– Будь умницей, освободи место для старого вояки. Всем нам стульев просто не хватит. – Макинтайр осторожно опустил ее на пол, сел на стул и одобрительно глянул на кружки. – Очень жизнерадостно, – похвалил он, чуть откинувшись на спинку стула. – Думаю, только одно способно усилить радость нашей встречи. Не слишком рано, чтобы выпить по капельке? – Не дожидаясь ответа, Макинтайр запустил руку в карман шерстяного жилета и вытащил обтянутую кожей флягу. Отвинтив крышку, он щедро плеснул спиртное в каждую кружку, потом задумчиво посмотрел на Бенгта.

– Вижу, что наш хозяин проявил нерадивость, – отметил он. – Мы готовы пить чай, а у тебя и кружки-то нет. Ты должен его простить. В отличие от нас с тобой его изысканным воспитанием обделили. Позволь представиться: я Чарльз Макинтайр. А как мне обращаться к тебе, дружище?

45

Макинтайр был идеальным гостем. Говорю это как человек, который гостей особенно не любит, по крайней мере тех, кто занимает много места и воздуха; кто утомляет хозяина своим питанием – ест очень много или ничего вообще; кто может прийти и уйти в любое время суток или безвылазно сидит дома, или кто неприятен в любом другом отношении.

Начнем с того, что Макинтайр привез целое море подарков. Лыжи оказались превосходнейшего качества, но на фоне другого – сущей малостью. В первый вечер к хижине подтащили несколько ящиков. В одном были ценные продукты, которые, как знал Макинтайр, мне особенно нравятся, и четыре бутылки односолодового виски – три бутылки Айлы и один Хайленд (для баланса, как он выразился). Макинтайр считал, что виски Спейсайд пьют, лишь если с деньгами совсем туго. Не представляю, ни сколько стоила доставка этого виски в Лонгйир, ни как долго он его хранил, но знаю, что те бутылки были просто бесценны. Но даже они не шли в сравнение с двумя другими ящиками, ведь в них ко мне приехали книги. С кружащейся от счастья головой я просматривал стопки и перебирал их, как антиквариат.

Мы с Макинтайром сидели на полу, слегка подшофе. Эберхард полулежал на коленях у Макинтайра. В комнате было дымно, и я с тревогой посматривал на печь, думая, что не справляется прокладка дверцы или расконопатилась труба, но потом понял, что это лишь курительная трубка Макинтайра, дымящая, как вторая печь. Давненько я, проводя табачную инвентаризацию, не чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы так свободно попыхивать трубкой, но несколько жестянок любимого табака Макинтайра, а заодно, разумеется, и моего – смесь вирджинии, латакии и турецкого табака – умерили мою тревогу, и я курил вместе с Чарльзом.

– «На Крайнем Севере»?![12] – воскликнул я. – Да еще в переводе на шведский! Господи, как же вы ее достали?

– Не без труда, – ответил Макинтайр.

Часть книг явно были из библиотеки самого Макинтайра. Я помнил, как видел их, рыща по тем полкам. Но каждую из привезенных книг он выбирал так вдумчиво, что отказаться я не мог. Некоторые вопросов не вызывали – например, эпические хроники Нансена, два толстых тома, которые я обожал еще в Швеции, когда молодым и наивным ошивался в государственной библиотеке. Многих других обитательниц ящиков я узнавал с трудом или не узнавал вовсе. Частью они были на шведском и норвежском, частью на английском – исторические монографии, мемуары, сборники стихов. Макинтайр даже приложил несколько пьес: потрепанный сборник шекспировских трагедий и новехонький экземпляр «Юноны и павлина»[13]. Он знал, что я стану беречь эти книги, и явно хотел, чтобы я продолжал самообразование в гуманитарных науках и культуре вне зависимости от того, где живу. Видимо, этот подарок он готовил не год и не два.

– Когда живешь жизнью исследователя Арктики или по крайней мере охотника, читать нужно о людях, оказавшихся дальше, чем в Арктике, и я имею в виду не Антарктику. Тебе надоест, или, чего пуще, твое любопытство затрещит, как пустая масляная лампа, и погаснет. На этом этапе, дружище, ты вполне можешь сдаться.

Я обвел взглядом аккуратную стопку книг. Я погладил сборник эссе Мишеля де Монтеня в переводе на английский. Этот томик я штудировал после схода лавины – мучился, разглядывая строчки, мучился с лингвистическими премудростями, но глубину мысли улавливал. Проницательность Монтеня относительно того, погубит или спасет себя человечество, взывала ко мне сквозь века. Я открыл томик, отыскал знакомый абзац и, запинаясь, прочитал вслух:

– На какие только глупости не толкает нас наше высокое мнение о себе! Самому уравновешенному человеку на свете надо помнить о том, чтобы твердо держаться на ногах и не свалиться на землю из-за собственной слабости. Из тысячи человеческих душ нет ни одной, которая хоть в какой-то миг своей жизни была бы недвижна и неизменна, и можно сомневаться, способна ли душа по своим естественным свойствам быть таковой?[14]

Я пролистал несколько страниц назад, отыскал в том же эссе любимую строчку и тоже прочел вслух:

– Если вы хотите получать от вина наслаждение, смиритесь с тем, что оно иногда будет вам невкусно.

– Ах да. Глава II «О Пьянстве», – проговорил Макинтайр. – Твоя любимая.

– Чарльз, я не могу принять все эти книги. Вдруг океан поднимется и зальет хижину? Эти книги бесценны.

– Ничего подобного, – возразил Макинтайр. – Хотя я, конечно, немного расстроюсь. Часть этих книг проделала со мной довольно большой путь, кочуя меж шахтерскими поселками, теперь лишь вскользь упомянутыми в геологической истории, которую почти никто и читать не будет. Нет, Свен, я куда больше обеспокоился бы о тебе, пострадай от стихий эта богохранимая хижина. Книги, по определению, цену имеют, а вот ты бесценен.

Я уставился на Макинтайра. В его мыслях, как всегда, разобраться было сложно, даже когда его лицо не скрывал табачный дым. Догадался ли он, какие мытарства мне выпали? Что читал он за моей беззубой улыбкой?

Вообще-то я поклялся себе не обременять Макинтайра историями о том, как едва не помер. Но, как, наверное, случается, когда ребенок воссоединяется с матерью, меня успокоило и разоружило присутствие старого друга, который прекрасно меня знал. Одним залпом я рассказал ему все. О парализующем отчаянии, об отсутствии подготовки, о цинге, о диком убийственном угаре. Периодически я возвращался назад для объяснений и уточнений, хотя Макинтайр их не просил. Когда я закончил, на несколько минут воцарилось молчание. Эберхард прижал голову к ножке стола и храпел, как человек.

– Мой дорогой Свен, – наконец прервал молчание Макинтайр и покачал головой. – В какой-то мере хорошо, что я про это не знал. Я волновался. Конечно, я волновался. Если бы знал, как близко ты подошел к черте, я привлек бы любые средства, израсходовав свой капитал в Компании, чтобы тебя вытащить. – Он испытующе заглянул мне в лицо. – Ты останешься здесь? Планируешь еще одну зимовку?

– Думаю, да.

– Тогда ради бога, пожалуйста, пообещай мне лучше о себе заботиться.

– Да, Чарльз, слово даю.

