Как-то, это было уже весной, Иван в полночь возвратился с границы. Доложив дежурному, он по длинному заставскому коридору прошел в сушилку. Открыл дверь, и сразу же на него пахнуло теплым воздухом, перемешанным с запахом махорки и распрелых портянок, вывешенных над печкой на тоненькой стальной проволочке. Печка представляла из себя железную бочку, обложенную кирпичом. Она вся пылала жаром, но несмотря на это сидевший тут остряк и балагур рядовой Булкин подкидывал в открытую пасть толстые смолистые поленья.

— «Пар костей не ломит» — так говорил мой покойный дедушка. Невредно! — ни к кому не обращаясь, сказал Булкин.

Подкатилов присел на скамейку, положил рядом карабин. Вид у него был усталый, подавленный.

— Что, тяжела ты, служба солдатская? — спросил Булкин и, не дождавшись ответа, продолжил: — Это тебе не с девчатами по деревне гулять. Сам знаю. В гражданке, бывало, всю ночь, до утренней зорьки, проходишь — ничего, не устанешь и спать не хочется. Бывало?

— Бывало, — поднял голову Иван, — но не об этом я сейчас думаю…

— А что солдату думать? Солдат спит — служба идет. Кормят до отвала. Не хватит — повар всегда добавки даст. Вот еще бы…

Не закончив, Булкин опять улыбнулся, потирая руки, словно вспомнил что-то веселое: что, мол, нам грустить, мы уже закаленные. «Мы» — это старички, солдаты, прослужившие по два и больше года, и Булкин, конечно, их имел в виду.

— Не к теще на блины приехал. Это ясно, как дважды два. А трудно — так это дело временное. Втянешься еще…

— Да не о тудностях я говорю, — обрезал напрямик Подкатилов. — Знаешь, что я думаю… Скучновато здесь, на границе. Тишина какая-то, и в боевых делах не побываешь. Отслужишь, приедешь домой, а тебя спросят: «Ну, как, пограничник, сколько задержал шпиёнов?», — он с усмешкой сделал ударение на «ё». — А где их взять этих шпиёнов-то? Ходишь, ходишь — и все без толку.

В это время дверь сушилки открылась и в теплую комнатушку зашел вернувшийся также из наряда Николай Чураев — широкоплечий, с прямым и открытым взглядом пограничник, секретарь комсомольского бюро заставы.

Чураев был всеми уважаемый пограничник. К нему солдаты липли, словно пчелы к меду. И он умел со всеми поговорить, каждому душу согреть теплым словом. Особенно любили его слушать молодые солдаты о службе, о героях-пограничниках. Он и о себе мог немало рассказать: три знака «Отличный пограничник» и медаль «За отличие в охране государственной границы СССР», сияющие на его груди, даны не за красивые глаза, Но Чураев о себе предпочитал не говорить.

— Что-то тут вы насчет шпионов завели разговор. Кто это — Подкатилов? Да?

— Он, он, — вмешался Булкин. — Хочет, чтобы ему сюда, прямо на заставу, привели нарушителя и сказали: «Пожалуйста, товарищ Подкатилов, вот вам лазутчик, задержите его».

— Да ты не смейся, — перебил Чураев. — О чем у вас тут разговор?

По натуре Иван Подкатилов был прямой. Уж если что сказал, так не отступит, за спиной товарища шептать не станет. И сейчас высказал он старшему товарищу, коммунисту, вожаку молодежи, все свои думы, сомнения, высказал прямо, как думал.

— Знаешь, Подкатилов, — внимательно выслушав товарища, сказал Чураев, — ты неправильно думаешь…

— Что неправильно? Кто с нами граничит? Польская Народная Республика. Вчера замполит говорил, что это наш хороший друг. А друзьям зачем ссориться?..

— Эх, все ты перепутал… Сосед, друг хороший, А разве мы от друзей границу охраняем?!

— Конечно, не от друзей, — вмешался в разговор Булкин. — Вот вчера я в газете одну такую заметку прочитал, что в Польше арестована группа американских шпионов, а занимались они подрывной деятельностью против Польской Народной Республики и Советского Союза. Ухо нам востро держать нужно.

…Год службы на заставе у Ивана Подкатилова тянулся очень медленно. В нарядах, в боевой учебе росло его мастерство, да и как-то возмужал он за это время. Не узнали бы сейчас Ивана мать, сестры, так часто посылавшие ему весточки из родного Придонья. Взгляд его посуровел, острее стал глаз, исчезла та мешковатость, что отличала его раньше от старослужащих солдат. Да и думы у него уже другие. Замполит лейтенант Иванов, секретарь комсомольского бюро Николай Чураев, командир отделения сержант Анатолий Перемышлин (а они все — коммунисты) заботливо воспитывали солдата. На каждом шагу он чувствовал их влияние, их поддержку, их ободряющее слово, и старался делать все так, как они учат, как они советуют.

Однажды Подкатилов сидел за столом в ленинской комнате и писал письмо на родину. Он и не заметил, как к нему подошел лейтенант Иванов.

Иван с запозданием вскочил из-за стола.

— Виноват, товарищ лейтенант. Не слышал совсем.

— Знаете, пограничник должен ходить тихо как кошка, — улыбнулся Иванов. — Я и придерживаюсь всегда этого правила. Садитесь.

Лейтенант присел рядом с солдатом, спросил:

— Домой пишете весточку?

— Да, вчера от мамаши письмо получил, ответить надо.

— Как там ваши родные поживают?

— Хорошо, товарищ лейтенант, — ответил Иван, — хутор наш строится, колхоз богатеет, виды на урожай хорошие. Спрашивает мать, как служба у меня идет… А что я ей могу написать?

