был слишком опасен, даже когда она держала его под дулом пистолета. Лена направила прицел «Беретты» ему в лицо, стараясь скрыть дрожь рук.

Глава шестая

Царь Петрушка и его затеи

Мешай дело с бездельем, проживешь век с весельем. У нашего молодца нет забавам конца. Трубка да баба — перва забава. Играть — не устать, не ушло бы дело. Народные присловья
– Я сказала: надень наручники. Медленно.

Свидетели

Он стал смотреть на нее еще более гневно. У нее внутри зашевелился страх.

Она поставила палец на спусковой крючок. Райсевик это увидел.


…понеже царь Петр Алексеевич склонность свою имел к войне от младенчества лет своих, того ради имел всегда забаву экзерцицию военною. И начал сперва спальниками своими… а к тому присовокупил и конюхов потешной конюшни, и потом начал из вольных чинов шляхетства и всяких прибирать в тот полк, и умножил до одного баталиона, и назывались потешнее, которых было с триста человек. А другой полк начал прибирать в Семеновском из Сокольников и к ним также прибирать: набрано было с триста ж человек. И первых назвал полк Преображенской, а второй — Семеновской.
И так помалу привел себя теми малыми полками в охранение от сестры Софьи, или начал приходить в силу. Также с теми полками своими делал непрестанно экзерцицию, а из стрелецких полков возлюбил Сухарева полк, и всякое им награждение давал, и к себе привлек, или сказать, верными учинил.
И во время того правления царевны Софии Алексеевны и другова двора царя Петра Алексеевича ретираты (уходы — фр.) в Преображенском, министры с одной и с другой стороны интриги производили, а именно: стороны царя Петра Алексеевича токмо един князь Борис Алексеевич Голицын, да при нем держалися Нарышкин Лев Кириллович, Тихон Стрешнев, поддядька, да постельничей Гаврила Головкин, да из бояр походных, хотя в тот секрет допущены не были, — князь Михаил Алегукович Черкасской, князь Иван Борисович Троекуров.
А с другой стороны царевны двора Софии Алексеевны, князь Василий Васильевич Голицын, Федор Щегловитой, который един в секрете самом был у царевны Софии Алексеевны, также Алексей Ржевской. Семен Толочанов и некоторые из шляхетства посредняго, а из больших родов никто не мешался.
И так те интриги с обеих сторон были употреблены: всякая партия к получению стрельцов себе, понеже в оных вся сила состояла, для того, что оных было на Москве жилых полков более 30 000, и весь двор в их руках был, и между которыми главные былинного людей умных и богатых и купечеством своим богатство немалое имели.
Князь Борис Иванович Куракин. «Гистория…»


Его правая рука начала движение…

Ненавистный Петрушка, царь Петр Алексеевич, был великий игрец и затейник. А оттого государственных дел не жаловал, и матушка его, царица Наталья Кирилловна, на то постоянно ему пеняла. А он в свои осьмнадцать все еще был, как дитя: то и дело что-нибудь придумывал, все время был в движении, в затеях со своими потешными. Ума он был живого, ненасытного — то что-нибудь в книгах вычитает, то немчины из Кокуй его озадачат и он в новую игру пустится. Впрочем, игры те были с великим смыслом и из них непременно нечто путное выходило. Словом, играл он с толком.

– Эй! Медленно.

Государственные же дела шли как бы сами по себе. Внешними разумно управлял князь Василий Голицын, и хоть он был главным в противном хоре, но разума был острого, и иноземные послы и прочие любознательные чужеземцы прямиком шли к нему для переговорных дел.

Внутренние же дела шли ни шатко ни валко. Стрельцы по-прежнему были на службе у царевны Софьи под названием надворной пехоты. И пехота эта была с норовом. Правда, были еще солдаты да земское ополчение, но это была сила как бы невнятная. Тон все едино задавали стрельцы, а стало быть, и царевна Софья со своим двором.

…к поясу, он отстегнул два металлических кольца. Они слегка звякнули – такой же звук в фильмах про полицейских.

Федор Шакловитый, став во главе Стрелецкого приказа, оказался крутенек.

– Руки за спину, – приказала она. – Не перед собой.