46

Не помню, когда именно, но примерно в то время я превратился в камень. Шел процесс медленно. Я не заметил, ни как он начался, ни как развивался, – лишь как закончился. Казалось, один день я был самим собой, а на следующий стал геологическим объектом. Я мог оглядываться по сторонам и ощущать пустоту своего мира, аскетическую нищету своей хижины, ум и любопытство своих четвероногих друзей и соседей. Теоретически я по-прежнему мог чувствовать острые уколы одиночества. Перемена заключалась в том, что я больше не сосредоточивал на них внимание – просто ощущал, пока ощущение не проходило.

Это влияло на мою повседневную жизнь. Например, просыпаясь утром, я больше не лежал целый быстротечный час, будучи обездвижен тоской. Или, потроша тюленя, по плечо в жире, я больше не терялся во внутреннем монологе – списках, размышлениях, исследовании своего отчаяния, обрывках песен. Эта перемена принесла большое облегчение. Когда мне не мешала собственная стадная психика, я мог лучше слышать, как шипят газы в чуть прохудившемся мешке желудка или воет вездесущий ветер. Я мог подолгу не размышлять об адском холоде и не сделанной пока работе. Наконец я становился таким же решительным и жестким, как местность, в которой теперь жил.

Перемена произошла не мгновенно. После июльского отъезда Макинтайра – он провел со мной три коротких недели, идеал дружеского общения и бесед, который подпитывал мой разум на протяжении следующих месяцев – я немного приуныл от замешательства и одиночества. Но через пару дней я взялся за выполнение задания, которое, как мне казалось, оставил мне Чарльз, пусть даже не словами, а лишь многозначительными паузами – превратить мое отшельничество не просто в существование, а в благополучную жизнь.

Живой ум для меня всегда означал непрерывную внутреннюю болтовню. Оценочные суждения и банальности попеременно. Критические замечания и песни. Столь нескончаемый поток мешает умиротворению. Он препятствует выживанию. Но от затворничества в Рауд-фьорде у меня кончились темы, на которые я мог с собой беседовать. Если не считать Эберхарда, то просыпался я один. Я умывался один. Я проверял, чистил и ставил ловушки один. Я охотился, стрелял, свежевал и солил белых куропаток один. Я развешивал пушнину, укреплял хижину, сражался за жизнь против яростных воды и ветра в полном одиночестве. Я сталкивался с тьмой и ел еду в полном одиночестве. Мои сотрапезники из льняных мешков остались в хижине, но только потому, что выгнать их казалось неправильным. Говорить друг с другом мы перестали давно. В отсутствие общения жизнь замедляется. Следом за ней замедляется работа мысли. Если человеческое существование есть сплошное взаимодействие с внешними раздражителями, значит, человек должен приспособиться к окружающим раздражителям, или он сломается. Поначалу я излишне пристально наблюдал за погодой, поскольку она менялась, двигалась и разговаривала с примерно той же скоростью, какую я ожидал от человеческого общества. Однако вскоре отдельные события из серии стаккато превратились в непрерывный поток. Разумеется, присутствовали восклицания с неба – например, бури, грозящие опрокинуть мою маленькую жизнь, – и с земли в виде белых медведей, однако даже они были частью континуума. И я начал понимать, что все вокруг Рауд-фьорда движется с той же непоколебимой медлительностью, что и сами ледники.

Летом и ранней осенью я бродил по красным железняковым скалам, местами с оранжевыми брызгами, напоминающими расплесканный птичий помет, и комковатыми змеящимися моренами. В прошлом я, наверное, отдался бы суждениям, подмечающим отрешенность окружающего мира, словно горы отвергли все, что не считали достаточно чистым. И я противопоставил бы себя этой чистоте. Теперь я заметил небольшие перемены. Неуловимые изменения в камнях и в запахе. Чувствовалось, что мы с Эберхардом настроены на одну волну больше, чем когда-либо, – столь незамутненным был разум у нас обоих. И я больше не боялся тишины ни во время приемов пищи, ни вечерами, ни долгой темной зимой, которая меня ожидала.

И в эту пустоту, ведь пустота по умолчанию восприимчива, я поместил книги Макинтайра. Я усваивал их аккуратно и тщательно, ведь в сознании у меня соперников у них не имелось. Прежде я читал лихорадочно и невнимательно, метался туда-сюда по странице, читал и перечитывал, останавливался, чтобы подумать; увязал в размышлениях о сказанном страницами ранее. В итоге я замедлялся, и моя медлительность сводила Макинтайра с ума. Он часто выражал недовольство из-за моей неготовности обсуждать тот или иной момент. Сейчас мой мозг напоминал литораль во время отлива – пустую, с солоноватым грунтом, но идеально подготовленную для воды, которая вот-вот вернется.

Хижина сгорела весной 1925-го, почти через год после приезда Макинтайра. Ремонт, которым я в то время занимался, был вполне всеобъемлющим, однако отдельные его аспекты я представлял смутно. Одним из них, которым я никогда впредь не пренебрегал, являлась чистка трубы. Когда в печи сжигается все, что горит, значительную часть чего составляет плавник или мягкий лесоматериал в нарубленном виде, труба обрастает креозотом, как плесенью, наполняясь ужасным черным дегтем, липким и горючим, как пропитанный маслом факел. Он может гореть сам, но в большинстве случаев из-за него сгорает дом. Как и случилось с моим.

К счастью, это произошло поздним вечером, когда весенние сумерки, ослепительно-яркие после долгого отсутствия солнца, приглушила толстая пелена облака. Краем глаза я заметил вспышку и оторвал взгляд от книги. (В мире камней бросается в глаза любая необычная мелочь.) В оконном стекле я увидел два огонька – отражение своей масляной лампы, а рядом фактически за ним, словно аура, бледно-желтый свет, отражающийся в нескольких прибившихся к берегу осколках льда. Посмотрев секунду в окно, я надел длинные кальсоны, сапоги, шубу и вышел из хижины. Лишь тогда я услышал негромкий рык, похожий на навязчивое кошачье урчание, и поднял голову. Из трубы Рауд-фьорд-хитты вырывалось пламя, уже распространившееся на несколько секций крыши.

– Ад и смерть, – апатично проговорил я.

Я мог наполнить ведра водой из океана, потому как до источника было слишком далеко, но когда принес бы с берега два ведра – принести больше не было надежды – огонь мог превратиться в кромешный ад. Да и что дали бы два ведра? Смог бы я окатить водой крышу?

Я не запаниковал. Сомневаюсь, что у меня даже пульс заметно подскочил. Решение позволить хижине сгореть далось легко, потому что противопоставить ему было нечего. Я вернулся в хижину и начал методично собирать нужные мне вещи и выносить на улицу, создавая кучу на сухом участке берега, который казался достаточно далеко. Я утащил бы их вверх по склону, зная, что в любую минуту океан может подняться от злости и проглотить мои жалкие пожитки. Но с нагорной стороны Рауд-фьорд-хитты двери не было, а время требовалось экономить. Книги мне тоже требовались. В свою защиту скажу, что хоть искусством чистки труб я не овладел, я все же осознавал постоянный риск пожара и приготовился к нему. Бесценные дары Макинтайра были тщательнейшим образом сложены в ящики рядом с дверью. Их я перенес первыми, еще до еды и кож.

Когда куча была свалена, а все, что нужно спасти, спасено, включая моих сотрапезников из льняных мешков, без которых я понял, что обойтись не смогу, над восточной частью хижины частично обвалилась крыша, из сломанных окон вырывались прокоптелые языки пламени. Мы с Эберхардом смотрели, как огонь пожирает хижину. Заняло это минут двадцать, не больше.