— Как что? — возразил замполит. — Вы же в течение года многого добились. Знак «Отличный пограничник» получили за примерную учебу…

— Это все так, — в голосе Подкатилова проскользнула нотка неудовлетворенности. — Но никого, ни одного нарушителя не задержал еще.

— Знаете, Подкатилов, — тепло сказал Иванов, — я вот, будучи солдатом, тоже очень долго не видел живого нарушителя, Год на заставе прослужил, второй — и думал: все бесполезно. Но зато уж когда встретился с лазутчиком, то не упустил его. В учебе зреет мастерство солдата — так, кажется, пословица гласит.

Долго еще продолжался задушевный теплый разговор офицера и солдата. И на сердце у Подкатилова было так, словно он поговорил с родным отцом. И как-то незаметно прошло нахлынувшее было чувство неудовлетворенности своей службой, и будто в сердце Ивана зажглась искорка, которая, разгораясь, осветила по-новому все значение его службы: подготовиться к тяжелым испытаниям.

— Кажется, все выяснили с вами, — улыбаясь, проговорил лейтенант и направился к двери. Но остановившись, словно в раздумье, вдруг спросил:

— А в комсомол вы вступать не думаете?

— Да я… — растерялся от такого вопроса Иван, — я… еще не готов к этому. Какой из меня комсомолец?

— Подумайте хорошенько.

…Вскоре он подал заявление Николаю Чураеву. Надолго запомнится ему тот день, когда на собрании разбиралось его «дело о приеме». Тогда такие же, как и он, товарищи, которые вместе с ним мокнут под дождем в нарядах, стынут на ветру, в непролазную грязь шагают по участку, — все подняли руки за то, чтобы Подкатилов стоял с ними рядом в передовой шеренге.

Чувство большого волнения охватило Ивана: он комсомолец, он еще ближе сплотился с коллективом — таким дружным, настойчивым, упорным и вместе с этим таким веселым, неугомонным, беспокойным.

— Поздравляю тебя, Иван, — первым пожал руку товарищу Николай Чураев, а затем подходили другие — и на лицах у всех была радость, искренность, душевная теплота, какая может быть только у людей, спаянных общей дружбой, скрепленная в борьбе с невзгодами и трудностями нелегкой жизни солдата границы.

— Рядовой Подкатилов прибыл за получением боевого приказа на охрану государственной границы Союза Советских Социалистических Республик…

Капитан Самборский пытливым взглядом посмотрел на солдата, Иван был одет в куртку, слегка засаленную впереди, добротные, словно выданные только вчера, сапоги. Из кармана торчала телефонная трубка, а сбоку висела ракетница.

— Как отдохнули, покушали? — спросил начальник заставы.

— Все хорошо, товарищ капитан, — не шелохнувшись, ответил солдат.

— Пришла телефонограмма, — сообщил Самборский, — завтра утром поедете в политотдел за получением комсомольского билета, а сейчас в наряд.

Капитан отдал боевой приказ, Подкатилов слово в слово повторил его. С этого момента он был уже на службе и ничто не могло отвлечь его от выполнения приказа командира. Крепкой солдатской любовью полюбил Иван границу, которая на первых порах вызвала у него столько недоумений. Теперь он уже знал здесь каждый куст и камень, каждую тропку и лощинку и, пожалуй, мог, не сбившись, пройти с закрытыми глазами.

Миновав дорогу, Иван вышел на тропинку, слегка подтаявшую от неожиданно наступившей оттепели. Около двух кустиков, стоявших как часовые по обе стороны тропы, солдат остановился. Он припомнил, как здесь, в одном из первых нарядов, чуть не покатился вниз с бугорка. «Эх, пограничник!» — усмехнулся Иван, вспомнив, как здорово его уколол тогда сержант Перемышлин. Он нисколько не обижался на командира, наоборот, был очень благодарен за науку, за добрые советы и помощь. Совсем недавно Перемышлин уволился в запас, и сейчас водит, наверно, тяжеловесные составы по стальным магистралям или трудится где-нибудь в одном из брянских депо.

Бот и вышка, откуда Подкатилов должен вести наблюдение. По крутым ступенькам, без передышки, он поднялся вверх, доложил по телефону на заставу, что прибыл на порученный под охрану участок. Отсюда перед взором солдата открывалась вся местность. Вот село. Домики прижались к широкой дороге, вокруг села раскинулись поля колхоза «Советский пограничник». Хороший этот колхоз, богатый! Не раз ему приходилось беседовать с колхозниками во время жатвы, когда те трудились у самой границы.

Наблюдение Подкатилов организовал по всем правилам: участок разбил по секторам и сейчас зорко просматривал подступы к границе с сопредельной стороны и с тыла. Прошел час, другой. Над землей начал клубиться туман и вскоре прикрыл часть участка своей мохнатой шапкой.

Иван открыл оконце в будке. В лицо ударило свежее дыхание приморозка, а белая масса тумана все надвигалась и надвигалась. Она уже окутала вышку, и пограничнику казалось, что он остался один среди белой пустыни.

«Вот некстати, — подумал Подкатилов. — Надо доложить об этом на заставу». Он позвонил дежурному, В трубке отозвался рядовой Тарченко.

