Эта хитро расставленная ловушка может привести в итоге к продаже моей почки на черном рынке…


– Я бы вряд ли назвал четыре миллиона безумием. Мы заплатили два десять лет назад, – объяснил я.

– Два миллиона за Тоуд-Холл? – сказала миссис Грейтвайт, допивая остатки моего «Джим Бима». – Да вы, должно быть, накурились. – Наконец-то поняв, после стольких лет, что же все-таки двигало действиями Джека Потрошителя, я сбросил стоимость до трех миллионов и был воодушевлен тем фактом, что все же получил несколько запросов. Один от русской пары, которая подумал, что цена была триста долларов, и один от джентльмена, который работал в цирке братьев Ринглинг и, как мне многозначительно намекнули, никогда не пройдет комиссию. Тем временем миссис Барракудник сказала, что образовался внезапный всплеск интереса к таунхаусу, и одна знаменитость собиралась сделать предложение.

– Только что была сделана заявка на дом, который вы хотите. Джош Эйрхед[25], актер, хочет его. Ходят слухи, он рассматривает концепцию женитьбы на Дженнифер Моупед. Если вы действительно серьезно настроены насчет этого покупки, – Барракудник садистски захихикала, – я бы перебила его ставку.

– Но мы еще не избавились от нашей квартиры, – я взвизгнул, как Мадам Баттерфляй.

– Возьмите быстрый займ, – сказала агент по недвижимости с улыбкой, знакомой Фаусту. – У меня есть связи в кредитной организации. Достаточные для того, чтобы вы получили деньги, пока не избавитесь от своей обузы.

– Обуза? Быстрый займ? Если бы мы только могли получить два с половиной за квартиру, – унижался я.

– Или хотя бы столько, сколько мы заплатили изначально, – сказала жена, останавливая себя от предложения пожертвовать квартиру городу в качестве родильного дома и получить налоговый вычет. С миссионерской жертвенностью мистер Вигориш[26] из кредитной компании «Разбойное нападение» вынул шприц из моей руки и протер артерию спиртовым тампоном.

– Прижмите, – сказал он, – чтобы не образовалась гематома. Я забрал не больше нескольких пинт – по счету.

– Девятнадцать процентов – не многовато ли? – пробормотал я. – Особенно с нынешней экономикой.

– Эй, кредиторы из Джерси берут двадцать пять, и они разобьют тебе коленные чашечки, если опоздаешь с бабками. Мы всего лишь забираем свои гарантии. – Довольный тем, что я провернул непростую сделку, и гордый своим категоричным отказом оставить одного из детей в качестве залога за наличные деньги, я подписал соглашение, пока Вигориш хищно смотрел на меня, как на барашка в твиде от Ральфа Лорена.

– Теперь у нас два дома, – проблеял я своей жене, выуживая капсулу с цианидом, которую мне дал мой бухгалтер на случай, если дела примут именно такой оборот.

– Уверена, мы сможем избавиться от этой ловушки, – успокаивала меня мисс Мако. – Возможно, понадобится еще одно снижение цены, и, скорее всего, вам придется добавить мебель в цену дома. – Представляя банкротство, наши золотые годы, которые придется прожить в картонных коробках, я снова и снова снижал стоимость. Тем временем придирчивые нытики маршировали по нашему дому, оценивая каждую паркетную доску и плинтус, прежде чем бесследно исчезнуть в различных версиях восьми миллионов историй обнаженного города[27]. И вот однажды, когда я интересовался в ломбарде, сколько можно выручить за мой кардиостимулятор, два наших плотоядных риелтора притащили одного элегантного субъекта лет пятидесяти. Нестор Фастбэк обладал предпринимательской энергичностью Майкла Тодда[28] и европейской привлекательностью Сесара Ромеро[29]. Его заинтересованность в нашей квартире не вызывала сомнений, так как он несколько раз возвращался со своими архитекторами и дизайнером. Я мог слышать, как они совещаются, обсуждая демонтаж стен, установку ванных комнат, спортивного зала, винного погреба. Время от времени они поглядывали на меня, и однажды я услышал, как Фастбэк прошептал: «Невероятно, как живут некоторые люди. Какие объекты изучения для Маргарет Мид[30]. Естественно, прежде чем просить рабочих к чему-то притронуться, я заплачу за полную дезинфекцию». Поскольку платежеспособность – лучшая черта храбрости, я позволил этой фразе проскочить, а не уничтожил троицу свои ядовитым жалом. В конце концов, Фастбэк был богат, с безупречной репутацией и уважаемый. Проще говоря, идеальный жилец. Члены совета нашего кооператива, которые обычно отсеивают претендентов с состраданием доктора Менгеле, при всем желании не смогли бы найти недостатков у этого человека, и он, вполне возможно, даже мог быть членом общества «Череп и кости», как и наш новый президент совета жильцов мистер Л. Л. Бинбэг. Остальные члены совета, обычно суровые якобиты, уж точно разомлеют под очарованием Фастбэка. Миссис Вестнайл из квартиры 10А, Атилла Вайнериб, живущая в пентхаусе, Сэм Преследующая Лошадь, наш местный Коренной Американец – все они с удовольствием примут такого соседа, как Фастбэк, чей инвестиционный портфель был битком набит «Голубыми фишками» и чьи рукописные рекомендации включали в себя заметки от Билла Гейтса и Кофи Аннана. Могу предположить, что более проницательные личности, чем Мако и Грейтвайт, заметили бы рекомендацию, гласившую: «Нестор Фастбэк – свой парень, который не пьет, не играет в кости и не гуляет с распутными девками». Подписано, Рейнгольд Нибур[31]. Но, увы, мечты о больших комиссионных нарушили ясность их сознания… Интервью в квартире Харви Нектара, как мне объяснили, было уникальным. Началось все, по всей видимости, хорошо. Фастбэк понял, что не разрешалось держать животных, и поклялся не проводить шумных вечеринок, предпочитая жить по-монашески, из домашнего персонала только одна уборщица, Эдема. Герман Бореалис из квартиры 5D подшучивал над Фастбэком с напускной строгостью по поводу Йельского университета, поскольку Бореалис был сам из Гарварда, но по счастливой случайности оказалось, что они оба носили нижнее белье фирмы Zimmerli. Дела уже подходили к завершению на высокой ноте, когда из коридора донесся громкий шум.


Платежеспособность – лучшая черта храбрости.


«Открывайте, это ФБР!» – прогремел голос, когда таран снес дверь с петель. Фастбэк замер, когда отряд федеральных агентов ворвался внутрь. «Вот он! Взять его! – прокричал сотрудник в бронежилете. – И будьте осторожны, его разыскивают за вооруженное ограбление». Фастбэк перепрыгнул через пианино, врезался в Сэма Преследующего Лошадь, сместив прядь волос Арапахо[32].

Правда это или нет, но говорят, что во время захвата раздались выстрелы и пара шальных пуль со свистом попала в портрет жены Харви Нектара в роли богини Геры. Только спустя шесть месяцев я продал свою квартиру семье Квакеров за сумму, которая почти покрыла проценты по быстрому займу и спасла меня от желания сброситься с моста.



Крылышки баффало, не хотите ли выйти вечерком?

Мало кто сможет вспомнить, кто такой Эрнест Хармон Хикс, но в двадцатые годы его еженедельная рубрика в «Трибуне» могла потягаться с великим Робертом Рипли[33] в сборе и иллюстрировании «шведского стола» странностей жизни. Как ни странно, ежедневное выступление Хикса могло порадовать читателя такими непременными курьезами, как, например, «Людовик XIV не принимал ванны до семидесяти лет». В то же время «Хотите верьте, хотите нет!» Рипли могли обогатить нашу картину мира такими ценными экземплярами, как «В Техасе выпал град, внутри которого оказался карп». Эти двое вечно соперничали в гонке за большими деньгами и популярностью, и, будь они живы сегодня, с ними могли бы посоревноваться только восхитительные причудливые статейки, которые периодически появляются в The Huffington Post. На один из таких фрагментов я наткнулся в своем телефоне, пока ждал, когда шеф-повар ресторана на Бродвее уберет все следы муки с моего мясного рулета перед подачей. Начинался текст с такого заголовка: «Группа, состоящая из кур, кудахтельно крутая». Затем шло описание музыкальной группы под названием «Звезды курятника», которые выклевывали мелодии на синтезаторе. Владелец фермы, где музицировали эти пернатые хипстеры, говорил репортеру о том, что хотел придумать для своего выводка какое-то занятие. «Люди, которые держат кур, особенно зимой, – объяснил он, – ищут, чем бы птиц развлечь и не дать им заскучать». Мысль о сарае, наполненном наседками, слоняющимися без дела и страдающими от тоски, затронула меня до глубины души. И в этот момент я вспомнил Харви Гроссвайнера, у которого есть история. Отойду в сторону, пусть он сам расскажет ее ipissima verba[34].


Непостоянство – суть жизни настоящего лицедея.


Сегодня мне позвонил мой агент Тоби Мант из «Союза тунеядцев», который с помощью комплиментов о моей гениальности пытался смягчить удар от того факта, что я не получил главную роль в фильме с Кейт Бланшетт под названием «Склеп в Парме»[35]. «И это никак не связано с твоей шепелявостью, – уверял меня Мант, – хотя, как твой представитель, я обиделся на сравнение с Котом Сильвестром[36]. Хорошие новости в том, что ты понравился британскому режиссеру Роялу Уоттлесу, и если он когда-то раздобудет необходимые средства на ремейк «Зверя с пятью пальцами», то он будет искренне заинтересован в твоих конечностях. Ладно, паренек, мне пора бежать. Должен быть у Дэйви Геффенса. Он переделывает свой шкаф и хочет знать, нужны ли мне картины Эль Греко, иначе он их выбросит. Чао». С этими словами он повесил трубку, оставив меня подсчитывать, сколько именно дней человек моего роста и веса сможет питаться сырными чипсами и водой из-под крана, прежде чем исчезнет с лица земли.

Непостоянство – суть жизни настоящего лицедея, и, хотя моя роль Вафли в «Дяде Ване» в прошлом месяце удостоилось приятного упоминания в журнале любителей сигар Aficionado, никто не ломился ко мне в дверь с предложениями. Конечно, еще десятки лет назад, когда я отдал предпочтение музам, а не тихой работенке в отцовском грузовике в службе по уничтожению тараканов, я понял, что жизнь, зависящая от прослушиваний, скорее всего, иногда будет голодной. Именно поэтому, когда несколько недель спустя зазвонил телефон и я услышал, что голос агента Манта, обычно полный отчаяния, звучит с оптимизмом, мое сердце заколотилось.

– Наконец-то хорошие новости, – защебетал он в трубку.

– Только не говори мне, что пришел ответ от Спилберга, – предположил я, скрестив пальцы.

– Нет, Стивен все еще собирается в свой годовой отпуск за границей, чтобы консультировать парламент Израиля, – сказал он.

– Тогда что? Тот вульгарный мюзикл Дермота Кратчли получил зеленый свет?

– Нет, нет, ничего подобного. По сути, позвонил какой-то торгаш в поисках разносторонне одаренного человека для конкретного проекта. Он хотел кого-то похожего на Хью Джекмана, только более красивого и привлекательного.

– Что это за проект? – спросил я. – Фильм? Театральная постановка? Мне бы не хотелось надолго застревать в телесериале. Разве что в том мини-проекте на HBO об Эйнштейне, который провел год с группой Бэйси.

– Я не совсем уверен, в чем заключается суть, – сказал Мант. – Вообще, у меня не было времени расспросить его о деталях с глазу на глаз. Помню только, что он упоминал что-то насчет куриц.

– Куриц? – просвистел я в ответ.

– Я не могу сейчас говорить. Я опаздываю на ланч с Мерил. Она заинтригована предложением сыграть Арафата. В любом случае сходи на встречу, паренек, и ты сразу все узнаешь.

Несмотря на небольшое напряжение в области левой лопатки, которое в прошлом сигнализировало о приближении нервного срыва, на следующее утро я обнаружил себя на пути к птицеферме, которая находилась в добрых трех часах езды от Родео-драйв. Владелец, Аль Капон, мелкий яичный барон, чье состояние росло и уменьшалось с каждым новым исследованием холестерина, протянул мне свою пухлую руку и выпустил дым от сигары в мою сторону.

– Значит, вы и есть Гроссвайнер, – сказал он, осматривая меня с ног до головы.

