– Журналист, – коротко отвечает мама.

– По Ботсвику слухи разлетаются быстро, – говорит ленсман. Он облизывает губы и смотрит на меня. – Я знал Герхарда. Во всяком случае, того, каким он был, пока у него крыша не поехала. И тот человек, которого ты видел, похож на того, кого мы помним. Бог свидетель: мы получали множество сообщений от людей, которые якобы его видели. Но правда заключается в том, что больше двадцати лет его не видел никто. Мы думали, что, пока шли его поиски, он умер. Что он покончил с собой. Спрыгнул с моста и утонул. – Ленсман склоняется над столом. – Я должен попросить тебя кое о чём, Хенрик, – говорит он. – Постарайся как можно лучше вспомнить, как выглядел тот человек.

Я роюсь в памяти. Со вчерашнего дня я только этим и занимаюсь. Но там ничего нет.

Ленсман берёт газету и показывает мне. От ледяного взгляда Герхарда у меня по спине пробегает холодок.

– Это он, Хенрик? Этот человек подходил к тебе на летнем фестивале? – В голосе ленсмана появляются нотки отчаяния.

– Я н-н-не знаю, – отвечаю я. – Я не видел его лица.

– Прекратите, вы что, не видите? Он не знает, – говорит мама.

Ленсман встаёт и вздыхает:

– Никто его не видел. Никто во всей концертной зоне его не видел. Я ничего не понимаю. Ты уверен, что у него не было пальца, Хенрик? Ты точно уверен, что он говорил об этом доме? Ты совершенно в этом уверен?

– Господи, – восклицаю я со стоном, – вы что, вдруг перестали мне верить?!

Ленсман долго изучающе смотрит на меня.

– Нет, я верю тебе, – говорит он, но так ли это на самом деле, понять трудно.

– Вы действительно думаете, что я мог п-п-придумать всё это?

– Нет, Хенрик, – спокойно отвечает он и поворачивается к маме: – Послушайте, я попросил прислать к нам подкрепление. Оно прибыло, и если этот человек здесь, мы его найдём. Но я хочу, чтобы в ближайшие дни одна из машин приглядывала за вашими сыновьями. Если Герхард…

– О господи, – шепчет мама.

– …то мы должны действовать аккуратно, – продолжает ленсман. – Герхард – неприкаянная душа. – Он коротко кивает мне: – Я буду на связи.

Когда ленсман закрывает за собой входную дверь, я слышу, как мама бормочет, что за нами охотится убийца. Папа откидывается на спинку дивана, не обращая на неё внимания. У него под глазами чёрные круги. Он протяжно зевает.

– Это всё из-за тебя, Гуннар! – рявкает мама. Она резко встаёт, подходит к папе и хватает его за руку. – Это всё из-за тебя! Ты слышишь меня, Гуннар?!

Остолбенев, я смотрю, как она его трясёт, но папа не реагирует – он только смотрит на неё затуманенным взором.

Глава 25

Этим вечером я сижу перед телевизором в своей комнате и играю в приставку. «Обитель зла». Я расстреливаю зомби из помпового ружья, безостановочно спуская курок, взрываю головы, из которых хлещет кровь, до тех пор, пока зомби не сжирают меня. Я вздыхаю, бросаю пульт на кровать, встаю и подхожу к окну. Полицейская машина стоит под фонарём на парковке. Из моей комнаты видны лишь очертания человека в ней. Просто контур за стеклом.

У моей семьи большие проблемы, думаю я.

Я звоню Иде:

– Что делаешь?

– Скучаю, – отвечает она. Как приятно слышать её мягкий голос. – Хочешь – приходи.

Сердце моё стучит сильнее:

– К т-т-тебе?

– Нет, к ленсману и его жене на котлеты с коричневым соусом. Конечно ко мне.

– А что делать с п-полицейским?

– С твоей нянькой? Убеги от него.

– А вдруг…

– …Герхард? – шепчет она.

– Да.

– А что он, собственно, сказал? Он ведь только велел тебе убираться из дома. Это так странно, – она фыркает. – Герхард, человек, которого больше всего боятся в Ботсвике, внезапно появляется, чтобы поговорить с тобой. Так бывает только в кино.