Я в итоге восстановил хижину. Об этом я говорю с намеренной суровостью, ведь то, как я подходил к решению и преодолению этой ситуации – вообще не воспринимая ее как критическую – было бы непонятно человеку, которым я был пару лет назад. Разумеется, мне повезло, что случилось все не зимой.

Той ночью я поставил старую палатку Тапио и наполнил ее всем, что имел. Спал я крепко. На следующий день я перенес поближе к сгоревшей хижине лесоматериалы из своих запасов сломанных бревен, которые наверняка попали на Шпицберген из неведомых рек Сибири, а я кропотливо их собрал. Снос и очистка места под хижину много времени не заняли. Когда строишь, имея в распоряжении слишком малое, а постройка сгорает дотла почти полностью, убирать с пепелища почти нечего. Все, кроме трупов, исчезает в Арктике быстро.

Спешки не было – в палатке я мог спать до октября – к тому же я знал, что острая необходимость загубит процесс строительства. Иначе говоря, время у меня было, и я его использовал. Примерно через месяц у меня появился необходимый каркас крайне уродливой хижины. Она ни в какое сравнение не шла с Рауд-фьорд-хиттой, хотя название унаследовала; она преследовала бы в кошмарных снах любого уважающего себя инженера-проектировщика, но вполне могла послужить мне.

Выходит, шторм скалу точит, но та не особо из-за этого переживает.

47

Недели утекали, как дни; месяцы, как недели. Я вдруг почувствовал со своей обновленной перспективой, что моя связь с внешним миром стала хрупкой. Она истончилась и истерлась. Через какое-то время мне показалось, что она оборвалась начисто. Я больше не писал ни сестре, ни Макинтайру, ни Тапио. С тех пор как норвежцы лицом к лицу столкнулись с моей жуткой гротескностью, они стали меня избегать. Это отношение распространилась и на других моряков, корабли которых швартовались в Лонгйире, по крайней мере такой вывод я сделал из того, что моряки держались близ своих кораблей, когда проходили Брюснесет со своими грузами. Очевидно, что к берегу они приставали только по прямому указанию Макинтайра. В Элисхамну суда теперь заходили редко. Они проплывали мимо открытого устья Рауд-фьорда, и мне представлялось, что капитаны задумывались об удобстве бухты, но понимали, что войти в бухту и не проведать меня будет непозволительно грубо, поэтому направлялись в Вуд-фьорд и дальше.

До районов севернее Нью-Лондона новости долетали редко, а если это случалось, я их пропускал. Подписание Шпицбергенского трактата прошло мимо моего внимания. Его ратифицировали в августе 1925 года – наделили Норвегию суверенитетом над архипелагом и отдали всех нас во власть норвежского закона. Название архипелага поменяли на Свальбард, хотя большинство людей продолжали называть его Шпицбергеном, и когда речь шла только о большом острове, и когда о Нордаустландете[15], и даже когда об острове Бьёрнёйа[16], о котором в Конвенции явно забыли. Эта новость почти не повлияла на меня. Свод правил Тапио был куда строже любых инициатив норвежских законодателей.

Я не отправлял писем, поэтому в ответ получал все меньше и меньше. У меня имелось почти все необходимое. Раз в год, весной, я отправлял тщательно упакованную партию кож и пушнины в Лонгйир – норвежцы знали, что за ними нужно приезжать, ведь их ждало щедрое вознаграждение, – где Макинтайр организовывал их продажу цивилизованному миру. Вместе со своим добром я отправлял список необходимых мне товаров. Через месяц-два норвежские моряки возвращались с подробнейшим отчетом о моей выручке – Макинтайр хранил ее или вносил от моего имени в банк – и парой ящиков с тем, что я заказывал. Макинтайр, похоже, понимал, что к разговорам я не расположен, и не справлялся ни о моем здоровье, ни о чем-то еще. Он просто действовал как мой агент, вероятно, полагая: если мне от него потребуется нечто больше, я дам ему это понять.

На деле мне не требовалось ничего. Да, порой мне требовалось общение – общение с узким кругом тех, кого я знал и любил – но чем меньше я о них слышал, тем меньше вспоминал и тревожился. Люди двигались слишком быстро – суетились, как испуганные жуки. Я адаптировался к местности и стал таким же несущественным, как хорошо замаскировавшаяся ящерица.

Или же я так просто считал. Человек не всегда замечает, что его эмоции уходят в спячку. Порой он даже чувствует себя лучше, как временно было со мной. Серый конус иногда образуется на вершине вулкана, который кажется спящим, хотя внутри бурлит магма. Не намекаю на то, что меня переполняла магма или что-то еще, столь же беспокойное. Я лишь о том, что шлаковый конус непостоянен, сам вулкан он обмануть может, а вот люди вокруг него обманываться не должны.

Пожалуй, лучше подходит следующая метафора: жизнь в пустоте не наносит ран, ибо ранить нечему. Но в пустоте холодно. А холод жалит, хоть и примораживает.

Содрогаюсь при мысли о том, как жил бы без Эберхарда. Многие охотники заводят интересную дружбу с песцами, которые не понимают, что на них охотятся, пока не попадают в капкан. Уверен, эти обстоятельства стали причиной множества нелегких решений и сожалений. Мне не пришлось балансировать между товариществом и предательством, потому что Эберхард не подпускал лис к нашей хижине. Во-первых, он везде ставил пахучие метки, во-вторых, когда видел диких родичей в пределах досягаемости, он предпринимал активные попытки их убить. Нам повезло, что Эберхард отличался крепким здоровьем. В период между 1924 и 1926 годами он дважды проваливался под лед Элисхамны, и, прежде чем я решал, стоит ли рисковать ради него жизнью, он вылезал, подняв фонтан пены. Его шерсть покрывалась сосульками, и я нес его греться к печи.

А еще Эберхард отогнал медведицу. Вероятно, издали он принял ее за что-то другое или осмелел от того, что она удалялась от него на приличной скорости, потому что погнался за ней по склону вниз, в каменистое заснеженное ущелье. Когда медведица поняла, что ее терзает мелкий надоеда, она развернулась и быстро бросилась в атаку, только Эберхард оказался быстрее. Прежде чем я сообразил, в чем дело, он привел медведицу на расстояние ста метров от меня. Руки у меня были в рукавицах, ружье – не готово.

– Я покойник, – проговорил я.

Тут медведица резко развернулась, понюхала воздух и потрусила прочь по какому-то совершенно новому делу.

Было еще множество передряг и ситуаций, когда пес оказывался на волосок от гибели. Несколько раз подобное случалось и со мной. Только мы на передрягах не зацикливались. Всю силу и волю мы нацеливали на выживание, собственное и друг друга, а заглядывать вперед и запоминать старались поменьше.

Часть IV

48

Случилось это в начале октября 1926-го, через три с половиной года после того, как Тапио оставил меня одного в Рауд-фьорде, и через два с половиной после последнего визита Макинтайра. За это время я обменялся не более чем несколькими дюжинами слов с моряками, которые приплывали в Элисхамну, зато знал всех медведей, которые охотились или жили поблизости. По-моему, в их движении было больше логики, а в их общении – больше содержания, чем в людском.