– С утра вроде был он, – ответил я добродушно в попытке растопить между нами лед и смягчить его кислую физиономию, но, судя по всему, мое замечание пролетело мимо, как баллистическая ракета «Скад».

– Это не вас я видел по телевизору, продающего терки для моркови? – спросил он, продолжая допрашивать меня, как декабриста в царской полиции.

– Моя жизнь – комедия и трагедия, – с энтузиазмом произнес я, чувствуя, как он играет в кошки-мышки и притворяется, что не знает о моих заслугах, чтобы поставить себя в более сильную переговорную позицию. – Будучи непревзойденным актером, я играл Шекспира и греческие трагедии, Пинтера, конечно же. Я – человек-оркестр. Поговаривают, что я могу хорошо петь, и хоть я и не Фред Астер, но могу исполнить веселую чечетку. Учился в актерской студии. И я провел кучу вечеринок на бар-мицву, когда нужно было оплачивать аренду квартиры. К тому же я могу исполнить моноспектакль по пьесам Ноэла Кауарда.

– Итак, курицы, – сказал он. – Вы ладите с курицами?

– Да, мой агент, Тоби Мант, упоминал что-то насчет них. Он был не совсем уверен по поводу контекста.

– Мне нужен тот, кто будет развлекать куриц, – сказал Капон.

– Ага, ага, – закивал я. – И под развлечением вы имеете в виду…

– Видите ли, обычный человек не понимает, что курицы довольно легко начинают скучать. Особенно в зимние месяцы.

– Я-я сам не знал этого факта, – сказал я, запинаясь.

– Им необходимо отвлекаться, иначе они не будут нести яйца, а яйца – причина, по которой я вожу «Ламборгини». В общем, мне нужен тот, кто будет их веселить. Чтобы эти несушки продолжали чеканить драгоценные яйца. За все про все пятьсот сотен в неделю. Ты в деле, дубина?


Я – человек-оркестр. Поговаривают, что я могу хорошо петь, и хоть я и не Фред Астер, но могу исполнить веселую чечетку.


В классическом нуарном фильме «Аллея кошмаров» Стэнтон Карлайл в конечном счете настолько низко опускается, что становится цирковым фриком, который во время представлений поедает живых цыплят. Не хочу сказать, что мой случай был настолько же жутким, но я убедил себя, что это не так позорно, как моя первая работа в качестве закадрового голоса в кукольной постановке пьесы «Шестеро, которые проходят мимо, пока варится чечевица». На следующий день я собрал кое-какой реквизит и поехал к назначенному скотному двору. Там я оказался лицом к лицу с беспорядочной публикой, состоящей из измученных петухов и куриц, жаждущих, по всей видимости, развлечения. Виандоты, леггорны, род-айленды и джерсийские гиганты[37] бесцельно расхаживали взад-вперед, пытаясь справиться с экзистенциальной тоской. Не теряя времени зря, я начал с исполнения Put On A Happy Face из фильма «Пока, пташка»[38] и перешел к энергичному приплясыванию под мелодию At Georgia Camp Meeting. Когда это попурри не смогло расшевелить пернатых, я переключил эмоциональный настрой на Sonny Boy – верный хит Джолсона[39], способный довести до слез любого. Для большего эффекта я поглаживал у себя на коленях маленького петуха, который должен был символизировать обожаемого ребенка. К сожалению, птица оказалась нервной, хлопала крыльями, вопила и сумела испортить всю трогательность момента. Чувствуя вялость аудитории, я продемонстрировал несколько изысканных карточных трюков, а затем показал фокус с левитацией Говарда Терстона, ставший знаменитым после выступления в театре «Ипподром» в Балтиморе. Тем не менее ни то, ни другое, кажется, не смогло зажечь апатичное птичье жюри. Когда мне не удалось улучшить настрой после пародии на Петера Лорре[40], исполняющего «Бармаглота» Льюиса Кэрролла, я расстроился и поймал себя на злобных шутках про мясорубку. Остроумная перебранка с моей говорящей на идише куклой-чревовещателем Ицкорхом никак не исправила положение. И я даже думаю, что, когда голова куклы полностью повернулась вокруг своей оси, это напугало некоторых самых молоденьких цыплят. У меня на лбу уже выступили капельки пота, когда я в последний раз попытался заслужить признание у нескольких кур породы плимутрок исполнением Cherokee на терменвоксе, но это оказалось так же бесполезно. И затем, когда дело уже казалось безнадежным, я вспомнил статью о фантазере, который для мотивации учил куриц играть на музыкальных инструментах, и я подумал, может ли это сработать в моем случае. Возможно, теория музыки была за пределами моих преподавательских знаний, но искусство драмы было мне вполне доступно. Если домашних птиц можно научить мелодиям на клавишных инструментах, их точно получится заставить клевать по печатной машинке. На следующий день я принес свою портативную пишущую машинку и положил на клавиши горсть кукурузных зерен. Увлеченные птицы неистово заполняли листы бумаги с усердием репортеров, пытающихся уложиться в сроки. Сначала, конечно, там была полная абракадабра, но по прошествии нескольких дней они приноровились, и я заметил большее внимание к сюжету и героям, и именно так родился «Курятник на Бродвее». Продолжение истории и сами знаете: сделка с «Уорнер Бразерс», четыре «Золотых глобуса» и моя, удостоившаяся «Оскара», роль Джаспера Уинса – бунтаря, который бросает работу нейрохирурга, чтобы стать специалистом по проверке яиц. Я недавно слышал, что те же самые пернатые авторы работают над сиквелом – мюзиклом в коллаборации с обитателями другого курятника, которые, по слухам, сочинили отличный саундтрек на клавишных. Если бы только Рипли был жив и увидел, как они клюют…



Настоящее воплощение божества, пожалуйста, встаньте

Я полагаю, что боги в человеческом обличье время от времени вполне могли заглядывать на этот голубой шар, но сильно сомневаюсь, что хоть кто-то из них разъезжал по Родео-драйв в «Форде Тандерберд» с размахом и внешностью Уоррена Битти. Читая «Звезду», его новую биографию, написанную Питером Бискиндом[41], не можешь не поразиться ошеломляющим достижениям актера. Подумайте только обо всех фильмах, кассовых сборах, рецензиях, «Оскарах», о бесчисленных номинациях, сыпавшихся, как из рога изобилия, на этого ненасытного чтеца и знатока тонкостей маркетинга. Он виртуозно играл на фортепиано, был подкован в вопросах политики, красив, как Адонис, обожаем самыми разными людьми, которые верили, что его место не только на экране, но и в Овальном кабинете. Более впечатляющими, чем послужной список из Голливуда, которому позавидовал бы Орсон Уэллс, были только легендарные любовные подвиги звезды. Здесь рассказывается о бесконечных романах с женщинами всех мастей и положений: от актрис до моделей, от девушек, работающих в гардеробе, до первых леди. Кажется, что бесконечные толпы красоток мечтали броситься в любовный омут с этим постельным виртуозом. «Сколько у него было женщин? – спрашивает автор. – Проще сосчитать количество звезд на небе… Битти говорил, что не может уснуть ночью, не занявшись сексом. Это было частью его рутины, как чистка зубов… С учетом периодов, когда он был с одной и той же женщиной, более или менее мы можем говорить примерно о 12 775 женщинах». Как человек, который молится о том, чтобы достичь хотя бы двузначных цифр, когда дело касается постельных дел (да и то эти завоевания невозможны без помощи гипноза), я не мог не подумать о подобных расчетах у одной девушки, неизбежно попавшей в Книгу рекордов Гиннесса. Но позволим ей говорить самой за себя.

Ну и утро. Мне пришлось принять два валиума, чтобы утихомирить монархов, бархатниц и мотыльков-павлиноглазок, которые использовали мой живот для отработки воздушных маневров. Мое первое настоящее задание в качестве репортера – и сразу такая фантастическая удача. Зачем самый харизматичный актер Голливуда, Болт Апрайт, который избегает всеобщего внимания, словно Говард Хьюз, станет давать интервью никому неизвестной девятнадцатилетней блондинке с волосами до плеч, длинными загорелыми ногами, скулами времен династии Минг, отличными формами и неправильным прикусом, который сеет хаос в толпах носителей Y-хромосомы? Если этот Казанова Солнечного пояса[42] собирается ухлестывать за мной, как за бесчисленным количеством оприходованных им несчастных краснеющих девиц, сраженных известностью, ему придется еще раз хорошенько подумать. Серьезная журналистика – моя жизненная цель, и, честно говоря, я бы предпочла встретиться один на один с Джо Байденом или Далай-ламой, но только эти напыщенные рожи не ответили на мои письма. В то время как Болт, случайно заметивший меня в выпуске журнала Playboy в прошлом месяце в обнаженной съемке самых красивых студенток факультета журналистики Колумбийского университета, не только ответил, но и полил духами свое письмо. Чтобы быть уверенной в том, что его либидо промышленных масштабов не натолкнет его на неправильные мысли, я оделась с осторожной консервативностью: не способная спровоцировать микроюбка, черные чулки в сеточку и обтягивающая, но элегантная, прозрачная блузка.

Нанося на свои губы, довольно полные и чувственные, осторожный намек на темно-рубиновую помаду, я чувствовала себя достаточно серой мышкой, чтобы отсечь любые поползновения, которые Мистер Тестостерон мог бы предпринять в мою сторону. Вся эта суета вызвала некоторые опасения у моего жениха, но Хэмиш знает, что здесь не о чем волноваться. Несмотря на то что ни один мужчина, даже такой грызун, как он, не способен соревноваться с величайшим жеребцом Фабрики грез.


Чтобы быть уверенной в том, что его либидо промышленных масштабов не натолкнет его на неправильные мысли, я оделась с осторожной консервативностью.


Я подъехала к дому Болта в Бель-Эйр, довольно скромному по местным меркам, построенному по проекту Парфенона, с несколькими архитектурными завитушками, заимствованными из Нотр-Дама и Сиднейского оперного театра. Болт, не только актер, но и писатель, режиссер и продюсер, только что с триумфом выпустил свой новый фильм, «Реквием по Шнорреру». У него есть полная творческая свобода, и его окрестили кинематографическим гением как Variety, так и «Журнал Птицевода». Один голливудский магнат сказал: «Если этот парень захочет сжечь студию, я дам ему спички». Как ни странно, когда он попытался это сделать, они вызвали охрану.

Паркуясь, я заметила несколько юных старлеток, выходящих из парадной двери: они хихикали, их лица светились от удовлетворения. «Я все еще дрожу, – сказала брюнетка. – Он страстно занимался со мной любовью, в то же время аккомпанируя себе на пианино».

– Все, что я знаю, – это то, что я пришла рано, – сказала рыжеволосая девушка. – Мне выдали номер, и я ждала своей очереди. А когда меня вызвали, мы занимались сексом снова, и снова, и снова. Следующее, что я помню, – это как очнулась в комнате отдыха и медсестра напоила меня чаем.

Я позвонила в звонок, и изящный китайский слуга в белом пиджаке по имени Хок Той впустил меня внутрь. Мебель в доме была сделана из мужественных темных пород дерева, на стенах логова – фотографии обожаемых женщин с автографами. Актрисы и модели висели на уровне глаз, сверху – дамы из Конгресса, телеведущие и портрет Голды Меир на ковре из медвежьей шкуры. Нижний ряд зарезервирован для стоматологов, стюардесс и группы женщин из лепрозория с влажными благодарными глазами. Там также были и безделушки, например, пара золотых наручников на кофейном столике – сувенир от Маргарет Тэтчер. Я выяснила, что самой большой гордостью в коллекции звезды были часы «Ролекс» с гравировкой, подаренные матерью Терезой на День святого Валентина.

Осматриваясь, я внезапно почувствовала, как пылающий взгляд изучает мою анатомию, и, повернувшись, увидела, как самый кассовый актер Америки оценивает мои округлые формы.

– Отличные буфера, – сказал он, его взгляд плавно перешел на мои ноги. – Видно, что ты тренируешься. Могу я заинтересовать тебя небольшим аперитивом? Смочить кубики пресса? – Он был великолепен. Легко понять, почему его гример и парикмахер стали лауреатами премии имени Ирвинга Тальберга[43]. – Вибрации, которые я улавливаю от этого оттенка «Ревлон» и тонкого намека на «Анаис» на тебе, говорят мне о том, что из напитков ты выберешь водку-мартини с долькой лимона. Скажи, если я угадал, – попросил он.

– Но как вы узнали, что я схожу с ума именно от этого сочетания? – спросила я, когда примитивное чувство возбуждения зародилось в основании моего мозга.