– Считаешь, он охотится за мной?

– Нет, я думала над этим, – уверенно говорит она. – По-моему, он хочет передать тебе послание. Предупреждение. Слушай, у него нет мотива, ты ничего ему не сделал. Если бы Герхард охотился за тобой, он бы прикончил тебя на концерте. Или когда мы гуляли по лесу. Или у лодочного сарая. Или…

– Да-да, я понял намёк, – говорю я. – Я иду. Пришли мне адрес в Инсте.

Небольшая прогулка к Иде, думаю я. Ну и что, что у меня полицейский эскорт? Подумаешь.

Я выхожу в тихий коридор и, добравшись до мастерской, заглядываю в замочную скважину. Мама сидит перед мольбертом и рисует. Я вижу её спину, холст и красный сундук. Я иду дальше и останавливаюсь у открытой двери спальни Гарда. В комнате кто-то глухо кашляет, снова и снова. Кашель не прекращается, с Гардом что-то происходит. Рядом с ним на кровати лежит папа. Его грудь вздымается и опускается вместе с дыханием.

Я должен убраться из этого дома, от этих людей.

Я бросаю ещё один взгляд на Гарда и подумываю, не взять ли его с собой, но Гард болен, ему надо отдыхать, да и в любом случае я скоро вернусь.

Он, в конце концов, остаётся с родителями.

Я спускаюсь по лестнице, ступая на самый краешек ступенек, так они меньше скрипят, и вот уже выбегаю через заднюю дверь, пересекаю поляну и оказываюсь в лесу. Я прячусь за деревом и хочу взглянуть на полицейскую машину. Господи, отсюда её даже не видно. Если бы Герхард решил пробраться в дом, чтобы свернуть мне шею, он мог прогулочным шагом пройти от леса прямо к задней двери.

Всё это просто бред сумасшедшего.

Я иду по тракторной дороге, следуя указаниям гугл-карты. Деревья шумят и скрипят. Что это? Тонкий скрип у меня за спиной, как будто открылась дверь на ржавых петлях. Сердце замирает. Я сейчас сойду с ума.

Остаток пути я бегу и останавливаюсь только на лужайке перед красным двухэтажным домом. Трава доходит мне до колен, её давно не косили. На подъездной дорожке стоит остов автомобиля, на лужайке килем кверху лежит прогнившая лодка. Раскачивается оторванный водосток. Я смотрю на экран мобильного. Синяя точка прибыла по адресу, который я ввёл. Я звоню Иде:

– Кажется, я на месте.

– Подожди немного.

В окне показывается лицо, обрамлённое рыжими волосами. Ида машет мне. Лицо тут же исчезает из окна, и открывается входная дверь.

– А где твои родители? – спрашиваю я, входя в дом.

– Мы живём вдвоём с папой. Его сейчас нет, – говорит она. – Заходи, в прихожей холодно.

Я снимаю обувь и иду за ней в одну из комнат. Здесь пахнет ею.

– This is me, – произносит она.

Я оглядываюсь по сторонам и внезапно понимаю, что нахожусь в спальне Иды. Здесь она просыпается по утрам, а по вечерам сворачивается калачиком под одеялом. Кажется, я открыл тайную шкатулку Иды, словно я и не знал её до этого момента.

В углу письменный стол, монитор Мака отбрасывает свет, из колонок звучит тихая музыка. Я обращаю внимание на куклу, лежащую на полке. Это пупс в розовом комбезе в белый горошек и в такой же шапке.

– Это подарок мамы, – говорит она, заметив, куда я смотрю. Она немного смущена.

Я прикасаюсь к кукле – и тут же отдёргиваю руку, потому что раздаётся резкий и долгий детский плач.

Ида хохочет, прикрыв рот ладонью:

– Она страшно орёт, если её тронуть.

– Да уж, – киваю я и иду дальше.

Я вижу плакат на стене – рыжеволосая девушка в окружении трёх парней. На плакате написано Paramore. Фотка тех же людей выложена в её аккаунте в Инсте.

– А это? – спрашиваю я, указывая на плакат.