— Плохо видно? — переспросил дежурный. — Сейчас доложу…

Ввиду изменившейся обстановки начальник заставы разрешил Подкатилову сняться с вышки и приказал проверить участок. Только начал было солдат спускаться, как увидел сквозь разрывы тумана силуэты двух человек. Появившись слева от него, они тут же исчезли. Иван так и пристыл к перилам. Наших нарядов здесь нет! Значит, нарушители. Быстро включившись в линию, он почти прокричал:

— В районе моста двое неизвестных. Куда идут — определить трудно: участок закрыт туманом. Иду на преследование…

Несколько часов назад человека, спрыгнув на ходу с товарного поезда, углубились в небольшой лесок, прилегающий и границе, Один из них был в мохнатой шапке, тоненькой суконной куртке и сапогах. Скуластое лицо все заросло щетиной, будто, по крайней мере, он не брился целую неделю. Другой был юнцом, но выше на целую голову первого, одет а серое пальто, на ногах-ботинки.

— Остановимся здесь, — грубо сказал первый, взявший на себя старшинство. — Надо передохнуть.

Они присели на сваленном, вероятно, сильной бурей дереве и молча уставились в землю.

— Когда будем переходить? — спросил юнец.

— Подождем, пока стемнеет, — ответил человек в шапке. Сейчас идти сразу засыпешься.

Они двигались по польской земле издалека. По поддельным документам и справкам беспрепятственно доехали почти до пограничной станции. Правда, в одном из городков их задержали, но, ничего не найдя подозрительного в документах, отпустили. И тотчас же на попутной машине они окрылись. Им удалось сесть на товарняк, и вот они в этом лесу, ждут наступления темноты, чтобы нарушить границу.

Лесок, где расположились матерые лазутчики, вскоре окутало туманом, и уже не видно старой сосны с растрепанной широкой вершиной, что стоит всего лишь в восьми-десяти метрах от них.

— Пойдем, — предложил юнец, потопывая ногами о мерзлую землю. — Туман поможет.

Человек в шапке зло покосился в сторону границы, обдумывая предложение. «А может, на самом деле туман скроет. Эх, пройти бы только незамеченным двести-триста метров, а там — ищи ветра в поле».

— Пойдем, — вставая, решительно сказал человек в шапке и, вытащив из кармана финский нож, сунул его за пазуху.

Последние метры на той стороне они проползли по лощине, прячась за кустами. Позади за белесым облаком тумана скрылся лес, и вот совсем рядом мелькнули два полосатых столба.

— Погоди, — остановил человек в шапке юнца. — Как бы не нарваться.

Но кругом стояла тишина, видимость — чертовская. Оба они шагнули вперед и, пугливо осматриваясь по сторонам, ускорили шаг. Страх подгонял их — они побежали, а когда почувствовали, что опасная, по их мнению, зона пройдена, начали петлять среди кустов…

Подкатилов, естественно, не знал об этом ничего. Но, заметив неизвестных, он быстро устремился к тому месту, где они прошли. Но там ничего на видно. «Неужели я ошибся? — тревожно подумал Иван. — Нет, не может этого быть». Шаг за шагом он осмотрел местность и на снегу, белыми островками лежавшему на земле, увидел отпечатки. Вот отпечаток узкого каблука с подковкой, прикрепленной тремя гвоздями. Шляпки гвоздей обозначены на снегу небольшими ямочками. Теперь этот след он отличит хоть от сотни других.

Подкатилов начал преследование. Он бежал параллельно следам, иногда теряя их на рыжих проталинах. На небольшой поляне, где снег чистый, свежий, отпечатки неожиданно разошлись в разные стороны. Куда идти? Иван решает вправо, туда, куда ведет «узкий каблук» с подковками. Минув заросли кустарника, он вышел на торфяную поляну, и здесь следы снова как бы соединились.

«Хитрят сволочи», — подумал Подкатилов, не ослабляя темпа преследования.

Вскоре он почувствовал, что бежать становится все труднее и труднее. Разбухшие от мокрого водянистого снега сапоги тянут к земле, куртка, плотно облегающая плечи, сковывает движение. И в этот критический момент сердце подсказало ему правильное решение. Подкатилов на ходу скидывает куртку и бросает ее в кусты. Остановившись на какой-то миг, он с трудом снимает один сапог, затем другой. Леденящий холод обжигал босые ноги. Ледяные крупинки колют сотнями иголок. Но потом боль притупляется и снег превращается в горячий песок.

Теперь бежать легко. И он видит впереди себя только темные пятна да комья грязи на снегу: это следы нарушителей. И, казалось, нет для него сейчас ни понятия об усталости, хотя учащенно билось сердце, ни обжигающего ступни снега, ни грязных луж, застекленных молодым льдом. Все это ушло на задний план, главное теперь — настичь врага!

Впереди из-за голых деревьев показались чернеющие крыши домов.

«Село», — подумал про себя Иван, не спуская глаз со следов, видневшихся то на смогу, то на земле. Но вот на дороге, где снег перемешался с грязью, следы затерялись. Подкатилов посмотрел по сторонам и заметил около приземистой хаты одиноко стоявшего старика.

— Дедушка, не проходили тут двое? — тяжело дыша, спросил Иван.

Старик удивленно посмотрел на босого, раздетого солдата.

— Проходили, сынок, проходили, — скороговоркой по-украински ответил старик и указал рукой в направлении станции: — Туды пишлы. Хиба то чужи?

В первые секунды Подкатилова охватила досада: упустил, ушел враг. Но он взял себя в руки: нет, не должен уйти. Недалеко за селом на островке снега он снова нашел знакомые следы.

«Да, путь держат к станции», — подумал пограничник.

Над землей сгустились серые сумерки. Все кругом начало терять свои очертания. Надо торопиться: он боялся, что наступившая тьма спрячет следы и тогда… все, уйдут гады.