— Ты, государыня царевна, своею милостью возвысила меня, так разреши служить тебе со всею ревностью, Не перечь, коли я смутьянов угомоню. Самых-самых.

– Мне нужно встать на колено, – отозвался он, показывая на лодыжку. – Мне будет проще застегнуть их за спиной, если я нагнусь и…

– Нет. Делай все стоя.

— Не стану тебе перечить, слуга верный. Но уж на тебя приходили бить челом, что рассылаешь ты побатальонно в окраинные города.

Он снова гневно на нее посмотрел.

– Давай, – она махнула «Береттой».

— Да, государыня, от горланов надобно избавиться. И не посетуй, коли я пятерых заводчиков казни предам. Пущай великие государи указ подпишут на то, а я тебе имена представлю.

Райсевик долго держал серебристые наручники в руке, словно отчаянно пытался придумать, что бы еще сказать. Как бы потянуть время. Затем с явной неохотой он надел их на одно запястье и завел руку за спину. Потом он завел за спину вторую руку. Прозвучал щелчок, будто кто-то чикнул ножницами.

Указ был подписан беспрекословно, и пятерым, кои были противны да упорны в своих домогательствах, отрубили головы.

– Готово. Довольна?

Столп с именами казненных стрельцами в мятежные дни был сломан, и вслед за ним явился указ, подводящий черту под смутой:

– Нет, – ответила она. – Повернись.

«Ведомо великим государям учинилось, что в городах тамощные жители и прохожие люди про бывшее смутное время говорят похвальные слова и про другие непристойные дела, на смуту, страхованье и соблазн людям, и великие государи указали: во всех городах и уездах учинить заказ крепкий под смертною казнию и бирючам велеть кликать, чтоб всяких чинов люди прошлаго смутнаго времени никак не хвалили, никаких непристойных слов не говорили и затейных дел не вмещали».

– Не понял.

Царевна Софья этот указ сочиняла с князем Васильем. И решили они, что им будет положен конец всем противностям. В самом деле, после всего, а пуще после, острастки стрельцам, наступила желанная тишина и замиренье.

– Повернись, чтобы я могла проверить.

И оба царя и великих государя сиживали бок о бок в Грановитой палате и пребывали в полном согласии. Царь Петр снисходил к недужности своего старшего брата и во всем с ним соглашался. А царь Иван был устами сестрицы Софьи, покорными устами. И слово в слово передавал ее наказы.

Закатив глаза, он неохотно повернулся и показал ей. Но как она и ожидала, наручник надет только на правую руку. Вторую часть он держал в левой ладони.

Наказы были разумны. И царь Петр довольствовался блеском и пышностью церемоний — это тоже для него была игра. А в остальное время он предавался своим любимым занятиям: командовал строем потешных, пополнял полки. И зачастил ездить в Немецкую слободу.

– Ты на самом деле думал, что я клюну?

Там все было занятно — люди, нравы, обстановка. Все по-простому, без чванности, без боярской надутости и тяжеловесности. Там были легкие люди.

Таким — легким, веселым, затейным — был Франц Лефорт. Он так потешно копировал русских начальных людей и так охотно просвещал молодого царя во всем, что касалось и военного строя, и винопития, и обхождения с прекрасным полом, и табакокурения, что Петр привязался к нему всем сердцем. Просвещал и посвящал. Петр учил языки — немецкий, голландский. Слова входили в него и оставались в памяти. Вскоре он мог уже объяснятся с собеседниками.

На его лице появился волчий оскал.

Петр был убежден, что Франц знает и умеет все, а Лефорт его не разубеждал. Он не знал всего, но обо всем имел представление.

– Стоило попробовать.

— Военный строй? Разумеется! Во всем должно быть регулярство.

Конечно, он был прав.

– Старайся лучше.

— Стрельцы идут в бой кучками, кто во что горазд, — втолковывал Франц Петру, — каждый сам по себе. А во французской армии каждый солдат знает маневр соседа.

– Повтори.

– Старайся лучше.

— Скажи-ка, отчего ты ставишь в пример французов? — допытывался Петр. — Разве голландцы хуже?

– Ты говоришь точно, как твоя сестра. У нее была такая же интонация.