После прогулки длиной в несколько часов я возвращался домой кружным путем. Дни становились короче с безжалостной скоростью, и мне хотелось покрепче подружиться с наступающей зимой. А значит, следует останавливаться отдыхать, когда я не могу по-другому. Разведка новых путиков и другие приготовления к долгой полярной ночи проходили эффективно, но неромантично. А сейчас же, вне зависимости от того, где находился в конце дня, я заставлял себя останавливаться чаще и подолгу смотреть на догорающее солнце, прежде чем укрыться в знакомых мрачных стенах Рауд-фьорд-хитты. Конечно, всю работу за пределами хижины и не переделаешь, но смотреть, как блекнущий розовый закат вспыхивает и мерцает на фьорде, из дома совсем не то, что с вершины невысокого склона Брюсвардена.

В итоге я заставил ноги остановиться, а глаз – смотреть не вниз, а вдаль. Я свистнул Эберхарду, который убежал вперед. Пес обернулся, скептически посмотрел на меня, наверное, подумав об ужине и о тепле у растопленной печи, но двинулся обратно пружинящей походкой, которой я всегда восхищался. Потом я присел на холодный камень и попытался раскурить трубку, использовав меньше пяти драгоценных спичек. Хижина внизу сама казалась камнем, создавая впечатление незыблемости, только я знал правду. Даже старейшие камни Шпицбергена могут быть сметены в море безжалостной дробящей силой внезапного метеорологического гнева.

Под мерцающим небом хижина то и дело вспыхивала красным, словно раскрывая свою истинную суть. Но красный неизменно гас, превращаясь в холодный, горький серовато-коричневый – цвет бесплодной земли. Сейчас я смотрел на хижину, напрягал глаз и вытирал его рукавом. Свет отражался оранжевым в окне с подветренной стороны, но даже когда облака заволокли садящееся солнце, сделав пейзаж серо-белым, окно продолжило светиться. В море монохромности оно сияло, как маяк. У меня появились две мысли. Первая была безумной или свидетельствовала о моем безумии. Сколько я мечтал о том, чтобы кто-то поддерживал в хижине тепло и уют. После долгой работы тяжело возвращаться в пустую, холодную хижину. Пожалуй, это было самой тяжелой частью моего отшельничества. И, возможно, сейчас мои мечты воплотились в ирреального компаньона, потому что в бухте не было кораблей, а на берегу – шлюпок.

Вторая мысль была логичнее. На огромном пространстве, где расстояние почти невозможно оценить на глаз, свет порой выкидывает невероятные фокусы. Там, где находился я, солнце могло скрываться за тучами, а со стороны хижины светить. Есть ли в таком заявлении смысл? На мой взгляд, нет. Иначе почему оставшаяся часть Брюснесета растворилась в оттенках серого?

К этому феномену следовало относиться хладнокровно. От других он ничем не отличался, то есть по-настоящему не отличался. Но любопытство сделало свое дело, поэтому я положил трубку в карман и с меняющего цвет неба переключил внимание на свои сапоги. Остаток пути до дома я прошел размеренным шагом. Размеренный шаг поддерживает жизнь.

За сорок метров до хижины мои подозрения подтвердились. Свет в окне шел не снаружи, а изнутри. Он был ровным и желтоватым. Масляные лампы. Я попытался приготовиться к любым возможным вариантам. Это какой-то незнакомый норвежец? Или шелки?[17] Что опаснее?

Я знал, что это не Макинтайр, ведь он ясно дал понять, что впредь без предупреждения не появится, да и в любом случае приезжать было поздновато: зима на носу.

У двери я громко пошаркал. Кто бы ко мне ни нагрянул, удивлять гостя не хотелось. Лучше оповещать о своем приближении, как это было с медведем.

Я открыл дверь. За столом сидела девушка. Она пила чай из моей любимой кружки и курила мою запасную трубку. Девушка встала. Улыбка мелькнула у нее на губах, но тотчас погасла, хотя смешинки еще плясали в темных, до странного диких глазах. Волосы у нее тоже были темные, почти черные, а голые до локтей руки напоминали канаты. Эберхард жался мне к ногам, нервно поскуливая.

Девушка шагнула ко мне, оглянулась на Бенгта, Ингеборг и Фридеборг и воскликнула:

– Ну, дядя, ты и впрямь тронулся! – Она засмеялась грубо, но искренне. – Ты не узнал меня.

– Ерунда! – парировал я срывающимся от шока и редкого употребления голосом. – Хельга! Руки у тебя отцовские – грубые красные лапищи торговца рыбой.

– Вижу, склонность к рыцарству и красноречию у тебя осталась. Может, поприветствуешь старую знакомую или по крайней мере представишь меня своему псу?

Тут засмеялся я – получилось странно и неестественно, как шорох ветра в скалах. От Хельги пахло потом. Эберхард прошествовал мимо нас прямиком к огню – нашу встречу он начисто проигнорировал и, тяжело вздохнув, свернулся клубком. Мы засмеялись вместе, и у меня заболело лицо. Глубоко прорезавшиеся послеледниковые морщины не отличались пластичностью и не желали менять направление.

Лишь тогда Хельга заметила мое уродство. Вместо того чтобы отпрянуть, она проговорила:

– Ах, дядя, бедное твое лицо! – Без малейших колебаний племянница поднесла руку к моему искореженному лицу и убирать не спешила. Этот жест, полный нежности и сочувствия, оказался столь неожиданным и беспрецедентным, что начисто выбил меня из колеи. Я чуть сморщился, и из единственного уставшего глаза полились слезы. Мы стояли так бесконечно-долгую секунду, а, возможно, и несколько минут: я во власти эмоций, которые не испытывал годами; Хельга – с ладонью, прижатой к моей щеке.

В таком состоянии я впервые услышал крик в Рауд-фьорд-хитте. Нет, даже не крик, а взволнованный вопль. Исходил он из устланной шкурами корзины, которую я до сих пор не замечал. Стояла она у печи, близ грязной подстилки, на которой спал Эберхард. Пес опустил голову, но таки косился на корзину, заинтересовавшись лишь слегка. Он уже явно видел ее содержимое и остался равнодушным.

– Что?.. – начал я.

– Ах да, – отозвалась Хельга. Смешинки в ее глазах потухли, брови сдвинулись. – Имею честь представить тебе мою дочь Скульд. Похоже, с псом они уже познакомились.

49

Мы сидели за столом. Фридеборг, бывшая тюлениха, снова переместилась на пол. Скульд, человеческое дитя, лежала на руках у матери и судорожно сосала грудь. Впервые за годы мой разум наполнился шумом. Я пытался приглушить его, чтобы во всем разобраться, но тщетно.

Хельга вытащила несколько смятых писем и протянула мне. Адрес на каждом был написал четким, неподражаемым почерком Макинтайра.

– Вот, дядя, прочти. Письма многое объясняют, а я устала.

Я так и поступил. В письмах от Макинтайра говорилось о том, что в начале лета его предупредили о приезде Хельги: похоже, они с Ольгой до сих пор активно переписывались. Но, очевидно, Ольга упомянула лишь, что Хельга «в сложной ситуации» и «с тяжким грузом на плечах». Она умоляла Макинтайра проявить благородство, милосердие и терпение. Других вариантов решения проблемы она не видела – тех вариантов, которые приняла бы Хельга. Но когда она появилась на пороге у Макинтайра в июле, уже на восьмом месяце беременности – «Я думал, суть в том, что твоя племянница привезет много багажа», – писал Чарльз – он тотчас дал мудрый совет, чтобы Хельга родила ребенка в Лонгйире.