А бежать становилось все труднее, немилосердная тяжесть сильно давила на плечи, пересохло в горле, но остановиться нельзя. По собственному опыту Подкатилов знал, что в эту решающую минуту нужно перебороть все трудности, напрячь волю и продолжать бежать. Опытные спортсмены так и поступают и у них как бы появляются новые силы, «второе дыхание». Помнится, так было однажды и у него, когда он сдавал нормы ГТО по кроссу. Казалось, что вот сойдет с дистанции: нечем было дышать. Но бежавший за ним сержант Перемышлнн поравнялся и повел за собой: «Не отставай! Держись!» Нашлись тогда силы, чтобы преодолеть усталость, и сразу стало легче. Так и сейчас Подкатилов не остановился и ускорил бег.

Дальше след проходил по кустарнику. Вдруг откуда-то справа донесся, нарушивший лесную тишину, отдаленный гулкий выстрел. Пограничник остановился: «Другие наряды тоже ведут поиск». Он хорошо знал, что сейчас действует вся пограничная застава. Ведет поиск инструктор с собакой, закрыты подступы к границе, перекрыты дороги и тропы в тылу участка. В населенных пунктах, на станции подняты местные жители, Он не один. Все приграничье встало на охрану границы.

Подкатилов поднял карабин и нажал на спуск. Эхо покатилось далеко по лесу. Обломок ветки, срезанный пулей, упал к ногам солдата. И опять тишина.

Пробираясь через кустарник, Иван до крови исцарапал босые ноги, но не до этого было ему в эти тревожные минуты, и вдруг он увидел среди деревьев два темных силуэта. Они недалеко. Сразу легче стало на душе. Еще несколько десятков метров, и он почти рядом.

— Стой! — громкий оклик нарушил тишину.

Лазутчики, как вкопанные, остановились, оглянулись и бросились в разные стороны.

— Стой! — повторился оклик, но на этот раз уже спереди, и из-за кустов выскочили капитан Самборский, сержант Гордеев с собакой и группа пограничников.

Человек в шапке, а за ним и молодой верзила, окруженные с двух сторон, подняли руки вверх.

— Обыскать! — коротко бросил Самборский солдатам и быстро направился к Подкатилову.

Иван хотел было доложить начальнику заставы, но офицер жестом остановил его и крепко, по-отцовски обнял:

— Молодец, Иван Андронович. Вовремя сообщил на заставу. Подоспели мы как раз. Видно, крепко на них ты наседал — видишь — мокрые и отдышаться не могут…

Через некоторое время Подкатилов уже сидел в теплой комнате заставы. Только тут он почувствовал сильную усталость и боль в ногах. Но на душе было радостно…

Проходило окружное совещание отличников. Большой зал, освещенный люстрами, заполнили лучшие люди границы, те, кто неусыпно днем и ночью, в мороз и жару стоит на переднем крае Родины, охраняя покой, счастье, мирный труд советских людей.

Генерал, председательствующий на совещании, объявил:

— Слово предоставляется коммунисту рядовому Ивану Подкатилову.

На трибуну вышел среднего роста, худощавый солдат. На его гимнастерке сияли, переливаясь в солнечном свете люстр, медаль «За отличие в охране государственной границы СССР» и знак «Отличный пограничник». Смущенный, ом стоял на трибуне, а весь зал аплодировал этому скромному, мужественному воину границы, совершившему подвиг в мирные дни. Рассказ свой Иван начал с того, как тяжело он привыкал к пограничной жизни, сколько неудач и ошибок было у него. Но ему помогли командиры и товарищи. Рассказал он и про начальника заставы капитана Самборского, сурового, опытного и чуткого командира, горячо любимого всеми солдатами, и про замполита лейтенанта Иванова, который душевно, по-отечески отнесся к его переживаниям, и про спокойного, медлительного черниговца старшину Шаповала, сумевшего сделать из него настоящего подтянутого солдата. Рассказал он и про своего первого командира сержанта Перемышлина, и про боевого вожака молодежи рядового Чураева…

И все, кого он назвал, — коммунисты. Они указали ему путь к жизни, научили мастерству, и он им благодарен за все это.

О себе же Подкатилов рассказал немного, умолчал. Но что поделаешь — такова уж у него черта характера: скромность. Хорошая черта — черта мужественного защитника границы, солдата-коммуниста.





С. Глушков

Человек с автоматом

РАССКАЗ

Короток день в ноябре. Выехали в четыре часа и не успели проехать до перевоза пятнадцать километров, как упала ночь, сразу темная, без сумерек.

Дорога показалась Наташе мучительно долгой не только потому, что лошади медленно плелись по липкой грязи и сильный ветер дул в лицо, сколько от того, что возница был упрямый молчун. За всю дорогу Наташа с трудом сумела узнать, что зовут его Стахом, что ему 65 лет и он сейчас единственный в районе единоличник, который на своих лошадях за бесценок развозит районных товарищей по селам. Да узнала еще Наташа, что восемнадцать лет пробыл Стах в Америке. Только, кажется, неудачно сложилась его судьба: не мог скопить Стах денег на покупку фермы в Калифорнии, а жена, оставшася в Карпатах, не уберегла единственного сына — пятилетний Мирослав умер от воспаления легких.

Вот, наконец, и река. Село на том берегу, куда ехала Наташа, обозначалось лишь мерцанием огней в домах. Наташа с трудом вылезла из повозки. Ноги в коротких резиновых ботиках окоченели. Они казались, чужими, не чувствовали земли. Тепло разливалось медленно, тысячи иголок щекотали пальцы.

Возница, привязав вожжи за передок, пошел к избушке перевозчика, очертания которой были едва заметны и окутавшей берег мгле. Наташа прошла к воде, внимательно осмотрела берег. Лодки не было видно.

Вернулся Стах.

— Нет лодочника, — сообщил он, — переехал на ту сторону. Вы уж оставайтесь здесь, коли у вас нужда большая, а мне в район надо, утром пана адвоката на станцию повезу.