– Будем считать это интуицией, – ответил он. – Будем считать, что я могу чувствовать самые глубинные женские желания. Поэтому знаю, что твое любимое стихотворение – это Recuerdo, любимый художник – Караваджо, а любимая песня – Goofus.

– В Variety писали правду, – сказала я. – Вы действительно похожи на молодого Алена Делона.

– Только потому, что я недавно оправился от желудочного гриппа, – сказал он, вручая мне мою водку.

– На самом деле я моделировал свою внешность по образцу «Давида» Микеланджело.


Все изменилось в день, когда меня осенило, что я могу нанять того, кто будет обниматься вместо меня.


Когда кто-то позвонил, я смогла уловить достаточно из разговора, чтобы понять, что это был один из политических дружков Болта. Звезда, чья проницательность и дальновидность не ограничивалась только созданием пластмассовых шедевров; он также был известен как искусный кукловод, стоящий за спинами некоторых высокопоставленных государственных служащих. Сейчас некоторые ключевые фигуры демократической партии, проверяющие женщину на позицию в Министерстве юстиции, позвонили, чтобы уточнить у Болта, говорит ли она правду насчет расположения своей точки G.

– Мне понравилось ваше исполнение роли Макбета в кино, – сказала я, когда он повесил трубку. – Вы уладили вопросы с Гильдией по поводу участия в написании сценария?

– Терстон Лэмпхед, мой адвокат, работал над этим со всякими придирчивыми микробами из Стратфорда-на-Эйвоне, – ответил он. – В конце концов договорились на соавторство. – Осушая второй бокал, я достала свой блокнот и ручку и поправила пояс для подвязок, надеясь, что он этого не заметит.

– Перейду сразу к делу, – сказала я. – Как вам удается быть настолько продуктивным в творческом плане и при этом находить время на то, чтобы оказаться в постели с таким количеством женщин?

– Поначалу было сложно, – признался он. – Это был не столько сам секс, нарушавший мое расписание. Скорее все, что после, – посткоитальная сигарета и разговоры в постели. Все изменилось в день, когда меня осенило, что я могу нанять того, кто будет обниматься вместо меня. Отсутствие необходимости слушать всю эту сентиментальную чушь про дрожь земли, освободило время для работы над сценариями и развития новых прорывных идей.

В этот момент вошел Хок Той и объявил, что прибыл автобус из Сиэтла с группой молодых домохозяек из пригорода, победительниц конкурса, по всей видимости. «Проводи их наверх, – сказал ему Болт. – Скажи им снять всю свою одежду и вручи каждой одноразовый больничный халат. Скажи им, чтобы завязали его спереди. Я скоро поднимусь».

– И чем обусловлено ваше непомерное сексуальное влечение? – спросила я. – Я имею в виду, больше двенадцати тысяч женщин. Иногда по несколько в день.

– По сути, я делаю это для того, чтобы предотвратить кариес, – сказал он мне. – Это как воспользоваться зубной нитью. Много лет назад я заметил, что если ложусь спать, не занявшись сексом, начинаю замечать некоторое разрушение по краю десен.

– Должно быть, вы невероятный постельных дел мастер, – продолжала я, пытаясь хотя бы на наносекунду представить, каково было бы заняться любовью с комбинацией Хитклиффа и Секретариата[44].

– Узнай сама, – сказал он, беря меня в свои руки, подав сигнал войти ансамблю мариачи[45].

– У меня есть жених, – запротестовала я.

– Да, но может ли твой жених так? – сказал он, исполнив идеальное сальто назад, приземляясь на ноги с ухмылкой.

– По правде говоря, у нас с Хэмишем есть договоренность, – прошептала я. – Я могу спать, с кем пожелаю, а он взамен может держать пульт от телевизора.

В следующий момент он прижался своими губами к моим, и трусы с меня были удалены моментально. После этого все было как в тумане. Могу вспомнить, что кто-то – Болт или его ассистент – покусывали меня за ухо. Позже я узнала, что, в придачу к помощнику для объятий, актер использовал мальчика на разогреве, чтобы ему не приходилось растрачивать драгоценные минуты на прелюдию. Я помню, как была заключена в объятия Болта, пока он опустошал меня, и в первый раз в жизни во время секса я действительно видела фейерверки. Хэмиш звонил мне на телефон, пока я занималась любовью. Я солгала и сказала, что работаю, но когда он спросил: «Я слышу фейерверки, ты что, в Чайна-тауне?» – каким-то образом я поняла, что он догадался. После нашего занятия любовью Болт сказал мне, каким особенным для него был этот опыт и что из всех женщин я была единственной, которая ему не безразлична. Затем меня вежливо попросили сесть в кресло у открытого окна, пока он нажимал что-то под названием «Кнопка от кресла-катапульты». Я довольно быстро покинула помещение, но перед этим в качестве сувенира мне вручили стеклянный шарик, на который кто-то нанес достаточно романтичную гравировку с цифрой 12,989.



Нос к носу с Рембрандтом


[цитата]
ДЖАСТИН АРТИСТИЧНЫЙ КОНЬ ПРИВЛЕКАЕТ МЕЖДУНАРОДНОЕ ВНИМАНИЕ
Согласно BDRB, владеющее кистью животное использует свой большой, лошадиных размеров рот для создания абстрактных и импрессионистских картин, которые продаются по цене от $2,500.
Huffington Post
[цитата]


Все началось после персонального шоу Пануфника в районе мясокомбинатов в прошлом году. Но сначала позвольте мне представиться. Я – Урбан Спрол, владелец Галереи Спрола. Моя специальность – рисковать и сканировать пространство в поисках новых гениев. И хотя никто из художников, которых я поддерживал в прошлом году, пока так и не проявил себя в качестве нового Поллока или Ротко нынешнего поколения, я смог с помощью комбинации продуманных голодовок и посещения прачечной удержаться на плаву. Как оказалось, рецензии на работы Ирвинга Пануфника, художника, обладающего, на мой взгляд, безупречным видением, добавили к нашей репутации намного меньше, чем я ожидал. И с первого дня стало понятно, что продажи падают на глазах. Хотелось думать, что среди многочисленных критиков и знатоков культуры, освещавших выставку, хотя бы у одного найдется термин помимо слова «шлак». Однако больше всего меня задело предложение одного из этих писак, который заявил, что работы Пануфника будут более привлекательны, если повесить их лицом к стене. Конечно же, я заверил художника в том, что моя вера в его талант непоколебима и галерея поддержит его. Хотя реалии рынка диктовали нам, что нужно срезать его полотна и продать их деревянные рамы. Потрясенный этим последним покушением на мое эстетическое суждение, а также столкнувшись с необходимостью отбиваться от варварского нашествия кредиторов, я решил, что день-два вдали от напряжения и лицемерия мира искусства помогут восстановить мою уверенность и снизят желание узнать, на что похожи ощущения от прикосновения к железнодорожным проводам.

Так и было решено: в субботу я отправился на машине в гостиницу в Пенсильвании, которая обещала спокойствие, хорошую еду и, возможно, даже приятное наблюдение за птицами. И хотя путешествие начиналось под ясным небом, через некоторое время я взглянул наверх и заметил сгущающиеся грозовые облака, а затем начался мелкий дождь, который вынудил меня остановиться у фермерского дома и спросить дорогу. Мой GPS, точный, как спекулянт на ипподроме, сбил меня с курса, и вместо того, чтобы ехать в направлении округа Бакс, я приближался к Ниагарскому водопаду.

Фермер, чудак по имени МакФетиш, был очень дружелюбным и пригласил меня на чашку какой-то горячей мути. Деревенский – думаю, такое определение больше всего подходило его домику. И все же, несмотря на очаг, оловянную посуду и рукодельные вышивки, я не мог не заметить поразительных картин, бессистемно разбросанных по углам. Там были пейзажи с угрюмыми аллеями, убегающие с холста, и натюрморт с яблоками размером с пушечное ядро в вазе для фруктов. Изображенные акробаты и танцоры балета были полны энергии, я ахнул от самобытности резвящихся нимф и сатиров, и все это выполнено виртуозными мазками кисти колориста, ничуть не уступающего Миро. Ошеломленный, я спросил, кто этот художник, поскольку уже много лет не видел столь впечатляющих работ. МакФетиш сказал: «О, это работы Уолдо».

– Уолдо? Какой Уолдо? – спросил я. – Как его фамилия?

– Нет у него фамилии, – хихикнул он и, поднявшись из своего кресла-качалки, отвел меня к сараю, где стояла старая кривая ломовая лошадь, которая жевала сено. – А вот и маэстро, – прохрипел МакФетиш, указывая на животное.

– В смысле? – спросил я. – Вы хотите сказать, что он нарисовал картины?

– Не могу заставить его работать. Проводит все свое чертово время, ковыряясь в красках.

Когда я отказался поверить в то, что лошадь нарисовала эти картины, особенно портрет Дианы Врилэнд, МакФетиш положил на землю чистый холст, дал Уолдо кисть, которую зверь зажал в зубах, и, заржав, начал рисовать одно из самых пронзительных изображений распятия Христа, что мне доводилось видеть.

МакФетиш, деревенщина удивительной простоты, был совершенно не осведомлен о том, чем владел, и был лишь безумно рад сгрузить Уолдо и всю коллекцию его картин за ничтожные шесть сотен волшебных бобов, и это с учетом лучших работ, написанных лошадью в ее «голубой» период.

Мчась обратно в Нью-Йорк в состоянии эйфории, я планировал взять Уолдо и подготовить его к персональной выставке. Единственная неприятность заключалась в том, что художник на четырех ногах и с хвостом мог снизить ценность всего феномена до простой новости, значительно уменьшив рыночную стоимость. В неистовстве я поспешно придумал фальшивое имя гения, которого окрестил Фра Липпо Фенстербло, и размашисто подписал каждое полотно. Теперь все, что мне нужно было сделать, – это открыть двери галереи, отступить назад и продавать товар. Что ж, это был успех! По всей Грейт-Джонс-стрит стоял гул, и кто заглянул в Галерею Спрола? Всего лишь глава голливудской студии Харви Нагила. Нагила был квадриллионером благодаря своему оскароносному фильму «Голые студентки-зомби с Плутона». Он недавно приобрел старое поместье Джека Уорнера в Холмби-Хиллз и переделывал его, превращая бывшие помещения для рабов в теннисный корт, а также декорируя особняк в смеси стилей Людовика XVI и кроманьонцев. В попытке обозначить свою принадлежность к высшему классу, Нагила хотел начать коллекционировать предметы искусства и купил шесть картин Фра Липпо, сделав художника самым горячим трендом среди знатоков Голливуда. Каждый коллекционер от Малибу до Беверли-Хиллз приобрел полотно, и это вызвало у всех бурное желание познакомиться с гением, посетить его студию, возможно, даже заказать портрет. Не говоря уже о семизначной сумме, предложенной за то, чтобы художник приехал в Голливуд и был консультантом у одной известной звезды, собиравшейся играть Тинторетто[46] в предстоящем фильме «Тинторетто встречает Человека-Волка»[47]. Поначалу я прикрывался тем, что говорил, будто Фенстербло – эксцентричный одиночка, но шло время, ни одно из моих оправданий не могло быть проверено, и начали распространяться слухи о том, что, возможно, все не настолько кошерно, как кажется. Когда Роуз Банши, одна из этих вечно все вынюхивающих сплетниц из голливудских таблоидов, разнесла новость о том, что в Нью-Йорке кто-то видел ресторанный счет художника и что непомерная сумма была потрачена на сено, я запаниковал. Я позвонил моему адвокату, Нолану Контендере[48]; он заверил меня, что в случае дела о мошенничестве финансовая ответственность может быть достаточно суровой, но тюремный срок не превысит пяти лет. К моменту, когда я уже приступил к поеданию горстей «Ксанакса» для кулинарного разнообразия, меня осенило: Моррис Престопник, мой знакомый безработный актер, который сейчас промышлял тем, что дергал пивные краны в баре «Регургитос» в Квинсе, может стать моей волшебной пилюлей. Карьера Престопника столкнулась с препятствиями, когда критики сравнили его Гамлета с Элмером Фаддом[49], отправив актера за утешением к небезызвестному мистеру «Джеку Дэниелсу». Поначалу он ответил, что выдавать себя за художника – ниже его достоинства, но когда узнал, что ему придется играть свою роль перед колонией тяжеловесов киноиндустрии, он увидел в этом карьерный рост, который приведет к контракту на три фильма, дому с бассейном и услугами парковщика.