— Французская армия — самая организованная и сильная в Европе, Питер. Голландцы сильны на море, там у них только один соперник — англичанин.

— Море… — мечтательно произнес Петр. — Кабы увидеть его, побывать на нем.

— За чем дело стало, Питер? Начнем с малого — с реки, пруда, озера, а уж потом отправимся на море.

– Теперь, Рай, можешь надеть наручник на вторую руку.

— Правда? — восхитился Петр.

Он встал боком, чтобы она могла видеть, как он надевает наручник на левое запястье. Вдруг он завертел его, словно ничего не получалось.

— Тебе же все доступно, Питер. Ты же царь, повелитель этой огромной и полудикой страны. Набирайся знаний, опыта, уменья — я во всем стану тебе помогать. Вот и полки твои надо выучить маневрам. Стрельцы, как я узнал, никаким маневрам не обучены и по-настоящему воевать не умеют. Числом берут.

– Я… я не могу это сделать за спиной. Помоги мне…

— Да, это так, — согласился Петр. — Давай завтра выведем их в поле и начнем сражение.

– Ты серьезно, Рай?

— Вот тебе моя обкуренная трубочка. Потяни-ка из нее, — предложил Лефорт.

После еще одной паузы из его взгляда пропало фальшивое удивление. Он попробовал еще одну уловку, но и от нее пришлось отказаться.

Петр потянул и с непривычки закашлялся.

«Все правильно. Продолжай меня недооценивать».

– Стоило попробовать, – повторил он, потом правым большим пальцем надел наручник на левое запястье, после чего раздвинул в стороны свои огромные ручищи. Металлические челюсти плотно защелкнулись. – Довольна?

— Это ничего. Настоящий мужчина — а ты должен стать настоящим — без трубки немыслим. Потяни-йа еще раз. Вот так. Еще, еще… Привыкай.

– Движемся к этому, – сказала Лена, расслабив немного руки с пистолетом. Пальцы затекли. – Кстати, все то, что ты рассказал про тело Кэмбри. Оно, конечно, было ужасным, если кишки превратились в жидкость, а глаза у нее вырвало из глазниц, но кошмары, которые мучили меня по ночам, были хуже. Поэтому спасибо тебе, Рай. Все оказалось не так уж и плохо.

Мало-помалу Петр втянулся. Лефорт подарил ему две трубки, — одну глиняную, а другую пенковую. Эта стоила дорого, зато была легкой и изящной. Вскоре Петр с нею не расставался. Впрочем и глиняная тоже имела свой смак.

– Будь осторожна, когда о чем-то просишь, – улыбнулся он.

Франц вводил его в иной мир весело, пританцовывая, и оттого все казалось Петру окрашенным в розовые тона, задорным и увлекательным. Таким должен быть мир вокруг него. Улыбка не сходила с лица Лефорта даже когда он похварывал. Оттого болезни его были кратковременны.

Между ними снова пролетел серый пепел, который неслышно принес ветер, бросая его то в одну, то в другую сторону. Это были крошечные точки, которые, казалось, летели в глаза. Лена моргнула.

А еще он был завзятый бражник. И всех, кто был рядом с ним, напаивал до бесчувствия, хотя сам обычно не терял головы.

Райсевик не моргал. Он холодно и неотрывно смотрел на нее, частички пепла собиралась у него на плечах, словно апокалипсический снег.

— Знай, Питер: вино, табак и женщины делают мужчину истинным мужчиной, — любил приговаривать он. — А тебе сам бог Бахус велел: ведь ты царь, повелитель. И все, на тебя глядя, должны чувствовать: вот наш царь — настоящий мужчина. Он не только правит и поставляет законы, он умеет веселиться, ты, Питер, должен задавать тон в своем отечестве.

– Если ты меня пристрелишь, то никогда не узнаешь, что с ней случилось.

Петр был готов задавать тон. Но матушка царица Наталья осаживала его. А он привык ее слушаться, и с годами эта детская привычка все еще не оставила его. Матушка была против табака, против винопития и против немцев. Она терпела их по принужденью, но и не испытывала к ним того щемящего любопытства, той тяги, как ее обожаемый сын.

– Я уже знаю.

– Правда?