— Где же я останусь? — спросила девушка.

— А я знаю? — пожал плечами флегматичный возница и пошел поворачивать от реки лошадей, И уже потом, когда удобно уселся на передке повозки, добавил:

— Да вот в избушке перевозчика, печка там есть и дрова… Завтра он рано приедет, день базарный — ему большой заработок.

Наташа посмотрела на старика, шутит он или действительно думает: так вот просто остаться ночью в одинокой избушке одной. Но не только ночное одиночество страшило ее, она-то знала: врачу, т. е. ей, нужно обязательно быть сегодня вечером на том берегу.

Кричать, чтоб пришли к берегу, бесполезно: до ближайших огней было не менее километра. Она попыталась узнать, где еще можно переправиться через реку. Но на десяток ее вопросов старик, пожимая плечами, отвечал: «А я знаю?»

Наташа злилась. «Старый идиот», — подумала она. Хотелось выругать его самыми обидными словами, унизить, пристыдить. Но выдержка подсказала другой, более верный путь к сердцу последнего в районе единоличника. Когда к обещанным в райцентре десяти рублям Наташа добавила еще пятнадцать, язык старика развязался, он вспомнил, что на реке пятью километрами выше есть конный брод, но ехать туда нужно вокруг горы километров пятнадцать.

— А если лесом по горе? — спросила Наташа, передавая деньги.

— Можно и через гору лесом. Дорога была раньше, да сейчас там нельзя… — и, оглянувшись, шопотом добавил:

— Бандеровцы там бывают…

Наташа знала, что «бандеровцами» здесь называют остатки украинско-фашистских бандитов, которые, скрываясь в лесах, убивают встречных. Она много знала о зверских расправах этих бандитов над советскими гражданами, особенно над молодыми интеллигентами, посланцами Советской власти, которые принесли в когда-то бедные, глухие карпатские села свет науки и прогресса. Но для страха не осталось места в сердце врача. Чувство гуманного долга вытеснило его. Ей во что бы то ни стало нужно ехать туда, в молодой колхоз. Ее ждет больной ребенок.

Она решительно, тоном приказа, сказала;

— Едем лесом!

Не забывший хозяйских окриков старик не посмел ослушаться.

…Лошади еле тащат тяжелую повозку в гору. Они части останавливаются, шарахаясь от низко нависших ветвей развесистых елей. Повозка тарахтит по кочкам и кореньям.

Наташе приятен лес. Она родилась и выросла среди таких же покрытых лесом гор на северном Урале. Будучи студенткой столичного медицинского института, каждый год проводила каникулы на родине. А там такие леса!

Но здесь… От сильного осеннего ветра скрипят и стонут деревья. Сквозь шум и свист ветра слышится внизу грохот горной реки, несущей между камней свои изобильные после прошедших осенних дождей мутные води. А кругом стеной стоит темнота. Только маячит перед глазами дубленый полушубок кучера, да его ветхая американская шляпа пепельного цвета.

И свистит разгулявшийся ветер на тысячи голосов, точно пошли в пляс с песнями неведомые духи из бабушкиных сказок, слышанных в детстве.

— Стой!!! — раздалось в темноте, где-то рядом.

Наташа отчетливо слышала окрик, но не хотелось ей верить, что это человеческий голос.

Только через несколько мгновений, когда в глаза ударил яркий, ослепляющий пучок света электрического фонарика, а на уровне груди появилось дуло автомата, она поняла, что окрик относится к ним, даже к ней одной, так как старика-кучера с повозки словно ветром сдуло. С молодецким, не по возрасту проворством он юркнул под ноги лошадей.

Хозяина автомата не было видно, он был вне конуса света.

– Что с ней такое? – мягко спросила Никки. – Я уверена, что все не так плохо.

– Все плохо! Она мертва. – И Трей снова разрыдался.

Никки ощутила странный гул в ушах. Машины, проезжавшие мимо, казались ей фантомами.

– Как это? – наконец произнесла она.

– Она умерла. Ее убили. – Трей буквально взвыл. – В «Новостях» передали.

Ноги Никки стали ватными. Она же видела Лизу только вчера, живую, здоровую, уверенную в своем прекрасном будущем!

– Не может быть, ты ошибаешься…

– Я не ошибаюсь. Боже, док, это ужасно. Какой-то псих порезал ее на куски. Прямо посреди аллеи, недалеко от нашего центра!

Никки охнула, вспомнив выпуск новостей. Неужели в них говорили о Лизе?

– Доктор Робертс? Вы меня слушаете?

Голос Трея казался далеким и детским.

Никки охватило страшное чувство вины. Она завидовала Лизе, ее радостному настроению и наивной глупости, она осуждала Лизу… и вот теперь Лиза мертва.

Никки гнала эти мысли прочь, но они кружили роем в голове, словно назойливые мухи.

– Поговорим завтра, Трей, – тихо проговорила Никки и выключила телефон.

На смену старому кошмару пришел новый.

Глава 5

– Доктор Робертс. Николя Робертс. Вопрос очень простой, сынок: это мужчина или женщина?

Над столом Трея нависли два копа. Выглядели они внушительно. По мнению Трея, даже угрожающе. Еще бы: два здоровенных полицейских и маленький черный парнишка, к тому же бывший наркоман и барыга, сбывавший мет и кокс в Вестмонте, южном районе Лос-Анджелеса. «Аллея смерти» – вот где он ошивался еще совсем недавно.

– Сейчас у нее пациент.

Тот коп, что был ниже ростом и толще, с большими влажными и на удивление бледными губами, походившими на толстых опарышей, сверлил Трея взглядом.