Я вкратце изложил ему основную суть дела и свой план, и два дня спустя Престопник, разработавший богатую предысторию для личности вымышленного Фра, сидел возле меня в Боинге-747 на пути в Голливуд на вечеринку в его честь в райских владениях Нагила в Холмби-Хиллз.


Положил на землю чистый холст, дал Уолдо кисть, которую зверь зажал в зубах, и, заржав, начал рисовать одно из самых пронзительных изображений распятия Христа, что мне доводилось видеть.


Все начиналось довольно неплохо, хотя я вполне мог бы прожить и без выбранного актером берета и искусственной бороды в стиле ван Дейка, чтобы четко обозначить персонажа как дилетанта.

Его решение изобразить Фра Липпо косолапым озлобленным человеком с манией величия оказалось слегка чересчур для толпы кинозрителей, привыкших к актерской игре в менее пафосном стиле, и собрало несколько приподнятых бровей. Несмотря на торжественную клятву отказаться от купажированного солода, я заметил по меньшей мере пять стаканов «Джека», выкачанных Престопником втихую, чтобы унять свою дрожь. Поначалу звезды и медиамагнаты заискивали перед актером, но он компенсировал это тем, что испортил все, напыщенно расхаживая и суетясь, изображая воинственно настроенного эго-маньяка, которого он сотворил по всем заветам Станиславского. Когда несколько гостей усомнились в его правдоподобности, а звезда Дж. Кэролл Нош обвинил в том, что его акцент виляет в промежутке от венгерского до корейского, на его лбу начали проступать капли пота. Уровень алкоголя в крови Престопника внезапно изменил ход столетий эволюции, и он в ярости набросился на гостей.

– Боже мой, – взвыл он. – Что за сборище пустоголовых болванов! Это и есть голливудская элита. Простите, но я над вами хохочу.

Поначалу первые лица не поняли, верно ли они расслышали. Затем, схватив «Оскар» Нагилы с каминной полки, Престопник вызывающе проревел, что эта фальшивка не идет ни в какое сравнение с бродвейским «Тони», которого его несправедливо лишили за блистательное исполнение роли Эйсы Мучника в «Кретине, исполняющем рэгтайм».

– Вы, пустышки с западного побережья, думаете, что у вас есть вкус, не так ли? – не унимался он.

– Что ж, вас обманули, идиоты. Эти картины рисовала лошадь. Все верно, кляча, кобыла, держащая кисть в своих зубах.

После этих слов, вдова из Бель-Эйр вскочила со своего места и закричала:

– Конечно! Вот почему, когда я разворачивала купленный у него пейзаж, оттуда выпал овес!

– Все это совпадает со статьей в Entertainment Tonight! – закричал другой, – о том фермере по имени МакФетиш, которого они нашли.

– Это не искусство, а чистой воды обман, – заревел третий, – как тот петух, который играет в крестики-нолики в Чайна-тауне.

– Какая разборчивость, – насмешливо сказал один из гостей, указывая на Харви Нагила. – Какой смех вызовет эта история на следующем собрании Гильдии продюсеров. – Нагила побагровел и начал издавать такой же звук, как автомат для игры в пинбол перед тем, как загореться. Затем многие из присутствующих поняли, что точно так же обманом были вынуждены выписывать чеки, повернулись в мою сторону. Было выдвинуто предложение притащить бочку смолы и разрезать диванные подушки, чтобы собрать перья. Лишь моя творческая гениальность, которая могла соперничать не только с Лукасом Кранахом Старшим[50], но и с Дугласом Фэрбенксом[51], спасла меня; в мгновение ока я выскочил в открытое окно и перепрыгнул через живые изгороди, которые ограждали простых бедняков от лицезрения того, как сильные мира сего поглощают черную икру и «Маргариты». Оттуда я в кратчайшее время добрался до международного аэропорта Лос-Анджелеса и улетел в город, который никогда не спит.


– Что ж, вас обманули, идиоты. Эти картины рисовала лошадь. Все верно, кляча, кобыла, держащая кисть в своих зубах.


Что касается коня-маэстро, юридический консультант решил, что мне лучше отправить Уолдо на пенсию и позволить ему применять свой дар исключительно в качестве развлечения по примеру великого Уинстона Черчилля. Конечно же, я затаился до тех пор, пока тайфун судебных исков не растворится в море, и сторонюсь творчества. Хотя я заметил, что моя кошка любит игриво бегать по клавишам, и смог выудить несколько небольших сонат, которые ничуть не уступают произведениям Скрябина.



Немного пластики лица никогда не помешает


ПОЛИЦИЯ ОСТРОВА ПАСХИ СООБЩАЕТ О ТУРИСТЕ, СЛОМАВШЕМ УХО СТАТУИ
Турист из Финляндии был задержан после того, как полиция сообщила, что он отломил фрагмент камня от мочки уха одной из загадочных гигантских древних статуй. <…> Местная жительница сообщила властям, что она стала свидетельницей… того, как турист убегал с места преступления с куском статуи в руке.
New York Times, 26 марта 2008 года


Среди любителей чудес обыденно ходит молва, что Гарри Гудини однажды вечером вышел на арену «Виктори», щелкнул пальцами и заставил шесть тонн африканского толстокожего животного раствориться в воздухе. Ничуть не уступая его высококлассному фокусу-покусу, Великий Келлар беспечно стоял на сцене театра «Ипподром», когда в него в упор выпустили пулю из винтовки. Волшебник ловко поймал смертельный снаряд передними зубами, без какого-то видимого урона для организма, за исключением разве что нескольких сколов на эмали. И все же, какими бы завораживающими ни были эти эффекты, ничто так не приводит в изумление, как шокирующий номер с жонглированием, исполняемый неврастеническим гомункулом в очках в черной оправе, величественным облысением на макушке и романтическим антуражем, достойным покойного Арнольда Стэнга[52]. Да, ребята, я один среди магов могу по велению воли заставить зазвонить свой телефон.

Для исполнения этого мастерского фокуса мне всего лишь необходимо раздеться, зайти в душ, настроить воду на нужную температуру и намылить свое тело. Именно в этот момент, с неизбежностью соло на арфе в фильме братьев Маркс, мой код города и номер будут набраны человеком, будь то известные мне он или она или кто-то такой же незнакомый, как звонивший из Момбасы ассенизатор, который выпил из меня всю кровь с помощью финансовой пирамиды. И вот это произошло; шесть недель назад, учитывая все вышеизложенное, предсказуемо раздался звон старой доброй трубки, заставив меня вылезти голым и мокрым из своей стеклянной кабины и стремительно нестись к телефону в коридоре, словно Пит Роуз[53], дабы не упустить возможность какой-то роскошной финансовой прибыли или уникального эротического предложения.

– Это Джей Баттерфэт, – сказал голос на другом конце провода. – Я застал тебя в неподходящее время?

– Нет, что вы, – сказал я, узнав гнусавый голос заслуженного торгаша всея Бродвея. – Я как раз сидел возле телефона и изучал его прекрасные очертания.

– Хорошо. Позволь мне ввести тебя в курс дела. Я в Бостоне, и у меня есть ошеломляющая драма, которая, вероятнее всего, станет самым большим событием на Бродвее со времен «Смерти коммивояжера»[54]. Все, что ей нужно, – небольшая шлифовка, чтобы сгладить пару острых углов. Начинающий драматург. Один из этих чувствительных очкариков, который вопит о детоубийстве каждый раз, когда ты просишь изменить реплику. Пришлось отправить его в больницу. Не так уж просто провернуть все без его добровольного согласия. Короче, суть в том, что я очень близок к мегахиту, нужен только свежий взгляд, чтобы сделать небольшие перестановки.

– Какая была реакция после премьеры? – спросил я, чувствуя запах горящей серы, несмотря на расстояние между нами.

– В основном отзывы прессы были позитивными, – начал Баттерфэт. – Естественно, возникли некоторые придирки. У них были проблемы с сюжетом, диалогами, мизансценой, некоторый неуместный сарказм по поводу костюмов и декораций. Должен сказать, что критики были правы насчет того, что игра актеров была на высоте.

Баттерфэт был бывшим адвокатом-неудачником, который продюсировал все, от стриптиз-шоу до кукольных спектаклей. Прибыль от его бродвейских постановок состояла в основном из черных дыр, однако, несмотря на магическое превращение бесчисленных богатеньких ангелочков в наемных рабов, он периодически умудрялся так хитроумно фабриковать рекламные цитаты, что оставался на плаву.

– Послушай, – сказал я, – я предпочитаю комедию, а это звучит как территория Артура Миллера или даже Юджина О’Нила[55].

– Я полностью согласен, – сказал Баттерфэт. – Но по какой-то причине зрители не могут перестать смеяться. Мое чутье подсказывает, что если мы сохраним гибкость и будем мыслить широко, а не тщетно пытаться бодаться с Эсхилом, в конце дня можно будет собрать неплохую кассу.


Я один среди магов могу по велению воли заставить зазвонить свой телефон.


Быстро подсчитав свои потребности в калориях в сравнении с текущими финансовыми перспективами и с удивлением получив цифру, идентичную адресу тюрьмы для должников, я обнаружил, что еду на машине в Бостон. Было ясно, что шоу находилось в плачевном состоянии, и я мог диктовать свои собственные условия. И хотя не было обещано никаких первоначальных выплат, я смог выбить процент от будущей прибыли, который, как поклялся Баттерфэт, будет равноценен прибыли снабженцев индийского падишаха.

Такому опытному драматургу, как я, было нетрудно выявить структурные ошибки «Мемуаров Камбалы», однако они оказались более обширными, чем продюсер мне напел. После поднятия занавеса несся настоящий тайфун непоследовательности, сцена была битком набита бессвязными, необъяснимыми персонажами, некоторые из них с зонтиками, другие с духовыми ружьями или в жокейских куртках. Первые сцены были наполнены иррациональным поведением, в них не было ни заметных главных героев, ни сюжетных линий, они были заполнены прислугой, снова и снова звонившей по телефону и извергавшей что-то вроде бреда от передозировки транквилизаторов. По всей видимости, там намечалась какая-то важная часть о рубиновом браслете, который был проклят, и похищенных лосиных рогах. А также о банде цыган в лепрозории. По какой-то извращенной причине, возможно из-за изобретения Чемберленом акушерских щипцов, члены Съезда исследователей яиц таинственным образом оказываются заточенными в городе Цзиси, где тревожно раздавались голоса говорящих скворцов-пересмешников. Несмотря на то что после изначальной потери дара речи у зрителей среди них начал явственно раздаваться ропот, который Баттерфэт, будучи в стадии отрицания, принял за смех, казалось преждевременным паниковать и превращать все в шутку.

Моя работа была четко определена, и первое, что я сделал, – приступил к деконструкции произведения до его драматической основы. Затем, постепенно наполняя каждого персонажа свежим психологическим содержанием, я очертил напряженный сюжет, который буквально трещал от конфликта. Стараясь всегда быть верным оригинальной задумке автора, я все же подчинился своему вдохновению и заменил су-шефа на гробовщика. Это позволило мне тщательно и с ювелирным мастерством отделить зерна от плевел и направить фокус обвиняющего интеллектуального взгляда на акт насильственного кормления гусей. Да, в пьесе было несколько шуток, но теперь юмор исходил от персонажа, который выдавал их одну мощнее другой и выстраивал свой дерзкий образ. Баттерфэт и актерский состав были в восторге и разве только не сажали меня на стул, чтобы пронести по репетиционному залу. Даже рабочие сцены, сморщенные, как изюм, повидавшие в этом мире все, поражались моей профессиональной проницательности. Актриса, исполнявшая главную роль, прекрасно сложенная платиновая блондинка, чьи божественные формы страстно покачивались при каждом движении, намекнула, что, если моим печатающим мышцам понадобится омоложение после столь напряженной работы, она будет готова принять меня в своем гостиничном номере, чтобы осуществить массаж в голливудском стиле со всеми дополнениями. В конце концов, я предполагаю, что шоу оказалось слишком сложным для стаи мстительных критиков, потому что это единственное рациональное объяснение их варварской оценки после нашей премьеры в Филадельфии. Обычно более сдержанный «Бюллетень» заявил, что всех, кто работал над проектом, нужно связать, казнить в самой жестокой форме и выбросить в карьер. Остальные газеты были менее благосклонны, предложив вместо вечеринки по поводу премьеры шоу устроить экзекуцию. Баттерфэт и я топили свое горе вместе в темном баре в стаканах с коктейлями и сканировали новости на предмет фрагментов, которые, вырванные из контекста, могли бы создать иллюзию успеха, но это было бесполезно. Мы ругали тупость провинциальных обывателей и продолжали хлестать наши обезболивающие в виде водки, джина, скотча и, наконец, личного рецепта Баттерфэта: смеси настолько мощной крепости, что упади она, по опасениям бармена, случайно на пол, непременно случился бы взрыв. Внезапно, разразившись страшной бранью, от которой покраснел бы даже инструктор по строевой подготовке на Пэррис-Айленде, Баттерфэт решил, что его честь требует отомстить прессе. Вытащив меня из кабака, он стал рыскать в поисках офисов «Бюллетеня Филадельфии», останавливаясь только для того, чтобы забрать случайный кирпич с какой-нибудь стройки. Я, спотыкаясь, шел рядом с ним, замаринованный веселым сочетанием зерна и винограда, и поддерживал его безумные выпады.