«Я попытался донести до нее, что твое жилище, хоть и очень уютное, ни по санитарным, ни по другим условиям для деторождения не подходит, но Хельга была полна решимости немедленно тебя разыскать. Наконец с божьей помощью я добился своего, либо Хельга смягчилась. Она несгибаемо сильна, дорогой Свен. Надеюсь, ты к этому готов. Что-то я сомневаюсь».



Письмо было написано в августе, после рождения Скульд, которое прошло без осложнений. И слава богу, ведь убогая медсанчасть Лонгйира предназначалась для лечения шахтерских травм и венерических заболеваний, а не для акушерства. Хельга вообще отказалась туда идти. Ребенок родился на диване у Макинтайра. Очевидно, мой старый приятель успел кое-чему научиться, ибо основы послеродового ухода были ему знакомы.

Через две недели после рождения ребенка Хельга решила сесть на корабль и разыскать меня. Она проделала долгий путь, поэтому желала обосноваться и жить спокойно. Макинтайр снова выступил за то, чтобы Хельга подождала по крайней мере до тех пор, пока новорожденная не окрепнет для путешествия. И снова Хельга нехотя, но признала его доводы разумными. Она восстанавливала силы в лачуге Макинтайра, а малышка начала демонстрировать невероятную тягу к жизни. «Я даже смирился с необходимостью курить за порогом, – писал Макинтайр. – Уверен, ты оценишь такую жертву». Осень в Арктике короткая, и когда стал готовиться к отплытию последний корабль, Хельга тепло попрощалась с Макинтайром, пообещала часто писать и, привязав Скульд к груди, словно средневековую кирасу, отправилась в путь с командой озадаченных норвежцев. «Надеюсь, я поступил правильно, – в заключение написал Макинтайр, – правда, не уверен, что у меня был выбор».

Я оторвал взгляд от писем. Скульд заснула. Хельга пила остывший чай и наблюдала за мной.

– Почему я узнаю обо всем этом только сейчас? – спросил я. – Первое письмо датировано июлем.

– Очевидно, лонгйирские моряки боятся тебя настолько, что Чарльз счел необходимым отправить их лишь при острейшей необходимости. Он не хотел, чтоб бедняги окончательно перестали сюда приезжать. Не хотел он, чтобы ты успел выкинуть что-то опрометчивое.

Я вгляделся в честное, неизвиняющееся лицо племянницы. Похоже, моя реакция на эту лавину сюрпризов не интересовала ее совершенно. Наконец я спросил, надолго ли она приехала.

– Я планирую здесь остаться, – ответила она.

Я фыркнул.

– Моя любимая племянница! Я безмерно рад, что ты здесь, что столько лет спустя мы встретились, но ты, наверное, понимаешь, что не можешь остаться здесь – не можешь растить здесь ребенка.

– Ничего подобного я не понимаю. Эскимосы успешно справляются с этим тысячелетиями.

– Но ты-то не эскимоска! И тебе только семнадцать!

– Я не выбирала такую жизнь, дядя.

– В каком смысле ты не выбирала? Рождение ребенка не начало бури.

– Во многих смыслах это именно так, – заявила Хельга. Она с вызовом смотрела, как я перевариваю ее слова. В лице у нее было что-то враждебное и бесстрашное, совсем как десятилетием ранее при нашей последней встрече. Неужели ее обесчестили? Спросить я не мог, не в первый же день. Но смысл был ясен.

– Здесь тебе будет трудно. Труднее, чем ты представляешь. Труднее, чем когда-либо представлял себе я. Очень многие погибают в борьбе за саму возможность жить.

– Мне было трудно в Стокгольме, – проговорила Хельга. – Так же, как и тебе.

Против воли и желания уголки моего рта поползли вверх. То, что я не ошибался насчет нее, в какой-то мере ободряло. Хельга была такой же, как я. Поэтому я сдался.

– Скульд? – спросил я.

– Это лучше, чем Урд.

– Так ты назвала дочь в честь норны[18]? Богини судьбы? Одной из безжалостных старух? Тогда почему не Валькирия[19], раз уж ты к мифам обратилась?

– Слишком пафосно, – ответила Хельга. – К тому же кому не захотелось бы быть норной? Я уверена, почти любая женщина однажды мечтает стать умудренной возрастом, властной, неприкосновенной. Внушающей благоговение и страх. Управляющей не только своей судьбой, но и судьбами всех остальных.

50

В последующие дни ситуация прояснилась.

Мы много ели. Хельга была постоянно голодна, а я пытался найти свое место в этом внезапно ставшем тесным жилище. Поначалу казалось, что мое место и моя задача – сделать так, чтобы всем хватало еды. Хельга не гнушалась никакой пойманной мной дичью и получала извращенное удовольствие от незнакомых вкусов. Выяснилось, что норвежские моряки, которые привезли Хельгу в Рауд-фьорд, кормили ее, как королеву. Подобно мне, они боялись, что, если Хельга зачахнет, у нее пропадет молоко для Скульд. Хельга не зачахла. По Датской Дыре корабль двигался в шторм, но на Хельгу качка особо не подействовала. Это, вкупе с обильным использованием ругательств, завоевало ей уважение моряков, и они перестали ходить мимо ее каюты на цыпочках. Они поочередно брали Скульд на руки, давали ей пососать сухари и даже пытались поднять на часть стеньги, откуда открывался лучший вид. Тем временем Хельга с аппетитом ела и пила в обществе моряков. Порой ей даже советовали – с максимальным пиететом и просьбой прислушаться к скромному мнению невежественного моряка – пить чуть меньше. По словам Хельги, в вельбот по трапу она спустилась под громогласное «Ура!», а капитан взял с нее слово, что она факелом остановит первое проходящее судно, если дядя окажется не таким надежным, как ей помнилось. Один из матросов буквально всучил Хельге свою штормовку из вощеного брезента для пеленания Скульд. Куртка была грязная, воняла рыбой, и Хельга выразила беспокойство из-за того, что без штормовки матрос погибнет при следующей же буре, но тот возражения слушать не желал и обернул малышку драгоценной курткой, а карманы набил сухарями.

Нужно ли говорить, что запеченная тюленина и полусырая тюленья печень Хельгу особо не коробили? Она охотно ела все. Вместе со многими другими подарками Макинтайр, разумеется, презентовал Хельге пару лыж, и она захотела научиться на них ходить. Скульд она привязывала к груди, или мы несли малышку по очереди, гуляя в сгущающихся сумерках.

Хельга никогда не извинялась и не спрашивала, не причиняет ли мне неудобство ее присутствие. Думаю, ей было все равно, но благодарность я испытывал, ведь иначе мне пришлось бы подумать о том, так ли это на самом деле. А раз Хельга считала, что имеет право здесь находиться, значит, я считал так же.

Разговоры у нас получались непринужденными. Казалось, последние несколько лет и Хельга, и я испытывали дефицит общения – я в этой бескрайней пустоши, она – в душной стокгольмской толпе и дома. Слова лились ручьем. Наши комфортные отношения, сложившиеся, когда мне было двадцать восемь, а ей три, почти не изменились. Но любые два человека, способные назвать себя родственными душами, подтвердят, что конфликты неизбежны. После первых нескольких дней смеха, вопросов и наверстывания упущенного начались вспышки раздражения. Мы пререкались в перерыве между шутками, и я старался утолить боль Хельги, не делая ей еще больнее.