– Её зовут Хэйли Уильямс, – говорит Ида. – Она вокалистка. Говорят, я на неё похожа. – Она улыбается, и я думаю, что она, наверное, гордится тем, что похожа на известного человека.

– Похожа, – говорю я и сажусь на стул у письменного стола.

– Все говорят о тебе. – Она устраивается на кровати. – Не то чтобы я много с кем болтала, но я слышала разговоры в магазине. Видела много упоминаний о тебе в городском чате. Множество комментариев по поводу газетной статьи. Кажется, весь Ботсвик только и делает, что обсуждает твою встречу с Герхардом.

– Неужели есть что обсуждать?

– Ты не из Ботсвика. Ты не можешь понять. Мы, те, кто вырос здесь, всегда боялись Герхарда. Старшие дети в школе пугали им нас, малышей. А теперь… – Она замолкает. – Теперь он вернулся – и Ботсвик на первых полосах всех газет. «ВГ». «Дагбладет». «Афтенпостен».

Убирайтесь из того дома.

– О чём он меня предупреждал?

– Не знаю, – пожимает плечами она. – О той женщине? О той, о ком говорил Гард?

Она придёт, и она нас ненавидит.

– Алина, – шепчу я. – Кто она? Что она сделает? И почему мои родители так странно себя ведут?

– И ещё – почему Герхард вернулся именно сейчас? – говорит Ида. – Где он был?

От всех этих вопросов голова у меня идёт кругом, и я отворачиваюсь. Мой взгляд останавливается на фотографии в рамке на письменном столе. Это портрет женщины с рыжими кудрявыми волосами. Она улыбается в объектив, глаза её сверкают.

– Кто это?

– Моя мама, – отвечает Ида. – Она умерла, когда мне было шесть.

– О-о-о, – говорю я и замолкаю.

– Это случилось давно, – произносит Ида, – я её не помню.

– Ужасно. Наверное, это ужасно. Я имею в виду – не помнить маму.

Я тут же жалею о сказанном. Каким же надо быть идиотом! Снова наступает тишина, на этот раз на несколько секунд. На глазах Иды наворачиваются слёзы, и она прячет лицо в руках, чтобы скрыть их.

– Сорри, – произносит она и выдавливает из себя смешок.

– Я не должен был так говорить.

– Всё в порядке, – Ида криво улыбается. – Это много для меня значит.

– Что им-менно?

– Что ты переехал сюда, – говорит она. – Я поняла это, ещё когда увидела тебя у магазина. Это было в твоём пустом взгляде. Ты такой же, как я. Мы… мы как благородные газы – ни с кем не вступаем в реакцию. – Она прикусывает губу, а потом продолжает: – Я всю жизнь думала, что лучшее во мне – это козырь, который я прячу в рукаве, карта, которую никто не видел. И что однажды я вытащу эту карту и кому-нибудь покажу. Мне кажется, именно это происходит сейчас: я показываю тебе карту, которую прятала в рукаве всю жизнь.

У меня появляется желание рассказать ей, как она перевернула мою жизнь с ног на голову.

– Я просто хочу, чтобы всё это закончилось, – говорю я. – Хочу жить нормальной жизнью.

– Я помогу тебе, – кивает она, поднимается и подходит к окну.

Она стоит и смотрит на лес. А потом делает то, от чего сердце у меня начинает нестись вскачь. Она берёт мою руку и стискивает её. Меня будто бьёт электрическим током. Я сглатываю и смотрю на наши руки. Они лежат, переплетённые, на письменном столе, и я замечаю кое-что на её руке – маленькую деталь: она в веснушках. Они очень мелкие, и я бы их не разглядел, если бы не резкий свет настольной лампы. Мне в голову приходит мысль: кто ещё обращал внимание на то, что у неё на руках веснушки? Только я?

– Ида, спасибо за…

Меня прерывает неожиданный звук. Что-то падает на пол в коридоре. Кажется, опрокинулся десятилитровый бак с водой. Ида поворачивается к двери. Её глаза округляются, на лице испуг.

– Я что, не заперла дверь?! – спрашивает она.

– Я н-н-н-не знаю. – Мои суставы сводит судорогой.

Вдруг раздаётся ещё один звук – жалобный стон взрослого мужчины:

– Оооох-оооох-оооох!