В конце концов, я предполагаю, что шоу оказалось слишком сложным для стаи мстительных критиков.


– Да! Да! – ругался я. – Напыщенные фальшивки. Что им вообще известно о трагедиях – пусть идут в таксисты. – Чтобы должным образом подтвердить свое мнение, я решил упасть лицом вперед и продолжить высказывать его асфальту. Поднимаясь, как побитая собака, я вскоре обнаружил себя шатающимся перед большим зданием, которое Баттерфэт принял за офисы «Бюллетеня». Разминая свою подающую руку и размахивая кирпичом, как ветряная мельница, он приготовился разбить окно.

– Погоди, – булькнул я, разворачивая его бросок с подветренной стороны. – Это не здание газеты. На вывеске написано «Художественный музей Филадельфии». – В этот момент раздался лязгающий звук: заблудший кирпич, со скоростью броска высшей лиги, врезался в бронзовую статую, украшающую зеленую лужайку музея, и отбил ей нос.

– Эй, – взревел я, исследуя повреждение. – Посмотри, что ты сделал с Сильвестром Сталлоне.

Мускулистый монумент, щедрый подарок от актера, увековечивающий в городе его фильмы о Рокки, теперь стоял, лишенный своего величественного шнобеля.

– Что? – сказал Баттерфэт, потирая плечо, которое издало забавный трещащий звук во время броска. – Это Бенджамин Франклин? Где его очки?

– Посмотри на это, – захлебнулся я, поднимая часть лица с земли. – Ты оторвал гудок Рокки. – Баттерфилд моргнул в недоумении и, потирая свою подающую руку, шатаясь, скрылся в ночи, бормоча что-то про две таблетки «Адвила»[56]. Мое сердце учащенно билось, когда я поднял легендарный артефакт. Я никогда не пойму, что заставило меня это сделать, хотя уровень алкоголя в моей крови мог посоревноваться с пропорцией плазмы и тромбоцитов. Посмотрев направо и налево, чтобы убедиться, что вокруг никого нет, я положил в карман отломанный нос и умчался, как неверующий, который спер глаз у божества. Полагаю, мой план состоял в том, чтобы взять свою машину и каким-то образом проехать по магистрали обратно на Манхэттен. Там бы я толкнул сокровище в «Сотбис», выставив его на аукцион, и извлек семизначную сумму из торгов между помешанными любителями кино. Я помню, как нашел свою «Хонду», смог залезть в нее после сорокаминутной борьбы, включил двигатель и нажал на газ, заставив машину выполнить серию акробатических этюдов, которые закончились тем, что тачка перевернулась на бок и осталась лежать на земле с крутящимися колесами. Я смутно припоминаю довольно ожесточенную перепалку между мной и двумя местными полицейскими в форме, кульминацией которой стали удары резиновой дубинки по моему IQ.


Уровень алкоголя в моей крови мог посоревноваться с пропорцией плазмы и тромбоцитов.


В полицейском участке я опустошил свои карманы перед дежурным сержантом, утопив его в мусоре, старых ключах, конфетках «Тик-Так» и нескольких пожелтевших фотографиях Лили Ст. Кир[57]. И сверху приземлился увесистый бронзовый клюв, сейчас известный как «улика «А»». «Ах, это, – сказал я, лихорадочно бормоча и присвистывая. – Это всего лишь нос, который я ношу с собой на удачу. Это старый этрусский обычай». Стремясь изящно вывернуться, я издал небрежный смешок, который оказался похож на звук, который издает кошка, когда ее пропускают через измельчитель для бумаги. К этому моменту два представителя закона не вытерпели мою хладнокровную сдержанность и начали сменять друг друга в игре «плохой коп – плохой коп». Я держался стойко, пока не услышал фразу «пытка водой», – тогда моя решимость пошатнулась, и я начал истерически вопить, предвидя перспективу захлебнуться. Моя исповедь относительно продажи шнобеля Слая, более основательная и намного более разоблачающая, чем исповедь самого Августина Аврелия, спотыкаясь, выходила из меня, смешиваясь с изобилием гигантских слез.

К счастью, в Филадельфии высшая мера наказания не применяется по отношению к незаконному владению носом, но что касается затрат, связанных с восстановлением обезличенного общественного достояния, давайте просто скажем, что я все еще плачу своей собственной мордой.



Легенды Манхэттена

Две недели назад Эйб Московиц упал замертво в результате сердечного приступа и был перерожден в лобстера. Пойманный у берегов штата Мэн, он был отправлен на Манхэттен и брошен в аквариум пафосного рыбного ресторана в Верхнем Ист-Сайде. Там плавало еще несколько лобстеров, один из которых его узнал. «Эйб, это ты?» – спросило существо, его усики приподнялись. «Кто это? Кто разговаривает со мной?» – сказал Московиц, все еще ошеломленный мистическим посмертным ударом, превратившим его в ракообразное.

– Это я – Мо Сильверман, – сказал другой лобстер.

– Боже мой! – затрубил Московиц, узнавая голос старого собутыльника из колледжа. – Что происходит?

– Мы переродились, – объяснил Мо. – В пару панцирных.

– Лобстеры? Вот как я заканчиваю свою праведную жизнь? В аквариуме на Третьей авеню?

– Неисповедимы пути Господни, – объяснил Мо Сильверман. – Возьми хотя бы Фила Пинчака. Человек упал с аневризмой, теперь он хомяк. Весь день бегает в дурацком колесе. Годами он работал профессором в Йельском университете. Но хочу сказать, что ему стало нравиться колесо. Он крутит и крутит, никуда не убегая, но улыбается.

Московицу совсем не нравилось его новое состояние. Почему такой приличный гражданин, как он, зубной врач, добропорядочный человек, заслуживающий вновь прожить эту жизнь в облике парящего орла или устроившись поудобнее на коленях сексуальной светской львицы, которая будет поглаживать его мех, он позорно вернулся в качестве деликатеса? По прихоти жестокой судьбы он стал восхитительно вкусным и оказался сегодняшним блюдом дня, наряду с запеченным картофелем и десертом. Это привело двух лобстеров к обсуждению тайн существования, религии и того, насколько своенравной была вселенная, когда кто-то вроде Сола Дразина – болвана, которого они знали по кейтеринговому бизнесу, – вернулся после смертельного инсульта в качестве племенного жеребца, оплодотворяющего милых маленьких чистокровных кобылок за высокие гонорары. Злой, полный жалости к себе, Московиц неспешно плавал, неспособный на смирение Сильвермана, подобное Будде, перед перспективой быть томленым в белом вине и поданным к праздничному ужину.

В этот момент в ресторан вошел не кто иной, как Берни Мэдофф[58], и сел за соседний столик. Если до этого Московиц был озлоблен и взволнован, то теперь он ахнул, а его хвост начал вспенивать воду, словно лодочный мотор.

– Я не могу в это поверить, – сказал он, прижимая свои крошечные черные глазки к стеклянным стенкам. – Этот ворюга, который должен отбывать срок, колоть камни, делать номерные знаки, каким-то образом выскользнул из заточения в своей квартире и балует себя ужином на берегу.

– Посмотри на цацки его женщины, – заметил Мо, разглядывая кольца и браслеты миссис М.

Московиц поборол изжогу – состояние, преследовавшее его с прошлой жизни. «Он – причина, по которой я здесь», – сказал он, взбешенный до предела.

– Да уж и не говори, – сказал Мо Сильверман. – Я играл с ним в гольф во Флориде. Между прочим, он будет двигать мяч ногой, когда ты не смотришь.

– Каждый месяц я получал от него отчет, – декламировал Московиц. – Я знал, что такие цифры выглядят слишком хорошо, чтобы быть правдой, а когда я пошутил, что все это звучит как финансовая пирамида, он подавился своим кугелем[59]. Мне пришлось делать прием Геймлиха. В конечном счете после всей этой шикарной жизни оказалось, что он мошенник, и все мое состояние улетело в трубу. Постскриптум: у меня был инфаркт миокарда такой силы, что его зарегистрировали в океанографической лаборатории в Токио.

– Со мной он поступал скромнее, – сказал Сильверман, инстинктивно обыскивая свой панцирь в поисках ксанакса. – Сначала он сказал мне, что у него нет места для еще одного инвестора. Чем больше он откладывал, тем больше я хотел в дело. Я пригласил его на ужин, и, поскольку ему понравились блинчики Розали, он пообещал, что следующее открывшееся место будет моим. В день, когда я узнал, что он сможет заняться моим счетом, я был так взволнован, что отрезал голову моей жены от нашей свадебной фотографии и вклеил туда его рожу. Когда я узнал, что разорился, я совершил суицид, спрыгнув с крыши нашего гольф-клуба в Палм-Бич. Мне пришлось прождать полчаса, чтобы наложить на себя руки; я был двенадцатым в очереди.

В этот момент капитан проводил Мэдоффа к аквариуму с лобстерами, где этот льстивый мошенник проанализировал различных морских кандидатов на предмет сочности и указал на Московица и Сильвермана. Услужливая улыбка заиграла на лице командира, когда он подозвал официанта, чтобы тот достал пару из аквариума.

– Это последняя капля! – воскликнул Московиц, готовясь к всепоглощающей ярости. – Обманом лишить меня сбережений, накопленных за всю жизнь, а потом съесть меня под масляным соусом! Что это за вселенная такая!


Мне пришлось прождать полчаса, чтобы наложить на себя руки; я был двенадцатым в очереди.


Московиц и Сильверман, чей гнев достиг космических масштабов, раскачивали аквариум взад и вперед, пока он не свалился со стола, разбившись и затопив пол. Все повернули головы, а встревоженный капитан ошеломленно смотрел на это, не веря своим глазам. Одержимые жаждой мести, два лобстера поспешно бросились вслед за Мэдоффом. Они мгновенно добрались до его столика, и Сильверман схватил его за лодыжку. Московиц, собрав всю силу безумца, вскочил с пола и одной гигантской клешней крепко ухватил Мэдоффа за нос. Крича от боли, седовласый мошенник вскочил со стула, пока Сильверман сдавливал его ногу обеими конечностями. Посетители не поверили своим глазам, когда узнали Мэдоффа, и начали подбадривать лобстеров.

– Это за вдов и благотворительные организации! – кричал Московиц. – Благодаря тебе вместо больницы Хатиква теперь каток!

Мэдофф, не в силах освободиться от двух обитателей Атлантики, выскочил из ресторана и с визгом скрылся на дороге. Когда Московиц крепче сжал свою стальную хватку на его носовой перегородке, а Сильверман разорвал его ботинок, они убедили скользкого мошенника признать себя виновным и извиниться за свою грандиозную аферу. К концу дня Мэдофф был в больнице Ленокс-Хилл, весь в рубцах и ссадинах. Два бывших главных блюда, утолив свою ярость, имели силы только на то, чтобы плюхнуться в холодные, глубокие воды Шипсхед-Бей[60], где, если я не ошибаюсь, Московиц живет по сей день с Йеттой Белкин, которую он узнал по покупкам в «Фэйрвэй». При жизни она всегда напоминала камбалу, а после своей роковой автокатастрофы вернулась в ее теле.