– Это там? – кивнул он на дверь кабинета.

Полицейской формы на нем не было, и значок он не показывал. Точнее сказать, оба копа значки не предъявили. Однако все в них – от вальяжного самодовольства до манеры растягивать слова – указывало на то, что они представители закона. Трею даже в голову не пришло спросить их фамилии и звания.

– Да, там, – подтвердил он послушно. – Но как я сказал раньше, у доктора Робертс сейчас пациент. Во время сеанса ее нельзя беспокоить.

– Да неужели? – Толстый коп неприятно улыбнулся и направился к двери.

– Брось, Мик, – миролюбиво заметил второй полицейский и похлопал толстого по плечу. – Подождем немного.

– Подождем?

Губы-опарыши недовольно изогнулись, однако высокий коп не обратил на это внимания и направился к итальянскому кожаному дивану. Подхватив со столика журнал «Психология сегодня», он как бы невзначай спросил:

– Сеанс длится минут пятьдесят, верно? Я ходил к психологу после развода.

– С которой из твоих жен? – поддел толстый коп, усаживаясь рядом. Ему явно не нравилось ждать под наблюдением Трея.

– Да с каждой из них, – улыбнулся напарник. – Всякий раз я был просто раздавлен.

Губы-опарыши поджались. Толстяк выглядел точно так, как должен выглядеть мерзкий коп в Лос-Анджелесе: зажравшийся, туповатый, впитавший ненависть к черным с молоком матери и стрелявший прежде, чем пошевелит мозгами. Судя по тому, с каким омерзением он поглядывал на Трея, на жирном теле вполне могла быть свастика, набитая много лет назад, – настолько очевидными были его расистские наклонности. Возможно, второй полицейский был ничуть не лучше, однако явно получил неплохое образование и научился скрывать мысли за вежливой улыбкой. А быть может, считал, что роль хорошего копа развяжет язык доктору Робертс лучше, чем хамство.

О, Трей неплохо разбирался в людях. Он не был психотерапевтом, но порой безошибочно ставил диагноз пациентам доктора.

– И долго еще? – Губы-опарыши опять поджались, когда их обладатель посмотрел на настенные часы. Взгляд был таким неприязненным, словно часы были косвенно виноваты в происходящем.

– Еще пятнадцать минут, – тотчас откликнулся Трей. Он сообразил, что копы пришли узнать о Лизе и ее частной жизни. Скорее всего они запросят все записи сеансов и будут копаться в чужом грязном белье. При мысли об этом парню стало мерзко.

Трей повидал, как люди покидают этот мир тем или иным способом. На жертв убийств и дохлых торчков он тоже насмотрелся. Но эти смерти случались в другом мире. Перестрелки, передоз, разборки в подворотнях для окраин, где вырос Трей, были привычной картиной – грустной, но привычной.

Но это!

Лиза была совсем из другого мира – мира белых, красивых и богатых жителей Лос-Анджелеса, мира, в котором умирают в постели от старости. Как такое дерьмо проникло в прекрасный мир Лизы и доктора Робертс? Мир, в который его вытащили из грязи, приняли как родного ребенка, уважали.

Этим дрянным копам здесь не место! Они притащили в светлый офис доктора всю мерзость своего мира!

– Быть может, воды? – вежливо спросил Трей.

– Спасибо, воздержусь, – покачал головой «хороший коп».

– А я хочу колы, – заявил толстяк, не отрывая взгляда от смартфона. Больше он ничего не произнес, но в воздухе очевидно повисло: «Живо, черножопый!».

Трей раздраженно сжал кулаки под столом. Ему чертовски хотелось сказать, что колы нет, но инстинкт самосохранения, не раз спасавший ему жизнь в подворотнях, заставил прикусить язык.

«Не связывайся с копами. Никогда не нарывайся».



Анна Бейтман сидела в кабинете психотерапевта, неловко скрестив ноги, прикрытые льняной юбкой. Ее движения были неторопливыми, полными грации, как у балерины. Никки нравилось следить за Анной из-под ресниц. Ночью она видела свою пациентку во сне. Сон не имел эротического подтекста, но вполне очевидно говорил о тайном интересе. Пожалуй, навязчивое желание смотреть на Анну Бейтман доктор Робертс могла отнести к разновидности вуайеризма. Возможно, такой необычной Анну делала принадлежность к творческой профессии. Какая разница, танцует женщина или играет на скрипке? И то и другое могло придать ей неуловимую грацию и загадку, которые заставляют мужчин смотреть вслед.

– Она ходила к вам, да? Была вашей пациенткой? – спросила Анна.

– Ты же знаешь, что я не могу разглашать такую информацию, – мягко сказала Никки.

Как и все, Анна смотрела новости и сопоставила факты. Ей явно хотелось обсудить произошедшее.

– Понимаю. Можете не рассказывать. – Она сверлила взглядом свои колени. – Я и так знаю: мы часто сталкивались с Лизой в приемной. Бедняжка.

– Да.

У Никки перехватило горло. Лиза выпорхнула из ее кабинета такая счастливая, полная надежд, так уверенно смотрела в будущее… которого у нее не было.

Теперь доктор Робертс уже ничем не могла помочь Лизе Флэннаган, однако все еще могла помочь Анне Бейтман. Прекрасная, не испорченная современным обществом Анна, пожалуй, была единственной пациенткой, которой Никки хотела помочь самым искренним образом. В свои двадцать шесть Анна играла на скрипке в первом составе филармонического оркестра Лос-Анджелеса, что было немалым успехом. Однако воспитанная чересчур строго, Анна вела жизнь, не соответствующую возрасту. Подростком она постоянно моталась по гастролям, объездила полмира. Как-то почти невзначай вышла замуж за влиятельного мужчину значительно старше себя.