– Чёрт, – говорит Ида.

Из коридора доносится ещё один жалобный стон, на этот раз более протяжный.

– О-о-о-о-о-о-о-о-ох-о-о-о-о-о-о-о-ох!

Похоже на взрослого мужчину, который внезапно испытал острый приступ жалости к себе.

– К-кто это? – шепчу я.

Ида не отвечает, она осторожно открывает дверь.

– Ида, п-пожалуйста, подожди, – говорю я, но она уже вышла из комнаты.

Я поднимаюсь и неохотно выхожу за ней в коридор.

На полу лежит большой лысый мужик в кожаной куртке. Стоит страшная вонь. Он облевал весь пол и коврик, и даже мои скейтеры. Я зажимаю рукой нос. Явно различим запах спирта. На первый взгляд кажется, что мужик потерял сознание. Но вот его рот расплывается в улыбке.

– Ида, – гнусавым голосом говорит он.

Я никогда не видел у Иды такого ледяного взгляда. Не говоря ни слова, она опускается на корточки рядом с ним и хватается за бутылку водки, которую он держит в руке. Он стонет и пытается удержать её.

– Отдай, – говорит Ида сквозь зубы.

Ей удаётся вырвать бутылку из его рук, и она швыряет её в коридор. А потом берёт его под мышки.

– Здесь нельзя лежать, – говорит Ида и пытается поднять этого здоровенного мужика, но ей не сдвинуть его с места.

Я нагибаюсь, чтобы помочь, и вдвоём мы слегка приподнимаем его, но он снова падает на пол. Со второй попытки нам всё-таки удаётся его поднять. Он опирается на нас и что-то бормочет. Запах от него отвратительный – смесь спирта, перегара и блевотины. Наконец мы укладываем его на диван, где он сразу же отключается и лежит с открытым ртом, из которого текут слюни.

– Кто это? – спрашиваю я. – Это т-т-твой п-папа?

– Думаю, тебе пора домой, Хенрик, – равнодушно говорит она.

– Но…

– Иди домой, Хенрик.

Больше ничего говорить не надо. Я разворачиваюсь, иду к выходу, бросаю прощальный взгляд на гостиную, а потом нахожу свою обувь, перешагиваю через рвоту на коврике и закрываю за собой дверь.

Глава 26

Я решаю не идти через лес и возвращаюсь домой по главной дороге. Когда я отхожу настолько далеко от Идиного дома, что меня оттуда не видно, я сажусь на обочину дороги и, нарвав травы, стираю с кроссовок остатки блевотины. Я ругаюсь и чувствую, что меня самого вот-вот вырвет. В этот момент раздаётся писк телефона – мне пришло сообщение.

«Никому не рассказывай об этом. Вообще никому».

Так вот почему Ида не говорит о своей семье. Мама умерла, папа алкоголик. Я вздыхаю и думаю о том, как она там приглядывает за ним. Она очень расстроилась, и мне внезапно приходит в голову, что, видимо, её отец нередко вваливается в дом в таком виде и заблёвывает всё вокруг.

Я отвечаю ей: «Я никому ничего не расскажу».

«Спасибо, – пишет она. – Пусть твой рот будет на замке, плиз».

«Мой рот на замке, Ида», – отвечаю я.

«Прости, что я разозлилась».

«Всё в порядке», – пишу я и кладу мобильный в карман.

Я иду, а тёмная туча закрывает тусклое вечернее солнце. Фьорд становится серым, в центре города горят тысячи огней. Отсюда маленький городок кажется больше.

Что-то привлекает моё внимание – щелчок, звук зажигалки. На другой стороне дороги вспыхивает маленькое пламя. Одетый в чёрное мужчина стоит в тени дерева и разглядывает меня. Я вижу красный глаз его сигареты.

Я отворачиваюсь, затаиваю дыхание и быстро шагаю дальше.

– О господи, – шепчу я.

Я шагаю всё быстрее и быстрее, борясь с желанием оглянуться. Сколько ещё идти до дома? Я поглядываю на стоящие вдоль дороги постройки, но не узнаю ни одну из них.