Разбуди меня, когда все закончится

Скользя сквозь плотное движение в центре города в ледяных сумерках, я удачно проехал мимо кучи выброшенных газет как раз в тот момент, когда порыв ветра поднял их в воздух и разметал во все стороны, а старая страница New York Times шлепнулась мне на лобовое стекло. Обычно внезапная неспособность видеть, куда я мчусь по Бродвею, вызвала бы запредельную истерику. Но статья, полностью закрывшая обзор, была настолько увлекательна, что я перестал обращать внимание на сигналящих автомобилистов и вопящих пешеходов, стремящихся к самосохранению. Захватывающий текст был не чем иным, как рекламой вещи под названием «Моя подушка премиум-класса» – вдохновляющая история человека, который потратил восемь лет на исследование подушек, чтобы изобрести самую комфортную в мире. Предупреждая, что любой сон, более короткий, чем у Рипа ван Винкля[61], может привести к тысяче стихийных бедствий, включая простуду, грипп, диабет, болезни сердца, психическую деградацию, реклама мрачно намекала на гнусную перспективу предполагаемого старения. По всей видимости, изобретение «Моей подушки премиум-класса» обнаружило, что большинство подушек на самом деле предназначены для разрушения. В результате такого сна ничего не подозревающий человек просыпается с утра с затекшей рукой, больной шеей и совершенно новой для меня зловещей угрозой – онемевшими пальцами. Гарантированный чудесный товар, который подается здесь, рекламируется как нечто, способное изменить вашу жизнь, а объявление заканчивается скромной цитатой создателя продукта: «Я искренне верю, что „Моя подушка премиум-класса” – лучшая подушка в мире, и если бы она была у каждого, они бы больше высыпались, а мир стал бы добрее».

Переместимся в «Клуб первооткрывателей» в Лондоне. Богатая отделка панелями из темного дерева обрамляет просторную комнату с камином, зонами для бесед и комфортабельными диванами и креслами фирмы Chesterfield. Карты и фотографии далеких земель украшают стены и еще больше подчеркивают атмосферу, в которой мужчины сидят группами, выпивая и рассказывая истории о всяких разных питонах или вулканах. В одном из углов с рюмками бренди сидят сэр Стаффорд Рэмсботтом, старый оксфордский брюзга Бейзил Метаболизм и легендарный странник из Китая Кий Лайм Пай. Они обмениваются забавными историями о безбашенных странствиях от Полярного круга до земель, где обитает муха цеце. В настоящее время они в компании Найджела Вайтбейта, красивого, загорелого путешественника, которого они не встречали несколько месяцев. Вайтбейт – парень, который побывал везде и все повидал. Он один из немногих членов клуба, кто присутствовал при человеческом жертвоприношении и счел бы сие действо варварским, не будь жертва страховым агентом. Отважный с юности, в двадцать один год Вайтбейт упал при восхождении на гору Килиманджаро и был полностью пересобран по косточкам отделом динозавров Музея естественной истории. Ходят легенды, что в тридцать лет он был схвачен и практически съеден каннибалами Новой Гвинеи, но ему удалось сбежать прямо со стола, когда они украшали его петрушкой. В пятьдесят Вайтбейт два года жил среди пигмеев, умудрившись продать им триста пар обуви на платформе.

– Мы сочли вас погибшим, когда узнали, что ваш корабль затонул в Южно-Китайском море, – сказал Рэмсботтом.

– Чертов тайфун, – ответил Вайтбейт, – и я в окружении акул. К счастью, это были акулы пера, а я отказываюсь общаться с прессой.

– Но где вы были последние несколько месяцев, старина? – поинтересовался Метаболизм. – Нам не хватало вас на похоронах Бинки Уэлкина. Бедняга Бинки – тело доставили домой из Амазонии в ящике, голова высохла до трех дюймов, губы сшиты вместе. А все остальное в прежнем виде.

– То, где я был, – это целая история, – сказал Вайтбейт. – И если вы позволите мне глотнуть мой «Курвуазье», я живо вам ее поведаю.


Ходят легенды, что в тридцать лет он был схвачен и практически съеден каннибалами Новой Гвинеи, но ему удалось сбежать прямо со стола, когда они украшали его петрушкой.


Это началось во время полета в Чикаго. Там был я, Филдинг Вингфут и этот неудержимый ирландский солдат удачи, Хейнес О’Рурк. Мы направлялись на тематическую бар-мицву по мотивам старого голливудского фильма «Змеиная яма», когда наша навигационная система дала сбой и мы оказались над Внешней Монголией. Но этого было недостаточно: пилот потерял линию горизонта и летел вверх тормашками, из-за чего стюардессе было в два раза сложнее подавать ланч. Вскоре после этого закончилось топливо, и мы начали падать, врезавшись в склон горы. Самолет взорвался, разлетелся на куски и загорелся. В это время я читал и потерял строку. Что ж, ребята, так мы и застряли в Гималаях, без всякой провизии, кроме моего последнего оставшегося «Тик-Така», который мы разделили на троих. Будучи опытными исследователями, мы решили ориентироваться по звездам, но приняли Сириус из созвездия Большого Пса за Юпитер, и это означало, что по тому пути, по которому мы путешествовали, мы бы достигли Лондона через шесть триллионов световых лет. В отсутствии еды ко второй неделе мы привыкли питаться исключительно снегом. О’Рурк, считавший себя в некотором роде гурманом, занимался приготовлением ужинов. Обычно у нас была снежная закуска, снежное основное блюдо, два снежных овоща и несколько снежных десертов на выбор. Вингфут, сошедший с ума от голода, предложил, что, если блюда О’Рурка не будут более сытными, нам стоит задуматься о том, чтобы съесть самого повара. И затем мы увидели это: проход в скале, открывающий спрятанный город. Сверкающий, укрытый среди гималайских вершин, со своеобразной восточной архитектурой, золотыми улицами с храмами и фонтанами. Словно Вегас. Измученные и голодные, мы с трепетом приближались к городу, молясь, чтобы для посещения местных ресторанов не требовались галстуки. К нашему счастью, население было дружелюбно. Они провели нас в большой зал и накормили сочным мясом, фруктами и вином, похожим на амброзию. Наслаждаясь мороженым и шоколадом, мы не могли не заметить, что все горожане были крепкими, молодыми и привлекательными. Мужчины были подобны олимпийским атлетам, и я сильно удивился, узнав, что восхитительной блондинке, кормившей меня виноградом, которой на вид дашь не больше двадцати одного – двадцати двух лет, на самом деле было девяносто шесть. Когда я спросил у нее, где она делала пластику лица, девушка захихикала и отвернулась. Наконец, нас провели в покои Верховного Жреца, который оказал радушный прием. Мы предложили ему благие вести. Он велел нам присесть. Мы предложили ему начать разговор. Вскоре началась битва вежливости, и мы каким-то образом умудрились переиграть его и в итоге получили буфет из грецкого ореха, который достался нам по крайне привлекательной цене.

– Где мы? Кто вы? – спросил я старейшину племени.

– Мы особенные люди, – объяснил он. – Мы мирный народ, одаренный в области искусства и спорта. Мы обладаем необыкновенным долголетием. Наш мир – это мир без вражды и войн. Ни один человек здесь не принимает прозак.

– В чем подвох? – спросил я. – Дело в йогурте? Или в чистом горном воздухе?

– Если вы, добрые странники, соберетесь вокруг и позволите мне говорить, я открою вам все тайны, – сказал он, поднимая подушку. – Каждый житель наших земель спит на одной из них. Она называется «Моя подушка премиум-класса». Наши предки создали эту научную разработку много веков назад, принимая во внимание вращение земли вокруг своей оси, плюс время, которое понадобится карлику, чтобы залезть на барный стул.

Если вы один из тех людей, которые во время сна ложатся на свою руку, то благодаря искусно подобранному наполнителю из перьев, на пятьдесят процентов состоящему из диких уток, на пятьдесят – из деревянных фигурок, ваши пальцы гарантированно не онемеют. – Я сжимал этот великолепный артефакт в своих руках, и это было все равно что ласкать бюст моей жены или, еще лучше, ее подруги.

– Но люди прекрасно спят на стандартных подушках, – сказал Вингфут.

– Так ли это? – спросил Верховный Жрец с оскорбленным видом. Я подумал о своих родителях, о том, как мой отец спал на подушках из поролона и просыпался с онемевшими ушами. Как ни старался, он не мог ими пошевелить, и это стоило ему его работы. И как еще можно объяснить сердечные приступы Рэмсботтома? Только недавно он обнаружил, насколько высокий уровень холестерина в его обычной подушке. Жрец объяснил, что «Моя подушка премиум-класса» не содержит жиры, а также произведена с добавлением кальция.

– Поймите то, что я вам говорю, ребята, – сказал он.

– Мир был бы намного лучше, если бы каждый мог отключаться на этой уютной подушечке.

Ночью седой старейшина отвел меня в сторону и возложил на меня особую миссию.

– Возьми эту подушку с собой в ваш мир. Отнеси ее Генеральному Секретарю ООН и убеди его в том, что «Моя подушка премиум-класса» может принести мир во всем мире. Если выполнишь это задание, сможешь вернуться сюда и вечно жить среди нас в раю. И когда ты вернешься, если не забудешь, привези мне чизкейк из ресторана Junior’s.


Наши предки создали эту научную разработку много веков назад, принимая во внимание вращение земли вокруг своей оси плюс время, которое понадобится карлику, чтобы залезть на барный стул.


Я прибыл в ООН из Гималаев два месяца спустя, заросший и измученный битвами с разбойниками и тиграми. Промчавшись сквозь охрану, я ворвался в офис Генерального секретаря. Я кричал, что принес с собой решение всех мировых проблем. Затем я показал ему подушку. В следующий момент два человека в белых одеждах держали меня под руки и заверяли, что «все будет хорошо».

Они сопроводили меня в заведение в Нью-Йорке под названием «Велвью» или «Мелвью», и я должен сказать, что там не было никакой необходимости в «Моей подушке премиум-класса», потому что в вопросе абсолютного комфорта сложно превзойти роскошный уют комнаты с настолько толсто обитыми стенами». И наконец, выложив все карты на стол, Вайтбейт поднялся, но сперва ловко переместил барный счет на другой конец стола – трюк, которому он научился у индейцев Хиваро, специалистов в умении никогда не брать чек. Затем, улыбнувшись, он подмигнул и снова отправился в неизведанные моря.



Так, где я оставил этот кислородный баллон

То, как моя жена смогла превратить ингредиенты для отмеченного всевозможными наградами брауни в двенадцать идеальных квадратов гранита, было трюком, который смогли бы оценить только средневековые алхимики.

Когда я кусал один из них, мой зуб издал звук, похожий на тот, который издал Кракатау во время извержения. Так я оказался в комнате ожидания своего дантиста, где сидел, пытаясь отвлечься от страшной картины экзекуции бедного любителя сладостей, чей коренной зуб выдирали с помощью новейших строительных инструментов. Тогда-то я и заметил небольшой любопытный отрывок на страницах USA Today, привлекший мое внимание. Согласно их проверенным источникам, ежегодно порядка шести тысяч пациентов в Америке покидают операционные с губками, хирургическими щипцами и прочими медицинскими инструментами, которые по ошибке забывают внутри них. Я тогда переживал творческий кризис, начавшийся после того, как критики отозвались о моей последней пьесе так, словно это был пожирающий человеческую плоть вирус. И я ухватился за этот газетный кусочек как за отправную точку для вероятного бродвейского пастиша[62], который помог бы собрать немного зелени, необходимой для финансирования моего слабоумия, запланированного на золотые годы. Занавес поднимается над нашим главным героем, Майлзом Готли, энергичным молодым человеком двадцати шести лет, который зарабатывает крохи на жизнь, продавая мелочи. Понимание того, что именно это за товар, я чувствую, придет ко мне по мере обрисовки персонажей и подключится к основным темам.

Достаточно сказать, что Готли влюблен в сочную черноволосую Палестрину, чья средиземноморская красота подобна той, что заманивает моряков на верную погибель. Голоса обреченных матросов, как хор в греческих трагедиях, будут необходимы для лучшего объяснения сюжета. Возможно, также будет нужен хор греков и, может быть, даже игра в софтбол между двумя хорами, если история будет протекать слишком медленно. И хотя Палестрина любит Готли, ее отец, торговец армянскими коврами из старого света, мистер Таттердемелиан, хочет, чтобы его дочь вышла замуж за кого-то из ее круга, например за Ларри Фаллопиана, самого главного арт-дилера Нью-Йорка. Герой Фаллопиана основан на реальном человеке; Мюррей Веджетериан, владелец художественной галереи, ставший знаменитым после того, как продал величественную акварельную картину Мари Лорансен[63], изображающую двух лесбиянок, готовящих кошерную курицу, за шесть миллионов долларов. Поклявшись стать успешным, Готли собирает актерскую труппу, исполняющую авангардные пьесы, написанные палиндромами[64], но состав постепенно тает, когда артисты начинают умирать от голода. Первый акт заканчивается выступлением хора, который предупреждает, что никто не может скрыться от Господа, но иногда Его можно сбить с толку при помощи накладных усов.