Боли у Хельги было много. Боль тенью лежала под всем – этакое холодное черное озеро под горой. Ведь Хельга и походила на меня, и не походила. Она была до непонятного импульсивной и своенравной, но при этом стойкой и выносливой. Она с самого начала категорически воспротивилась любым планам, которые навязывали ей Ольга или Арвид, поэтому жилось ей непросто. Большую часть истории Хельги я услышал от нее самой, меньшую – из письма, которое она привезла. Жалкое, сырое, мятое, Хельга достала его через несколько дней после прибытия в Брюснесет. Конверт оказался частично вскрыт, словно племянница собиралась извлечь письмо, но по ходу дела передумала.

Хельга протянула его мне без особой охоты. Внутри оказался листок, исписанный рукой Ольги.

– Не читай его при мне, – попросила племянница.



Июнь 1926 года, Стокгольм

Дорогой брат!

Прости, что пишу так кратко. Вот уже несколько месяцев я не получаю писем от тебя, но личным оскорблением это не считаю. Знаю, что ты храбро справляешься с отшельничеством, которое себе выбрал, и хотя беспокоюсь – я всегда буду беспокоиться – я утешаюсь тем, что ты процветаешь. Наш дорогой друг Чарльз Макинтайр периодически пишет, заверяя меня, что твои дела идут неплохо, и пересылает отправленные тобой диковинки (Вилмер показывает зуб нарвала в общежитии колледжа Стокгольмского университета, где изучает юриспруденцию, и говорит, что его приятели потрясены).

У твоей племянницы Хельги не все в порядке. Тебе хорошо известно, что с ней с самого начала было непросто, но теперь, когда она выросла здоровой и умной, Хельга научилась вредить себе по-новому. Сейчас, как ты скоро поймешь, она в беде. Я ни в чем ее не виню и, Бог свидетель, не чураюсь. Я убеждала ее остаться и родить ребенка здесь либо отправиться к любезной сестре Арвида в Эстерсунд. На дворе не викторианская эпоха. Хельга вполне может жить здесь. Шансы на замужество, возможно, уменьшатся, но, по-моему, Хельгу это не беспокоит. Если, конечно, ее раздражают осуждающие взгляды и шепот «правильных женщин», как она их называет, то в Стокгольме ей будет невыносимо. Хотела бы я это отрицать, но не могу. Порой от них невыносимо мне самой, а я добропорядочная замужняя женщина. Как ни противно признавать, но идею отправить Хельгу на север высказала я. Она всегда обожествляла тебя таким насмешливым образом, а на более серьезном, искреннем уровне ощущала духовную близость с тобой. Так же, как ощущаю ее я, дорогой брат. Я боялась, что здесь Хельга сделает с собой что-то плохое. Я думала, что в попытке избавиться от ребенка, она натворит что-то невообразимое – мы слышим разные истории – или уйдет в себя настолько, что обратно ее не вернешь. Мы оба помним, как увязала в меланхолии я.

Когда в полном отчаянии я высказала то, о чем давно размышляла, – что Хельге можно на время отправиться к тебе, она аж в лице изменилась. Лицо просветлело. Челюсти, которые она так долго сжимала, расслабились. Взгляд, полный злости на меня, на весь свет, опять на меня за то, что я произвела ее на свет… смягчился. Я как раз успела снова увидеть мою Хельгу, мою дорогую доченьку, по-лисьи хитрую и осторожную, любящую жизнь так сильно, что никакие беды не страшны. Нелегкий выбор почти неизменно вынужденный, но я знала, что это решение правильное.

Чарльз обо всем позаботился. Он обещал проследить за тем, чтобы Хельга благополучно до тебя добралась. Он говорит, что ее приезд пойдет тебе на пользу. Что появится человек, о котором тебе придется заботиться и который будет заботиться о тебе. Знаю, ты поступишь правильно. Я всегда это знала.

Передаю сердечный привет тебе, Хельге, которая, как я надеюсь, со временем простит мне мои материнские промахи; и моему внуку или внучке. На это дитя я возлагаю тяжелую обязанность спасти нашу раздробленную семью и надеюсь однажды увидеть.

Засим остаюсь, твоя любящая сестра Ольга



От избытка чувств у меня заложило горло. Откашлявшись, я оторвался от письма.

– Боишься, что мать представляет тебя в неприглядном свете?

Хельга кивнула, не смея поднять глаза.

– Напрасно. Она просит у тебя прощения.

– Господи! – воскликнула Хельга, и на стол полились слезы. – Почему она вечно винит себя во всем?!

– Иначе не может. Она лучшая из нас. Мы можем только стараться следовать ее примеру.

– Она строит из себя великомученицу!

– Ничего подобного. Однажды ты ее поймешь.

– Живя в тени ее совестливой праведности, я вечно чувствовала себя мерзкой грязью.

– Да, это порой утомительно, – согласился я. – Давай поедим.

51

Какое-то время, к счастью недолгое, я пытался быть Хельге отцом. Я не знал, что от меня требуется, и допустил несколько серьезных ошибок. Хельга, с ее стороны, не возражала против моего неумелого вмешательства в то, что касалось заботы о Скульд. Она всегда более чем охотно вверяла малышку заботам других. Но когда я пытался бранить или поучать ее, вспыхивала мгновенно и ослепительно.

– Ты всегда относился ко мне как к равной. Если не хочешь прогнать меня, вернись к этому.

Прогонять ее мне не хотелось. А думать, что я знаю, как лучше другим, казалось абсурдным. Но я так долго жил в своем собственном мирке – в своей хижине, у своего фьорда, на своих охотничьих угодьях – что, наверное, отчасти превратился в диктатора. В автократа в стране на одного. Теперь у меня появился второй подданный, и периодически возникало желание его контролировать. Я так и не разобрался, с кем имею дело, – по-настоящему не разобрался.

Больно вспоминать, но однажды я вышел из себя, потому что Хельга оставила бардак на кухне. За последние пару лет превратив себя в поборника полярной гигиены, я оглядывался на прошлое с самодовольством человека, уверенного, что он всегда был таким.

– Ты никогда не найдешь себе мужа, если не научишься вести хозяйство! – заявил я Хельге и пожалел о своих словах, едва они сорвались с языка.

Племянница посмотрела на меня с отвращением, изумлением и болью. Именно эти чувства чаще всего отражались у нее на лице, хоть и не притупляли его дикой красоты.

– С чего ты решил, что я хочу замуж? – спросила она. – Мне больше нравится женское общество. – Хельга говорила раздраженно, словно это подразумевалось само собой, а незнание было величайшей глупостью.

– Ой, мне подумалось… – начал я.

– Подумалось, что я была влюблена в типа, который меня изнасиловал? Подумалось, что у Скульд был отец?

От таких слов я на время лишился дара речи, вяло топтался на месте и смотрел в пол. Наконец собравшись с мыслями, я попытался сказать что-то правильное, но снова не смог.

– Так поэтому… Так поэтому тебе не нравятся мужчины?

– Не будь ребенком, – ответила Хельга. – Я знаю это с десяти лет. Наверное, я знала это еще до твоего отъезда из Стокгольма.

Не раньше чем через год после приезда, но в итоге Хельга поведала мне историю зачатия Скульд. Я не позволю себе бестактность по отношению к племяннице и пересказывать ее историю здесь не буду. Ограничусь лишь упоминанием того, что Хельга противилась стечению обстоятельств, которые изувечили ее грубее и сильнее, чем гора, изувечившая мне лицо.