Позади меня раздаётся резкий звук шагов, и я так пугаюсь, что всё тело каменеет. Это звук шагающих по асфальту ног. Он идёт за мной, думаю я и на этот раз оборачиваюсь.

Мужчина перешёл через дорогу. Он высокий, шапка натянута на лоб. Полы пальто развеваются у него за спиной. Я обмираю и смотрю, как он быстрыми шагами приближается ко мне. Нас разделяет метров пятнадцать, но я хорошо его вижу. Холодные глаза, резкие черты лица, словно высеченные из камня.

– Герхард, – слышу я собственный шёпот.

Он вытягивает руку.

Я поворачиваюсь и бегу по дороге.

– Подожди! – кричит он.

Это не сон? Но разве может такое происходить в действительности? Шаги за моей спиной приближаются, он тоже бежит. Сейчас это случится, думаю я. На этот раз мне не спастись, и я уже представляю, как его длинные грязные пальцы хватают меня за горло и стискивают его.

Герхард придёт и убьёт меня.

Я несусь дальше, полумёртвый от страха. Мне навстречу едет машина. Свет передних фар становится всё ярче. Я пытаюсь закричать, остановить машину, но не могу выдавить из себя ни звука. Автомобиль на большой скорости проносится мимо, я поворачиваюсь, но его уже нет.

Герхард скрылся в тени сосен.

* * *

Ида на другом конце провода молчит.

– Ты должен позвонить ленсману и рассказать об этом, – наконец говорит она. – Ты должен связаться с полицией.

Я прижимаю телефон щекой к плечу и раздвигаю занавески.

– Полиция уже здесь, – говорю я, глядя на полицейскую машину.

– Мне кажется, ты должен им рассказать, – говорит Ида.

– Ты сама посоветовала мне убежать втайне от них.

– Да, но тогда мы не знали, что Герхард тебя преследует. Теперь мы это знаем, так ведь? Он подошёл к тебе на летнем фестивале. Он бежал за тобой по дороге.

Внезапно я кое-что вспоминаю:

– Я ведь видел его на пляже!

– Что?

– В один из п-первых дней после переезда. Он стоял и смотрел на меня.

– Почему ты ничего никому не сказал?

– Я забыл, – отвечаю я.

– Господи, целых три раза! – выдыхает она. – Самое ужасное, что видел его только ты. Подумать только: на летнем фестивале его никто не заметил.

Я размышляю над её словами. На что это она намекает?

– Ты мне теперь тоже не веришь? Не веришь, что я его видел? – Я говорю таким резким тоном, что мне становится стыдно.

Ида тут же отвечает.

– Хенрик, ну конечно же я тебе верю, – серьёзно возражает она. – А кто, по-твоему, тебе не верит?

Я сглатываю.

– Ленсман, – говорю я. – Он настроен скептически, как будто думает, что всю эту историю с Герхардом я выдумал.

– Я верю тебе, Хенрик. Верю.

Глава 27

На следующий день Гарду становится хуже. Я прохожу мимо его двери и слышу, как он не переставая кашляет, и при этом из его груди раздаётся хрип. Папа целый день не выходит из его комнаты, мама то и дело покидает мастерскую, чтобы проверить, как дела у младшего сына. Когда я увидел её в первый раз, то потерял дар речи. Она выглядит ужасно. Чёрные волосы растрёпаны, лицо белее мела, глаза налиты кровью. Она не в своей одежде, а в синем платье в цветочек и чёрных кожаных туфлях на каблуках. Её не узнать, но самое страшное то, что папа совершенно не обращает внимания на всё это. Когда он не спит, он сидит у кровати Гарда и смотрит на него тяжёлым взглядом.

– У него высокая температура, – говорит мне папа вечером.

Лоб Гарда весь в испарине. Брат вертится в постели и стонет.

От двери доносится голос мамы:

– Ты дал ему «Парацет»?[3]

Я не могу заставить себя отвести от неё взгляд. Не могу не смотреть на чужую женщину, поселившуюся в её теле.

– Дал несколько штук.

– Отведи его к врачу, – говорит мама.

У мамы даже голос изменился – откуда-то появилась хрипотца, как будто у неё в горле пересохло.

– Ага, – бормочет папа.