Критики отозвались о моей последней пьесе так, словно это был пожирающий человеческую плоть вирус.


Во втором акте мы знакомимся с Андресом Вурмом, блестящим хирургом, и его женой Вендеттой, которая крутит роман с лесничим Вассервогелем. Доктор Вурм не понимает, зачем им нужен егерь, поскольку их семья живет в квартире на Парк-авеню. Доктор научился уживаться с грешками своей жены, но только потому, что он не знает, что означает слово «грешки», ведь она убедила его в том, что это название блюда мексиканской кухни. Он отыскал романтическое убежище в лице Ингрид Штик-Флейш, баронессы, происходящей из некогда знатного рода немецких промышленников, чьи заводы по производству вертолетов после войны были переоборудованы в фабрики, на которых стали шить кепки с пропеллерами. Она и ее брат Рудольф должны унаследовать семейное состояние после смерти отца, но старик уже тридцать шесть лет находится в коме. Они отключали аппараты жизнеобеспечения уже много раз, но отец опять включал все обратно. Вурм хотел бы сбежать с Ингрид, но у него не хватает духу, потому что, хотя он и обладает миллионами, все его деньги из монополии. Тем временем Готли просит руки Палестрины. Она дает согласие, но когда он узнает, что она обещала ему только свою руку, в то время как остальная часть ее тела переходит Ларри Фаллопиану, парень глотает капсулу с цианидом, которую носит с собой на протяжении двух лет, переживая, что нужно ее использовать, пока не выйдет срок годности. Готли падает, схватившись за живот, и его срочно доставляют в больницу, где кладут в отделение интенсивной апатии. Находясь на пороге смерти, он просит последний раз взглянуть на Палестрину или, если она занята, на любую из женщин, которые позировали в купальнике на обложке Sports Illustrated. Требуется операция, и доктора Вурма срочно вызывают в больницу как раз в тот момент, когда он застает свою жену и Вассеркогеля, занимающихся любовью. Он вызывает обидчика на дуэль. Обсуждаются рапиры и пистолеты, и Вурм выбирает шпагу, в то время как Вассеркогель будет стрелять.

Но неотложная медицинская помощь берет верх, и Вурм убегает.

В больнице он переодевается в операционный халат, когда медсестра, мисс Вакстрэп, врывается, задыхаясь, и сообщает ему, что он только что выиграл триста шестьдесят миллионов долларов в Лотерее Нью-Йорка, и теперь они с Вурмом могут наконец-то сбежать вместе. Я думаю, что второй роман между медсестрой Вакстрэп и доктором даст нам отличную сюжетную линию с богатым потенциалом для эмоциональных сцен, особенно если мы разлучим ее при рождении с сестрой-близнецом. Внезапно, разбогатевший, словно Крёз, Вурм звонит своему адвокату Джейсону Хейрпису и просит его вручить Вендетте бумаги о разводе, обвиняя ее в безрассудном наборе веса и утверждая, что хоть он и поклялся у алтаря быть с ней в болезни и здравии, в богатстве и в бедности, в горе и в радости, раввин ни разу не упоминал о жире. Теперь Вурм должен решить, жениться ли ему на медсестре Вакстрэп или на Ингрид Штик-Флейш. Он выбирает свою первую, потому что все три предыдущих мужа баронессы погибли в результате подозрительных несчастных случаев, а он отказывается соглашаться на такое при подписании брачного договора. В восторге от перспективы новой жизни, Вурм мчится, делая операцию, спасает Готли и преподносит медсестре Вакстрэп сюрприз в виде бриллианта стоимостью в миллион долларов размером с дверную ручку. Когда она указывает на то, что это действительно дверная ручка, он понимает, что переплатил. Обезумевший от своей новой страсти, доктор представляет жизнь в роскоши с Моной Вакстрэп. Все, что остается сделать Вурму, – это забрать свой выигрыш, арендовать частный самолет и улететь с ней на Карибский остров, где он впервые влюбился в нее издалека. Она отдыхала там со своим тогдашним мужем, французским кинорежиссером Жаном-Клодом Тупе. Красивая молодая блондинка любила нырять в воду со скал и ударилась головой. Вурм, будучи хирургом, предложил ампутацию. Эти двое завели разговор, который перерос в интрижку прямо под носом у ее мужа, но обнаружили, что под его носом недостаточно места, чтобы вытянуться, хотя это было единственным тенистым местом на острове. И теперь, два года спустя, Вурм был готов избавить себя от неверной Вендетты и взять в жены новую невесту.


Хоть он и поклялся у алтаря быть с ней в болезни и здравии, в богатстве и в бедности, в горе и в радости, раввин ни разу не упоминал о жире.


Но погодите, что же это? Вурм в полном замешательстве, потому что он не может найти лотерейный билет. Он лихорадочно обыскивает свои брюки. Куда он его положил? Внезапно он понимает. Чтобы не рисковать и не оставлять драгоценный билет в своем шкафчике в раздевалке, пока он был в операционной, он держал его зажатым в ладони, в безопасности в тугой резиновой хирургической перчатке на руке. Затем, подобно тем шести тысячам врачей ежегодно, которые оставляют следы внутри своих пациентов во время операций, он по забывчивости забыл свою перчатку внутри Готли вместе с выигрышным лотерейным билетом. Не говоря уже о его «Ролексе» и ключах от пляжного домика. Готли с подозрением проверяет свои рентгеновские снимки и видит выигрышный билет. Он предлагает разделить призовые деньги пополам, и Вурм начинает операцию. Теперь мы подошли к кульминационному моменту моральной дилеммы. Вурм понимает, что, если Готли не переживет операцию, все деньги достанутся ему. Думая об этом, он кладет бомбу замедленного действия внутрь парня и зашивает его. Укоризненный хор ругает Вурма, напоминая ему о клятве Гиппократа, которая запрещает использование взрывчатки при проведении полостных операций. Пораженный раскаянием (здесь, я думаю, совесть Вурма будет сидеть у него на плече, побуждая его прислушаться к доброте в своем сердце, хотя для этого нам нужен будет крошечный актер), доктор наконец убирает бомбу, прежде чем она успевает взорваться, и Готли выживает. И когда зрители думают, что все позади, судьба, капризный кукловод, дергающий за наши ниточки, проворачивает свой финальный трюк. Вурм узнает, что медсестра Вакстрэп неправильно прочитала номера и билет не стоит ничего. Медсестра показывает свое истинное лицо, бросает доктора, утверждая, что она всегда будет его любить, но сейчас ей нужен запрет на приближение.

Готли, находясь под чарами анестезии, наконец, видит во сне, для чего можно использовать мелочи, и в будущем с успехом продает их, зарабатывает миллионы и женится на Палестрине. Вурм, без ума влюбленный в медсестру Вакстрэп, в конце оказывается с ее сестрой-близнецом, считая это отличной альтернативой.

Конечно, есть некоторые незаконченные детали, и мне еще предстоит решить, что Готли увидел во сне, и чем являются эти мелочи. Но я думаю, что несколько недель, проведенных на Карибском острове, – как раз то, что нужно, чтобы пощекотать мое вдохновение, особенно в компании одной из тех девушек в купальнике с обложки Sports Illustrated. Если я прав, Бродвей, жди меня.



Конфуций сказал: «Дай мне передохнуть»

Эмоционально истощенный выбором между экзотическим «Муравьи взбираются на дерево» и «Столетним яйцом», когда официант нетерпеливо откашлялся, я испытал приступ паники и трусливо побежал обратно к своему старому другу, «Цыпленку генерала Цо». Почувствовав облегчение, хотя все еще учащенно дыша, я устроился поудобнее, чтобы медленно потягивать белое вино и ожидать своего верного боевого коня. Только когда классическое блюдо было подано на стол, меня захлестнула новая волна беспокойства, и я пришел к резкому осознанию, что для вкусного угощения, заказанного бесчисленное количество раз, мне действительно не хватало необходимых знаний. Я помнил, что генерал Цо был великим героем, но что насчет деталей, касающихся курицы? Был ли он фон Клаузевицем[65], но при этом неудавшимся шеф-поваром? Была ли птица тайно обучена проникать в стан врага и откладывать заминированное яйцо, чтобы взорвать гарнизон? Или, возможно, только лапы использовались каким-то седым шаманом, чтобы предсказать наиболее благоприятный день для генерала для выступления против царских войск Российской Империи? Сделав пометку в своем блокноте, чтобы тщательно изучить этот вопрос, когда в следующий раз Земля, Солнце и Луна выстроятся в линию, я проглотил свою порцию. Не могу не представить краткий обмен каллиграфически выведенными записками, которые я взял на себя смелость перевести.


[выдержка из писем]
Достопочтенный Министр Пэ,
Я возглавил славные армии Императора для защиты нации, отразил грозные орды, подавил разрушительные мятежи, принес несказанную славу его прославленному трону своими завоеваниями и полагаю, что желание моих соотечественников почтить меня не должно стать сюрпризом. И хотя я не ищу личной дани уважения, моей первой идеей по данному вопросу был скромный парад в мою честь: музыка, горящие факелы, улицы, усыпанные лепестками цветущего лотоса, и, по хлопку в ладоши, мириады соловьев начинают петь, когда я проезжаю сквозь толпу в открытой карете. Мадам Цо, не склонная к публичности, внесла более сдержанное предложение: простую статую из мрамора или лазурита, изображающую вашего покорного слугу верхом на коне, монумент, гордо расположенный в месте почитания в непосредственной близости от дворца. И хотя любого из двух вышеперечисленных сценариев было бы более чем достаточно, чтобы выразить благодарность нации за мою невероятную доблесть, я должен сказать, что был слегка ошеломлен, узнав о решении почтить мои достижения, назвав блюдо из курицы в мою честь. Сначала я подумал, что это, возможно, шутка моих подчиненных, склонных к баловству, но, когда я услышал, что меня будут включать во все меню в будущем между пельменями и свининой мушу, у меня подкосились ноги. Так вы отдаете дань уважения военному колоссу за подвиги грандиозной храбрости? За жизнь, прожитую в постоянной опасности, зачастую в меньшинстве, с нехваткой ресурсов, но в противостоянии с превосходящими силами противника? Бросить немного домашней птицы на вок и сделать вид, будто прилепить на это мое имя – это высокая честь? Как говорит мадам Цо, поговорим о безвкусице. Я заклинаю вас от имени своих почивших предков, которые никогда даже не любили курицу и всегда заказывали лобстера, пересмотреть свое решение.
Со всей скромностью, Генерал Цо



Наиславнейший Генерал,
Благодарим вас за оперативный отклик на решение старейшин относительно вашего имени напротив указанного основного блюда. Должны сообщить вам, что достопочтенный шеф Вонг, услышав ваше негодование, испытал величайшее сожаление по поводу того, что прославленный Генерал воспринял именование его наиболее ценного кулинарного творения в вашу честь как преуменьшение ваших достижений на поле боя. Шеф Вонг считает, что сочетание трав и специй, осыпающих сочные кусочки свежей грудки и бедрышек, представляет собой жемчужину восточной кухни, столь же великую в своей области, как и ваши вылазки в бою, которые, как помнится, включают в себя несоразмерное количество по большей части хаотичных отступлений. Он отмечает, что наряду с предполагаемыми подвигами храбрости и героизма военного времени, о которых, как ему кажется, мы знаем только по вашим словам, были также бесчисленные промахи. Например, тот случай, когда двенадцать тысяч ваших людей были вырезаны из-за того, что вы забыли завести будильник. Шеф также хотел бы отметить, что в те вечера, когда Император предпочитает остаться дома и расслабиться, отужинав во дворце, он часто заказывает это блюдо в ресторане навынос.
Что касается вашей статуи, вы, вероятно, знаете, что в последнее время цены на лазурит взлетели до небес. И из-за опиумного безумия Императора и планов его жены обтянуть Великую Стену бумажной тканью, казначейство испытывает небольшие затруднения. Добавьте к этому стоимость живых выступлений на пикнике евнухов, и вы увидите, что остается не так много, чтобы покрыть стоимость статуи. Тем не менее, если блюдо с курицей вас оскорбляет, шеф Вонг интересуется, не хотели бы вы, чтобы он заменил его на что-то более соответствующее вашему внешнему виду, и спрашивает, не будете ли вы против соевого творога генерала Цо?
Покорно ваш, Пэн