52

Мы стали семьей – Хельга, Скульд и я. В Рауд-фьорд-хитте было тесновато, но уютно. Я много раз слышал – хотя это мнение наверняка пристрастно и исходит от мужчин, которые с радостью проводят целые годы за две с лишним тысячи километров от своих семей, довольные холодным целибатом, – что с маленьким ребенком самый кошмарный – первый год. Никакого сна, никакого покоя, никакого времени для себя и так далее. Могу сказать лишь, что это не так. По крайней мере не так получилось у меня.

Разумеется, Хельга и Макинтайр уже справились с первыми критическими неделями абсолютной беспомощности. В Брюснесет Хельга привезла Скульд двухмесячной. Месяц спустя, когда тьма опустилась, как занавес, я начал считать малышку вполне очаровательной. Менялась она стремительно – раз, и перестала напоминать сморщенное, пищащее существо-паразита и научилась строить рожицы. Улыбка у Скульд получалась кривоватой. Меня забавлял даже ее резкий монотонный лепет.

Там, где ночи нет конца, сон в любом случае менее важен. В Заполярье человек спит, когда хочет или когда этого требует его тело. Разница между ночью и днем – и связанными с ними обязанностями – теряет значение. Поэтому если Скульд не могла успокоиться среди ночи, я раскладывал на столе ловушки и занимался ими – чистил, смазывал, проверял. Казалось, малышка в восторге от такого решения проблемы. Порой детям просто нужно выбраться из стесняющей, докучливой кровати. Как Скульд смеялась своим журчащим смехом, когда я заставлял ловушку захлопнуться и ее металлические зубцы издавали жуткое, скрежещущее лязганье. Хельга со стоном переворачивалась на другой бок и плотнее задергивала шторку у своей койки в равной степени с раздражением и с облегчением. Понимаю, что как двоюродный дедушка, этакий добрый родственник, я обладал преимуществом неродителя. Я был в сложном положении, как и Хельга, но я не был обязан любить ребенка, считать его забавным, прощать ему мерзкие выходки. Думаю, все эти вещи давались мне проще, потому что их от меня никто не ждал.

Но когда онемевшая, обмороженная плоть наконец оживает, быстро приходит боль. С внезапно обнажившимися эмоциями проявились сожаление, ностальгия, досада. Порой я погружался в глубокие раздумья и упускал свою геологическую сущность – свое каменное безразличие. Время снова понеслось вперед резко и стремительно. Решения стали непростыми. Я снова задумался о хрупкой смертности и о выборах, которые нельзя сделать дважды.

Мы прожили темные месяцы года, в конце которых я едва не погиб. Холодным мартовским днем я разделывал тюленя. Северный ветер дул через всю бухту, вниз по склону Брюсвардена, набирал скорость и в итоге обрушивался на хижину, сотрясая окна и периодически задувая огонь в печи. В тот год солнце вернулось двадцать пятого февраля, и я решил извлекать пользу из каждой дополнительной минуты, на которую оно соизволило появляться. Закутанная в шкуры Скульд сидела на берегу уже более-менее прямо, с явным интересом наблюдая, как жир липкими ломтями срубают с туши. В какой-то момент изогнутый шкуросъемный нож, которым я орудовал, – Тапио назвал бы его совершенно неподходящим инструментом – соскользнул с туши и упал мне на правую руку, которой я удерживал тюленя, чтобы тот не качался на распорке, сделанной из плавника. Голые кисти онемели, потому что в перчатках я работать не мог, а от выделяемых тушей соков кожа мерзла еще сильнее. Закончив работу, я поднял Скульд на руки, чтобы не оставлять ее одну на берегу, пока я суечусь – складирую мясо в разных местах и убираю за собой. (На ветру свежеразделанная туша способна привлечь белого медведя, находящегося на расстоянии нескольких километров.)

Когда я занес Скульд в хижину, Хельга, издав жуткий звериный крик, подскочила к дочери.

– Что случилось?! Она вся в крови!

– Это с тюленьей туши, – ответил я.

Только Хельга волновалась недаром: около пинты свежей крови стекало по шкурам, в которые завернули Скульд, в лужицу на полу. Эберхард уже тоже заинтересовался. Однако беглый осмотр Скульд ран не выявил. Лишь тогда кому-то из нас пришло в голову осмотреть мое бренное тело. Под моей правой рукой образовалась малиновая лужица. Стоило поднять руку – желудок сжался от дурноты. Увидел я лишь тяжелый кожный лоскут от костяшки указательного пальца до подушечки большого. Из этого вспоротого участка плоти лился пульсирующий кровавый поток.

– Боже, я ничего не почувствовал! – пролепетал я.

Но сейчас чувствительность возвращалась, и со жгучим дыханием жизни пальцы наполняла адская боль от раны.

– Дядя, иди сюда, – твердо проговорила Хельга, которая всегда была решительной и в целом небрезгливой. – Нужно немедленно промыть рану и посмотреть, что ты с собой сделал. – Мягко, но властно она заставила меня протянуть руку к тазу с пресной водой, добытой с большим трудом, промыла рану и потрогала пальцем кожный лоскут.

Боль оказалась довольно сильной, но вид раны был еще хуже. Я отвел глаза.

– Что ты видишь?

– Вижу кость.

– Ах! – воскликнул я, почувствовав дурноту.

– Рану нужно зашить. У тебя есть что-то, чем я могла бы воспользоваться?

Я мысленно перебрал то, что имелось в наличии. Искусным швецом я не был никогда. Хорошо, что мало кто видел результаты моих попыток обеспечить себя текстильной галантереей, ибо они были постыдными. В большинстве случаев я довольствовался брюками и куртками собственных моделей. Они получались грубыми, но практичными. Более сложные вещи, например, шляпы и сапоги, я до сих пор заказывал через Макинтайра.

– Не знаю, – ответил я. – Тяжелая леска из кишок для починки прорех в шкурах? Ярд-другой кожаного ремня?

Хельга вздохнула. Потом подошла к своему маленькому чемоданчику и давай выбрасывать вещи на пол.

– Вот, это подойдет, – объявила она, вытащив крохотное красное платьице с еще более крохотными оборками, рюшами и вышивкой.

– Господи, что это? – осведомился я.

– Мамин подарок. Еще она подарила такой же красный костюмчик, на случай, если Скульд родится мальчиком, но я сожгла его в печи у Чарльза. Я планировала сжечь и платье, но не смогла. Чувство вины заело. – Рассказывая об этом, Хельга дослала обвалочный нож и начала распускать один из рукавов платья. Она вытягивала нитку из рукава и наматывала ее на палец.

Кисть мне завернули в кухонное полотенце. Пульсировала она сильно – казалось, кто-то стучит в дверь.

– А что сейчас с чувством вины? – осведомился я.

– Испарилось. Спасибо, что спросил.

Хельга усадила меня за стол, зажгла лампу и поднесла ее так близко, что я почувствовал запах чада. Ветер сотрясал дверь, пламя трепетало. Эберхард смачно лакал кровь из лужиц. Хельга развернула мне кисть.

Я не мог заставить себя на нее взглянуть.

– Племянница, у тебя есть опыт в подобных делах? – осведомился я. – Ольга была приличной швеей.

– Нет у меня никакого опыта, – ответила Хельга, а потом задумалась. – Хотя однажды я пришила пуговицу. Да, я почти уверена, что пришила. – Грубым узлом, который пригодился бы моряку, Хельга привязала конец нитки к длинной кривой игле, на вид зловещей и подходящей для медвежьей шкуры.