– Это всё из-за тебя, Гуннар, – и мама скрывается в коридоре. Вскоре хлопает дверь в мастерскую.

Папа тяжело сглатывает, откидывается к стене и закрывает глаза. Он в грязной футболке, борода всклокочена, от него разит потом.

– Папа, – говорю я и хватаю его за плечо. – Папа, после того как мы въехали в этот дом, с нами что-то случилось. Мама не в себе. Ты не в себе. Гард не в себе.

Он тяжело вздыхает и цокает языком.

– Хенрик, – просит он, – не сейчас.

– Но п-п-папа…

Он повышает голос:

– Хенрик, ты что, не слышал, что я сказал?! Не сейчас. – Он поднимается и медленно выходит из комнаты.

Я закрываю глаза. Меня трясёт.

Чем всё это закончится?

Из задумчивости меня выводит кашель Гарда. Брат стонет и что-то бормочет, но слов не разобрать. Я сажусь на стул у его кровати и опускаю ладонь ему на лоб. Он такой горячий, что у меня перехватывает дыхание. Гард стонет и хватает меня за руку. Его губы шевелятся, и я слышу какие-то непонятные звуки.

– Что ты сказал, Гард? Что ты сказал?

– Они идут, – шепчет он.

– Кто идёт, Гард? Гард!

– Они заберут меня. Она меня заберёт, – говорит он и переворачивается на другой бок. Сердце у меня колотится как сумасшедшее, живот сводит судорогой. Я оглядываюсь, но ничего не вижу. Весь дрожа, я поворачиваюсь обратно к нему. – Помоги, – шепчет он.

Внезапно тело Гарда изгибается дугой, и он стонет от боли.

– Гард! – кричу я, хватаю его и пытаюсь прижать к кровати.

Он закатывает глаза так, что остаются видны только белки, и в тот же миг голос его становится более глубоким.

– Я уже забрррррр-рррррала… – говорит он, растягивая букву «р». На его губах появляется улыбка. – Я уже забррррр-рала твою мать, заика Хенрик. Мой Хенрик.

Я вздрагиваю. Он похож на зверя, на дикую бестию.

– Заикааааа Хенрик, – повторяет он насмешливо тем же чужим глубоким голосом.

– Г-Г-Г-Гард, прекрати!!!

– Хенрик-к-к-к-к, – передразнивает меня он.

– Папа! – кричу я и поворачиваюсь в сторону открытой двери. – Папа!

Тело Гарда снова выгибается, улыбка исчезает с его лица, голос мгновенно становится тоньше. Теперь кажется, что говорит взрослая женщина.

– Твоя душа будет гореть в аду, доктор! – кричит Гард женским голосом. На меня смотрят белые глаза. – Твоя душа будет горрррреть! Я проклинаю тебя! Я проклинаю священника! Никто не смеет мне говорить, что он мёртв. Я проклинаю всех вас! Моё дитя не умерло!

Гард медленно поворачивает голову в мою сторону. Улыбка вернулась, безумные глаза впиваются в меня. Молниеносным движением он хватает меня за руку, но я вырываюсь и отбегаю от кровати. Гарда колотит, как будто у него начался эпилептический припадок. В уголках губ выступает пена.

Я сбегаю вниз по лестнице. Папа сидит на диване, широко расставив ноги, и таращится на свои руки.

– Папа! – я подбегаю к нему и трясу за плечи. Вроде бы он приходит в себя, как если бы я вытряс его из кошмара. – Отвези Гарда к врачу! – кричу я. – Его надо отвезти к врачу, иначе он умрёт!

Папа вскакивает так быстро, что ударяется коленкой о стол. Кофейная чашка падает на пол и разбивается. Я и моргнуть не успеваю, как он уже оказывается в коридоре, взбегает вверх по лестнице и очень скоро спускается, неся Гарда на руках.

– Оставайся дома, босс, – говорит папа. – Присмотри за мамой.

– А вы к-к-куда?

– В больницу, – отвечает папа, надевая обувь.

Я бегу в прихожую и открываю им дверь.

– Позвони мне, если что-нибудь случится, – говорит он.

И вот я стою и смотрю, как папа идёт по подъездной дорожке. Полицейский выходит из машины и перебрасывается с ним парой слов. Папа кивает на дом и что-то быстро говорит. Потом он кладёт Гарда в машину и уезжает.