Почтеннейший Министр,
Пожалуйста, примите во внимание мое величайшее уважение к шефу Вонгу. И если вы помните, я был одним из немногих людей, вставших на его защиту во время печально известного скандала с отравлением, когда ему пришлось месяцами слоняться по Чунгкингу под видом польского дантиста. Я понимаю, что существуют определенные расходы, хотя злые языки во дворце говорят о том, что Император неразумно инвестировал государственные средства и оказался с шестью миллионами бракованных чесалок для спины на руках. И все же, если статуя обойдется слишком дорого, возможно, стоило бы вылепить просто бюст. Я могу пожертвовать запасной постамент, освободившийся после того, как мадам Цо разбила нашу вазу династии Сун, практикуясь в исполнении карнавальных танцев. Пожалуйста, напомните Его Превосходительству о том, что я был тем самым воином, который подавил восстание рабочих-кули[66], когда те категорически отказывались тянуть рикши с более чем одним толстым пассажиром. Я уверен, что он не в курсе обсуждаемых нами вопросов, и был бы возмущен, узнав, что его главного генерала просят прикрепить свое имя к блюду, которое продается за паршивые двенадцать йен или десять, если вы сходите в Чайна-таун.
С неудовлетворением, Цо



Славный Генерал,
Чувствительный к каждому вашему замечанию, я спросил у Императора, и он не смог вспомнить вас, даже когда я показал ему вашу фотографию. Наконец, после долгих рассказов о вас от вашего покорного министра, ему удалось смутно вспомнить зануду по имени Цо, который приставал к нему на императорском приеме и буквально заставил профинансировать ряд прачечных в Хобокене. Его Превосходительство сказал, что вы тогда выпили слишком много сливового вина, подняли шум, и вас попросили уйти. Он помнит, как вас выпроваживали с помощью большого молотка, обычно предназначенного для удара в огромный гонг. Я действительно больше не мог обсуждать с ним вопрос, связанный с блюдом из курицы, так как видел, что весь этот разговор начинал его раздражать. На вашем месте я бы отступил. Честно говоря, не хотелось бы видеть вас привязанным к столу, в то время как капли воды одна за другой падают вам на лоб – процедура, которая пришла на смену бичеванию.
Сердечно, Министр Пэн



Министр Пэн,
С сожалением сообщаю, что я потерял лицо. Само допущение того, что я, великий герой войны, в итоге разделю равные почести с дядюшкой Таем и тетушкой Юань, немыслимо. Таким они меня видят? Тай – известный шулер, возможно, самый бездарный акупунктурщик во всем Китае. Ему понадобилось пятьсот игл, чтобы вылечить потрескавшиеся губы художника По. А что касается тетушки Юань, ее вообще даже не существует. Она – концепция четырнадцати еврейских инвесторов, которым нужен был образ для их франшизы. Не могу дышать – у меня нервный срыв.
Полный недоумения, Генерал Цо



Дорогой Генерал,
Все мы во дворце искренне сожалеем, что вы не удовлетворены тем, что вас чествуют самым традиционным образом. Император, стоит признаться, утомлен бесконечным потоком ваших просительных записок, доставляемых ему лично, еще и в то время, когда он наслаждается одной из своих наложниц. Он намекнул, что, если это не прекратится, возможным решением может стать отрубание ваших рук. Тем временем у Императрицы в саду есть бассейн, где в прекрасном спокойствии плавают толстые золотые карпы. Возможно, в качестве компромисса я мог бы убедить ее назвать одну из рыб в вашу честь. Дайте мне знать, что вы думаете по этому поводу.
С уважением, Пэн



Высочайший Министр,
Совершая круиз по Китайским морям[67], чтобы впитать в себя соленый воздух и успокоить свои натянутые нервы, мы с мадам Цо по чистой случайности оказались на одной палубе с отдыхающей американской парой. По воле судьбы муж зарабатывает на жизнь тем, что печатает и продает то, что он называет афоризмами. Похоже, он практикует это ремесло в местах с поистине экзотическими названиями, таких как Гроссингерс и Конкорд. После многих лет достойной службы, в ходе которой он преподнес дар смеха голодным до юмора толпам, он описывает, как в кафе на Седьмой авеню ему оказали честь, назвав его именем бутерброд. Сэндвич, о котором он говорит, называется Hymie’s Special и состоит из двух ломтиков ржаного хлеба плюс щедрая горка бастурмы и языка. В заказ входит капустный салат, соленый огурец и банка «Доктора Пеппера». Мужчина был глубоко тронут данным жестом, на его глаза навернулись слезы, когда он впервые увидел это в меню над закусками. То, что его так отметили, принесло ему огромное удовлетворение и много радости его достопочтенной матери, поскольку она всегда думала, что он станет каким-то безымянным маленьким продавцом молочных коктейлей. Время, проведенное с этим занятным человеком, тронуло меня и открыло глаза на мое собственное раздутое эго и мелочность. Теперь я смиренно и с благодарностью принимаю то, что блюдо из птицы шефа Вонга увековечило мое имя и что оно навсегда занесено в меню китайских ресторанов по всему миру. Моя единственная просьба: я бы предпочел появиться на первой странице.
С благодарностью, Генерал Цо




Ни одно живое существо не пошевелилось

Предварительный показ нового блокбастера, снятого по комиксам, рассчитанный на то, чтобы вызвать ажиотаж среди влиятельной публики Манхэттена, спровоцировал тишину, которая может ассоциироваться с безмолвием открытого космоса. Когда пошли титры, возвещающие об исчезновении ста восьмидесяти миллионов баксов, зрители встали и зашаркали к выходу, словно рабочие, направляющиеся на свою фабрику, в «Метрополисе» Фрица Ланга[68]. В то время как различные фигуры, формирующие общественное мнение, приходили в себя на холодном воздухе Бродвея, я обнаружил, что нахожусь лицом к лицу не с кем иным, как с Нестором Гроссноузом. Жирным занудой, которого я знал по тем годам, когда мы часто посещали отличные санатории с зеленой травкой на бульваре Сансет. Гроссноуз был голливудским продюсером, который в совершенстве овладел искусством создания банкротства из самых многообещающих проектов. Став в наши золотые годы менее злобными хищниками, мы отправились в ресторан «Карнеги Дели», чтобы пожевать немного маринованного мяса и раскритиковать то, что мы сейчас увидели.

«Все это полнейший шлак, – возмущался импресарио. – Помои для пубертатных недоумков». Доставая газетную вырезку из кармана брюк, он сказал: «Зацени это. Я вырвал ее из небольшого журнальчика под названием The Week. Станет ли это нашим золотым ключиком для того, чтобы открыть Форт-Нокс?» Объект внимания Гроссноуза находился в Аппер-Дарби, штат Пенсильвания, где, по всей видимости, полиция обвинила владельца пиццерии в том, что он подкладывал мышей в рестораны конкурентов. «Мы никогда не сталкивались с подобным, – сказал инспектор полиции, – чтобы животные использовались в качестве орудия преступления».

Гроссноуз наблюдал за моей реакцией на отрывок из таблоида, улыбаясь, как человек, которому пришла хорошая карта.

– Когда я это увидел, сразу же начал работать над своей победной речью, – сказал он, глотая свою газировку.

– О чем ты говоришь? – сказал я, понимая, что его последний фильм «Каникулы для кретинов» получил всего две номинации на «Оскар», но не от киноакадемии, а от заключенных в «Белвью». Ничто, кроме удара по голове, не могло помешать ему представить мне свой новый сценарий, чему я смиренно покорился, различая вдалеке приближающийся дирижабль «Гинденбург».

– Первая сцена: Скотленд-Ярд, – начал он. – Инспектор Майлз Дабни, старый ветеран с плохим чувством юмора, повидавший все в этом мире, раскуривает свою трубку, думает о выходных и той форели, которая всегда ускользает от его рыболовного крючка. Репутация Дабни опережает его, и ему приписывают единоличное раскрытие убийств Потрошителя.

– Так, погоди, – сказал я. – Разве это не произошло лет сто назад?

– Ты думаешь о Джеке Потрошителе, – уклонился Гроссноуз. – Я говорю об Эйбе Потрошителе, портном, который подкрадывался к мужчинам в Уайтчепеле, уничтожая их габардиновые брюки.

– Понял, – сказал я. – Теперь все ясно.

– Крупный план бульдожьего лица Дабни, – закручивал Гроссноуз, – когда входит лейтенант Гаммадж, его новый подчиненный, и сообщает мрачные новости.

«Инспектор Дабни, – говорит Гаммадж, – похоже, что банда мышей только что совершила вооруженное нападение на банк Barclay’s».

– Мыши ограбили банк? – перебил я с недоумением.

– Почему нет? – сказал Гроссноуз. – Маленькие грызуны, как свойственно всем мышам, вызывают панику, и, пока женщины визжат и прыгают на стулья, они используют свои зубы и лапы, чтобы избавить кассиров от двух миллионов фунтов.

– Послушай, Нестор, – сказал я, но он оборвал меня.

– Послушай, что говорит инспектор Дабни. «Ого, Гаммадж, это прекрасно стыкуется с историей Мансфута о банде мышей, ворвавшихся в галерею Тейт и укравших бесценного Констебла.

– Я не слышал об этом, – отвечает Гаммадж. – Не могут же это быть одни и те же мыши?

– Описание совпадает, – говорит Дабни. – Крошечные белые существа, розовые уши, маленькие хвосты. Похоже, что они группой вошли в музей, взобрались на стену, проворно сняли пасторальный шедевр, вынесли его на своих спинах через парадную дверь и даже не попрощались. Мое предположение? Эта картина теперь украшает бильярдную комнату какого-то монарха, пока мы жуем свой ягодный пудинг».

– Но как? – сказал я. – Я имею в виду, помимо того, что это физически невозможно, интеллект, который требуется…

– Ага! – воскликнул Гроссноуз. – То, что я рассказал тебе, было всего лишь тизером. Музыкальная отбивка, переход к ретроспективе. Лаборатория где-то в Блэкпуле.

Здесь группа преданных своему делу ученых проводит революционные эксперименты на мышах, пытаясь найти лекарство от облысения.

– Облысение? – простонал я.

– У мышей. Это большая проблема в мире грызунов, просто об этом мало пишут. Ведущий ученый – Чонси Энтвисл, дьявольский красавец – на эту роль я могу взять Брэда Питта, ему понравилась идея, и он обещал, что будет готов, как только я обеспечу мир на Ближнем Востоке. Коллега Энтвисла, кстати говоря, – горячая блондинка, биолог по имени Эйприл Фоксглав, типажа Евы Кюри, но с отличной задницей. Она носит обтягивающий белый лабораторный халат, и когда мыши убегают, задирает подол, обнажая длинные, загорелые ноги и черные трусики, которые она получила в подарок от своих коллег в честь попадания в шорт-лист Нобелевской премии.

– Позже этой ночью, – продолжал Гроссноуз, – Уиггинс, старый уборщик-кокни[69], совершая обход, будучи навеселе от своей пинты темного, случайно нажимает на кнопку с надписью «Опасно: Радиация!».

– Которая нацелена на мышей, – вмешался я, опережая поворот.


Здесь группа преданных своему делу ученых проводит революционные эксперименты на мышах, пытаясь найти лекарство от облысения.


– Именно, – восторженно сказал Гроссноуз. – Но вот в чем дело: не все мыши попадают под ядерный взрыв, только злые и отчаявшиеся – те, которые снова и снова бегали по лабиринтам, не в состоянии найти путь к вкусной гауде. Именно эти свирепые существа поглощают сочные изотопы и становятся сверхразумными, хотя и социопатичными.

– У меня мурашки бегут, когда ты это говоришь, – сказал я, пытаясь подыграть и одновременно задаваясь вопросом, открыто ли в уборной окно, ведущее на улицу.

– Мы получаем первую подсказку, говорящую об их зловещих наклонностях, когда они поднимают метлу, используя ручку как биту, хватают Табби, очаровательную лабораторную кошку, и выбрасывают ее в окно. Ох, я забыл упомянуть, что радиация делает каждую озверевшую мышь сильнее в пятьдесят раз.

Неожиданно улицы Лондона захлестывает волна преступлений. Разбойные нападения, грабежи, финансовые пирамиды, похищение председателя хедж-фонда и его семьи, которых удерживают с целью получения выкупа.

– И все это руками крошечных белых существ с розовыми глазами и маленькими хвостами, – сказал я.