Анна была хороша собой – с белоснежной, как алебастр, кожей и огромными карими глазами. Милая и застенчивая, она терялась в разговорах и предпочитала сверлить глазами пол. Только скрипка меняла ее кардинально, выпуская наружу пылкую женщину, поглощенную вихрем нот. Увидев Анну на сцене, мужчины теряли голову. Ее муж также пал жертвой этого дивного сочетания невинности и страсти. Он увез красотку в огромное поместье, где осыпал подарками и дорогими вещами, носил на руках, но почти никогда не выпускал из поля зрения.

Потребовалось немалое время, чтобы Анна смогла освободиться из-под его неусыпного контроля. Нельзя сказать, что она не любила мужа, но брак был заключен так стремительно и в столь юном возрасте, что его вполне можно было отнести к ошибкам юности. Только повзрослев, она наконец поняла, что любовь всей ее жизни – музыка – настойчиво требует возвращения в Лос-Анджелес. Анна трудно переживала расставание с мужем, и поэтому решилась на терапию. За последние три месяца ей удалось почти полностью открыться чуткой Никки, и она часто приходила за советом.

– Не нужно бояться, – сказала Никки. – То, что случилось с Лизой, ужасно. Но в нашем мире случаются вещи пострашнее. Да, ты встречала ее в клинике, но это не делает вас подругами. Случайная прохожая, не более того.

– Все верно, – кивнула Анна, робко улыбнувшись. – Я все принимаю близко к сердцу, вот дурочка.

– Вовсе не дурочка, – покачала головой Никки. – Смерть страшна сама по себе, тем более смерть через насилие. Но это ужасное происшествие никак не связано с твоей личной драмой, Анна. Не стоит переживать за весь мир.

Сеанс подошел к концу. Никки встала проводить пациентку. Ее клиенты на прощание часто пожимали ей руку, но Анна обычно обнимала, как сестру. Порой Никки казалась, что она мать дочери-подростка, которая неохотно идет в новую школу. Стыдно было признаться, но зависимость Анны от встреч с ней Никки даже нравилась. Анна Бейтман была ей почти как подруга.

Однако в этот раз, когда юная скрипачка обняла ее, Никки застыла, заметив в приемной двух мужчин, сидевших на кожаном диване, которые смотрели на нее в упор.

Никки сдержанно похлопала пациентку по плечу и, кивнув гостям, спросила:

– Я могу вам помочь?

Тот, что был моложе и выше, поднялся, протянул ей руку и вежливо представился:

– Детектив Лу Гудман, полиция Лос-Анджелеса. А это мой напарник, детектив Мик Джонсон.

Никки коротко пожала руку Гудмана.

– Вы насчет Лизы, верно? Ужасный случай.

Она протянула ладонь второму копу, но тот неприязненно пожал плечами и рявкнул, покосившись на Трея:

– Не тут! В кабинете.

У Никки появилось ощущение, что толстый полицейский ей смутно знаком, но она и бровью не повела.

– Как вам будет угодно.

Она широко распахнула дверь, предлагая мужчинам пройти в кабинет.



Детектив Мик Джонсон слушал доктора Робертс, не сводя с нее пристального взгляда. Вопросы задавал его напарник. Ответы были краткими.

– Когда вы в последний раз видели Лизу Флэннаган?

– В день смерти.

– На сеансах Лиза говорила, что ей угрожают или что она опасается за свою жизнь?

– Нет.

– Знаете ли вы кого-то, кто мог желать Лизе смерти?

– Нет.

Гудман задавал вопросы вежливо и ни разу не попросил дать более развернутый ответ. Казалось, односложные фразы Никки его устраивали. Он смотрел в блокнот и делал пометки.

Джонсона такой допрос раздражал. Он не верил Никки. Она никогда не нравилась ему. Проклятая сучка даже не вспомнила его! А вот он ее не забыл. Глядя теперь, как эта самоуверенная дрянь держится – едва ли не надменно, – с каким нарочитым презрением поправляет каштановые волосы и пожимает плечами, Джонсон чуть не лопался от бешенства.

– Миссис Робертс, может статься, что вы последняя видели мисс Флэннаган живой, – заметил Гудман и подался вперед, глядя на нее в упор. – Вы же понимаете, какое значение может иметь каждая деталь. Поэтому нам важны любые мелочи, они могут навести на след.

– Я понимаю, детектив, – ответила Никки. – Но не уверена, что могу вам помочь. После сеанса Лиза казалась весьма довольной собой и уходила в отличном настроении. Она недавно рассталась со своим парнем…

– Парнем? – ядовито переспросил Джонсон. – Вы про ее сладкого папика Уильяма Бадена?

В голосе толстяка сквозило презрение. Сама мысль, что красивая молодая женщина ложилась под грязного старика, наполняла его ядом.

– Да, – опять односложно ответила Никки.

– Давайте называть вещи своими именами. Она крутила интрижку со старым богатеньким папиком, к тому же женатым. И все, что вашей пациентке было нужно, – это его тугой кошелек. – Джонсон сделал вид, что не заметил осуждающего взгляда Гудмана. – Эта Лиза была первоклассной шлюхой, не так ли?

– Не берусь судить, почему моя пациентка встречалась с Уильямом Баденом. Я не имею права оценивать своих пациентов, детектив. – Никки говорила с прохладцей, пытаясь не поддаться на провокации чертова сексиста. – Могу лишь повторить слова Лизы, что она предприняла шаги к расставанию с Уиллом и, похоже, радовалась собственной решительности.