Лестница в доме скрипит, и у меня замирает сердце.

Я медленно поворачиваюсь и приглушённо вскрикиваю. На ступеньке неподвижно стоит мама в белом платье. Бледная кожа, тёмные волосы. Мама похожа на призрака, и она таращится на меня. Руки безвольно висят вдоль тела. Если бы не открытые глаза, я бы подумал, что она ходит во сне.

– Мама, – шепчу я, – папа повёз Гарда в больницу. Мама?

Она безмолвно поворачивается и бесшумно ступает босыми ногами вверх по лестнице.

Я затаиваю дыхание. Что мне делать? Что мне, чёрт возьми, делать?! В этом огромном доме только мама и я.

Я осторожно ставлю ногу на первую ступеньку и начинаю подниматься на второй этаж. Интересно, если бы нас сейчас кто-нибудь увидел, что бы он подумал? Вот парень, который боится призраков и привидений, боится даже собственной матери.

Привидений не бывает.

Мама в своей мастерской с бутылкой вина перед красным сундуком и мольбертом сидит спиной ко мне. Я делаю несколько шагов вперёд. Она медленно водит кистью по холсту вверх и вниз.

– Что скажешь? – спрашивает она своим новым хриплым голосом.

Внезапно у меня возникает ощущение, что она обращается не ко мне. Я оглядываюсь по сторонам. Здесь есть кто-то ещё? Повеяло холодом, и я начинаю дрожать. Изо рта у меня идёт пар, и я почему-то думаю об Улафе. Хозяин магазина с мрачным голосом и огромными руками сейчас нам бы здесь не помешал. Он бы не испугался.

И вот я вижу картину, над которой мама работала с тех пор, как мы въехали в этот дом. Небо на ней серое, облака серые, всё серое. Даже лучи солнца, которые виднеются между горными вершинами, написаны мертвенными цветами. И я узнаю изображённое место. Она написала дом на Лодочной улице, 37.

– Мама, – слышу я свой слабый голос, – мама, что ты р-р-рисуешь? – Я подхожу поближе, чтобы рассмотреть картину, – и замираю.

Из окон что-то свисает. Три человека висят на верёвках. Сначала я узнаю Гарда. Потом папу. И, наконец, себя.

Она изобразила нас со свёрнутыми шеями. Нарисовала наши трупы.

В тот же миг картина словно оживает. Мастерскую наполняет ужасный звук, мягкий треск верёвки, на которой висит человек. Я слышу отдалённые глухие предсмертные крики. Гард кричит. Папа кричит. И я. Кажется, что тела на картине раскачиваются из стороны в сторону.

– Наконец-то картина закончена, – шепчет мама. – Скоро придёт она, чтобы меня похвалить.

Мама смеётся долгим хриплым смехом, откинув голову назад, а потом вновь касается холста кистью. Я хочу убежать, но спотыкаюсь и падаю на пол. В конце концов я просто сижу и смотрю на творящееся перед моими глазами безумие. Сердце стучит как часы. Тик-так. Тик-так.

Кое-что на полу привлекает моё внимание. Маленький твёрдый листок. Я подбираю его, не задумываясь кладу в карман, поднимаюсь и бегу по коридору. Сложившись пополам, я вбегаю в свою комнату, запираю дверь и подпираю её кроватью. Потом включаю маленькую настольную лампу и достаю из кармана бумажку.

Глава 28

Я не спал. Сегодня ночью в доме было тихо. Я сто раз пытался дозвониться до папы, но не смог.

Я крадусь по коридору и ненадолго останавливаюсь перед дверью в мастерскую. Врата в ад. Как случилось, что всё пошло наперекосяк?

Я спускаюсь по лестнице, обуваюсь и выхожу на улицу. Когда я прохожу мимо полицейской машины, дверца приоткрывается.

– Хенрик, – говорит полицейский.

Я останавливаюсь.

– Я только что получил приказ уехать отсюда, – продолжает он.

– Вы серьёзно?!

– Ээээ… да, – отвечает он, почёсывая затылок. – Он не показывался уже несколько дней. Я сообщу твоему отцу.