– А она не говорила, что спешит на какую-нибудь встречу после сеанса? С другом например? Может, ее кто-то подвозил? – вмешался Гудман, взглядом остановив попытки напарника встрять в разговор с комментариями.

– Нет. Она уходила одна. Если сеанс выпадал на среду, Лиза была без машины.

Копы переглянулись.

– Почему?

Никки пожала плечами.

– Простите, я не в курсе. Но в тот день шел дождь и я одолжила ей плащ, чтобы не промокла.

Детектив Джонсон внезапно перестал лопаться от бешенства и недоуменно уставился на доктора.

– Что вы сказали? На убитой был ваш плащ?

– Да.

– Можете его описать, доктор Робертс?

Никки ответила, что плащ был самый обычный, но оба полицейских пришли в возбуждение.

– Благодарим вас, миссис Робертс, – тепло улыбнулся Гудман. – Вы нам очень помогли.

У него была занятная манера говорить, подаваясь вперед и глядя в глаза, словно, кроме него и Никки, в кабинете никого не было. Слова он произносил со значением, даже если они были простой формальностью.

Словно для контраста, его напарник всем видом изображал одновременно презрение и гнев, будто заранее обвинял собеседника во всех грехах. Вопросы Джонсона были провокационными, а о вежливости детектив имел весьма смутное представление. Но даже он, услышав о плаще, как-то внезапно притих.

Но ведь это был самый обычный дождевик!

Едва полицейские ушли, в дверь постучался Трей.

– Простите, док, не уверен, что вел себя правильно. Знаю же, что нельзя прерывать сеанс, поэтому и заставил их ждать. Кажется, тому толстяку это не понравилось.

Никки похлопала его по плечу.

– Все хорошо, Трей. Ты поступил совершенно правильно. Ты сам в порядке? Тебе ведь нравилась Лиза.

– Я взял себя в руки, – пробормотал парнишка, – но до сих пор в шоке.

– Как и я.

– Она была такой красивой.

– Да, очень.

– В такие моменты мне не хватает доктора Дугласа, – выпалил Трей. – Понимаете?

У Никки сжалось сердце. Губы дрогнули.

– Ой, зря я это сказал! Простите!

– Не извиняйся. Ты скучаешь по нему, и это нормально. Я тоже скучаю. Имя моего мужа вовсе не под запретом. Это не табу.

Позже, когда Трей уехал домой, Никки еще долго сидела в кабинете, и она думала о Дугласе, представляла, как бы он отнесся к смерти Лизы, что бы сказал на это. Потом размышляла о самой Лизе, о сердитом копе, который назвал Лизу шлюхой.

Никки не осуждала толстяка за гнев. После смерти мужа она и сама очень долго жила во власти гнева и знала, как трудно контролировать эту эмоцию.

Никки достала из кармана визитку детектива Гудмана. Того, что играл роль хорошего копа.

Лу Гудман.

«Лу». Ну и ну…

Внезапно Никки стало любопытно, увидятся ли они снова.

Глава 6

Медицинский эксперт Дженни Фойл расстегнула молнию пластикового пакета и повернулась к детективам. Ей было не меньше пятидесяти, но лишенное привлекательности лицо казалось угловатым, как у подростка, и стрижку она носила мальчишескую – боб, который, правда, в силу возраста окрасился в оттенок «соль с перцем». Косметикой она не пользовалась.

– То есть одна из этих ран оказалась смертельной? – уточнил Мик Джонсон, глядя на мертвое тело Лизы Флэннаган.

– Та, что была нанесена в сердце, – подтвердила Дженни. Она считалась опытным экспертом, а ее отчеты порой потрясали воображение детальностью. – Остальные были поверхностными. Их наносили для того, чтобы причинить боль, но не убить.

Лу Гудман нахмурился.

– Восемьдесят восемь несмертельных ранений?

Дженни кивнула.

– Так и есть.

Большинство людей предпочитали общаться с Лу, настолько раздражительным нравом обладал его напарник. Гудман слыл обаяшкой, тогда как Джонсон всегда был чем-то недоволен и не скрывал своих эмоций. Джонсона недолюбливали все, кроме Дженни Фойл. Лу Гудман казался ей скучным занудой. Видимо, брали свое ирландские корни мисс Фойл – мягкие, понимающие мужчины казались ей слабаками. То ли дело Джонсон! Да, не красавец, да и выглядит потрепанным в своих застиранных рубашках, зато его грубоватый юмор и хамоватые манеры говорили о том, что перед вами настоящий мужик. А «настоящий мужик» и «политкорректность» – понятия несовместимые.

Одним словом, Дженни любила, когда Мик заходил в лабораторию.

– Значит, ее пытали? – спросил Джонсон. – Ты об этом?

– Именно. Над ней измывались, и довольно долго. Давали отползти, вселив надежду, а потом все начиналось снова. Ребята, Лизу Флэннаган зверски мучили. Зверски.

В повисшей тишине Дженни с жужжащим звуком застегнула молнию пакета, скрыв изувеченное тело, по которому едва можно было понять, мужчина это или женщина.

Первым заговорил Гудман:

– Аримо…

– Продолжительность пыток и время смерти установлены?

На этот раз тайное слово пригвоздило его к месту.

– Да. Между первым ударом и последним, ставшим для мисс Флэннаган смертельным, прошло несколько часов. Не стану вдаваться в детали, но уровень потери крови и рубцевание порезов говорят о том, что денек у девушки выдался чудовищный, – между делом сказала Дженни.

– Следов сексуального насилия нет?

Взгляд Ишио начал блуждать, будто следя за невидимой, неуловимой мошкой. Черной мошкой посреди проливного дождя. Мошкой-воспоминанием.