Я медленно киваю. Надежды больше нет, думаю я. Вот и полиция нас бросает.

– И ещё одно, Хенрик, – говорит полицейский. Он прочищает горло и выглядит неуверенным.

– Чт-то?

– Ты действительно его видел? Я хочу сказать – Герхарда. Ты его на самом деле видел?

Я настолько потрясён, что даже не нахожу, что ответить.

Хрустя гравием, полицейская машина удаляется от меня по Лодочной улице. Я вспоминаю свои встречи с Герхардом, его холодные глаза и длинные грязные ногти. Герхард всегда исчезает, практически растворяется в воздухе, и видел его только я. И вдруг меня молнией пронзает мысль: а что, если я действительно никогда его не видел?!

Я стискиваю зубы и снова вспоминаю его холодные глаза.

– Я знаю, что видел, – говорю я себе. – Я не сумасшедший.

Я поворачиваюсь к дому. Кто-то смотрит на меня из окна комнаты Гарда. Там виден силуэт человека.

* * *

Я замечаю её на скамейке у магазина, вижу её ярко-рыжие волосы.

– Как твой п-п-папа? – спрашиваю я и сажусь рядом с ней.

– Чертовски плохо, – говорит Ида, – но мне его не жалко.

– Понятно, – отвечаю я, глядя на двоих детей, играющих в саду на другой стороне улицы.

Мальчик и девочка. Они хлопают в ладоши и поют считалочку. Я прикусываю губу и рассказываю Иде о прошлом вечере, выкладываю ей всё: сначала о Гарде, потом о маме и в конце о полицейском, который мне не верит. Я выговариваюсь до конца, и тогда кое-что происходит. Пальцы наших рук вновь переплетаются. Я чувствую тепло её кожи.

– Хенрик, – говорит она, – а что, если Герхарда действительно нет?

– Чего?! – я со стоном отдёргиваю руку. – Ты же сказала, что веришь мне. Я не сумасшедший.

– Я верю тебе, Хенрик! – серьёзно произносит Ида. – И я не говорила, что ты сумасшедший. Но что, если он… – она подбирает слова, – что, если он мёртв? И он вернулся, чтобы что-то тебе сообщить. Чтобы помочь тебе или предупредить.

– В виде призрака? – спрашиваю я.

– В виде призрака.

Я качаю головой и почти смеюсь:

– Ида, это же ни в какие ворота не лезет. Всему должно быть нормальное объяснение.

Ида ничего не отвечает и смотрит в сторону, будто мои слова её ранили. Но я просто не могу разговаривать о призраках так, словно они действительно существуют. И всё же в голове у меня крутится одна и та же мысль: а вдруг она права? Ведь действительно трудно поверить, что по прошествии стольких лет он ещё жив. Я гоню от себя эту мысль. Ида не может быть права, только не в этот раз. Призраков не существует. Только сейчас я вспоминаю о фотографии, которую нашёл в маминой мастерской. Я вынимаю её из кармана и разворачиваю.

– Смотри, – говорю я.

На фотографии изображён дом. Сосны отбрасывают длинные тени на белые стены, трава расстилается зелёным ковром, небо голубое. Это летний день. Перед домом стоит семья – две маленькие милые девочки с длинными светлыми волосами и их родители. Мама обнимает младшего ребёнка.

Ида тычет пальцем в отца семейства:

– Герхард.

Она не отрываясь смотрит на фотографию, и я знаю, о чём она думает. Что-то есть в этом снимке. Малышки улыбаются так широко, что видно, как блестят их зубы. Глаза у них весёлые. Даже Герхард улыбается. А вот мать стоит, неестественно выпрямившись. На ней лёгкое белое платье. На лице никаких эмоций. Она таращится в камеру холодными глазами, на шее у неё что-то блестит в солнечных лучах, и это что-то подозрительно похоже на ожерелье, которое сейчас носит моя мама.

– Где ты это нашёл? – спрашивает Ида.

– В мастерской у мамы.

– А где, скажи на милость, твоя мама это взяла?

Я пожимаю плечами:

– Может, нашла в сундуке. Посмотри на дату.

Ида разглядывает снимок:

– Первое августа?