– Зашивать нет нужды, – сказал я, отдергивая кисть. – Такие раны я сотни раз видел и в Кэмп-Мортоне, и… ну, везде. У шахтеров нет времени на швы и медицинский уход. Они просто накладывают тугую повязку и не снимают ее, пока ткани не начнут схватываться. Работу останавливать нельзя!

Хельга фыркнула, затем повернулась и таким образом привлекла мое внимание к мерцающим лужицам на полу, к неопрятного вида участку, где Эберхард до сих пор вылизывал первые следы кровотечения; и, наконец, к моей промокшей насквозь повязке, с которой капала кровь.

– Мужчины вечно думают, что знают, как лучше, хотя на самом деле не знают ничего.

Замечание племянницы уязвило, поскольку я считал себя человеком самокритичным. Открытым для здравомыслия. Даже просвещенным.

– Делай, что хочешь, – проговорил я и снова опустил руку на стол.

Наложение швов я перенес тяжело. Инфекцию – еще тяжелее. Слабый, беспокойный, раздражительный, я три дня не вставал с кровати, а жизнь всем нам поддерживала Хельга. Насупившись от сильной тревоги, она часто осматривала алую рану и полосы, ползущие вверх по моему предплечью, и ждала, когда вскроется Рауд-фьорд, готовая подать сигнал первому проходящему кораблю. Но паковый лед в том году был толстым, и корабли не появлялись. Мрачных шуток об ампутации Хельга не отпускала. Разговаривали мы трезво и рассудительно. Обстановка в хижине была напряженной.

– Инфекция не отступает, а наступает, – отметила Хельга. – Скоро придется принимать решение.

Я попытался привести мысли в некое подобие слаженного порядка, но канал между мозгом и ртом напоминал забитый грязью кульверт. Казалось, даже дыхание занимает больше времени, чем следует. Я попытался вспомнить все, что читал о путешествиях. Но викторианские первооткрыватели, как правило, умалчивали о вопиющей неудовлетворительности своих медицинских процедур.

– Я могу побороть инфекцию, а могу умереть, – сказал я. – Возможны оба варианта. Но если ты отсечешь мне руку, если подвергнешь такой большой участок кости и плоти воздействию суровых стихий, я умру наверняка. От кровопотери или от гниения ткани. – Губы потрескались, но я попытался улыбнуться Хельге. Она была такой молодой и такой измученной. Мне казалось, мы понимаем друг друга. – Если хочешь узнать мою судьбу, спроси норну, – предложил я.

Мы оба перевели взгляд на Скульд, которая задумчиво глодала кусок моржовой кожи, вероятно, морду Бенгта.

Глаза Хельги затуманились.

– Ты нужен ей, дядя. Значит, ты выживешь.

53

В трудные минуты Хельга расцветала. Ярче всего она сияла, именно когда это больше всего требовалось. Следовательно, вскоре после того как я поправился достаточно, чтобы вернуться к охоте и помогать с ребенком, Хельга вошла в пике. Позднее я узнал, что к таким перепадам она была склонна всегда. Ольгу они беспокоили куда больше, чем «дикость» дочери, ибо лишали Хельгу воли к чему-либо. Метеорологией такое состояние не объяснялось: возвращение солнца Хельга считала не более чем грубой издевкой. Настроение у нее напоминало приливную волну; или, уступая той волне в постоянстве, – воду, которую несут в ведре по каменистой местности.

Хельга называла это меланхолией, потому что других слов в то время не было, разве только «недомогание», но ни одно не отражало глубины отчаяния, которое внезапно охватывало ее и сковывало параличом. Хельга не плакала, не стонала, не жаловалась. Она просто укладывалась на свою койку или усаживалась за стол и смотрела в никуда, на вид в полном изнеможении, вопреки непомерному количеству сна, которое получала. Любое занятие представляло для нее невероятную сложность. Наблюдать такое было больно, только поделать я ничего не мог.

Поначалу я опасался, что Хельга сходит с ума, как многие ее предшественники, не выдержавшие долгих бесчинств зимы. В попытке изменить ситуацию я частенько ошибался, но, по крайней мере, никогда не заговаривал ни о ее обязанностях, ни о том, как она нужна Скульд. По крайней мере я понимал, что так нельзя. Я пытался вывести Хельгу из ее состояния – во время удлиняющегося светового дня устраивал долгие лыжные прогулки, показывал загадочные картины дикой природы, смешил Скульд. Заметный эффект не давало ничего, потому что Хельга была абсолютно рациональной и при этом абсолютно безвольной.

Хельга не желала ни обсуждать свое состояние, ни выслушивать мои мысли о его улучшении, которые казались ей такими же пустыми, как мне. Мы оба понимали, что меня образцом уравновешенности и постоянства не назовешь. Поэтому мы установили график, согласно которому я выполнял большую часть работы, как в хижине, так и за ее пределами, так же как Хельга во время моей болезни, и почти везде таскал Скульд с собой. Задачей Хельги было восстанавливаться или ждать, или справляться хоть как-то. Регулярно, с маниакальной настойчивостью я вырывал у нее обещания не убивать себя в мое отсутствие. Казалось, Хельга каждый раз задумывается над моей просьбой, что удручало, так как значило, что тревога обоснована, но при этом радовало, так как значило, что ответ честный и обдуманный, а не механическое заверение.

– Умереть для меня по-прежнему хуже, чем жить, – часто повторяла Хельга. Это чувство было хорошо мне знакомо.

Ситуацию изменили два события. Первым был норвежский корабль, в начале апреля на несколько дней бросивший якорь в Элисхамне. Моряк вышел на берег узнать, не нуждаемся ли мы в чем. Я приготовился. Я приготовился поприветствовать гостей и поговорить с ними от имени Хельги, но не успел обуться, как она в одних чулках выскользнула за дверь и помчалась к берегу. Я остался в хижине, но из беспокойства дверь не закрыл. Вдруг я услышал смех Хельги – звуки непривычные, в последние недели отсутствовавшие – и радостные вопли моряков в ответ. Очевидно, Хельга их знала или мгновенно завела знакомство. Вернулась она через несколько кратких минут, покрасневшая, но в остальном такая же мрачная, как прежде.

– Я слышал твой смех, – сказал я.

– Притворяюсь, – ответила Хельга, хотя чувствовалось, что жизнь к ней возвращается. Порывшись в своем чемоданчике, она вытащила деньги, о наличии которых я не подозревал, и снова выскользнула из хижины. Минуту спустя из хижины вышел я, а Хельги уж и след простыл. Потом я заметил ее в шлюпке: племянница сидела на самом носу, позволив ветру и так и эдак трепать ей длинные черные волосы. Вид у нее был торжествующий, как у капитанши победоносной стаи фей. Точно не скажу, ни запаниковал ли я, ни что подумал в тот момент. Эмоции стерлись, и вспоминать их не хочется.

Отсутствовала Хельга недолго – наверное, час. Мы с Эберхардом сидели на берегу, дожидаясь вестей. Скульд дремала в шкурах, даже во сне щурясь на солнце. Периодически я поднимал руку и вяло махал, на случай, если Хельга оглядывается. Действительно ли я думал, что Хельга убегает? Вряд ли. Но если убегала, я хотел показать, что желаю ей удачи.

Потом бухту огласил стрекот мотора. Я бездумно выругался, потому что всегда боялся шума и дыма. К берегу приближались два небольших судна. Несколько матросов гребли вельбот. Хельга, легко узнаваемая по копне волос, в компании моряка сидела в другой лодке. К берегу лодки пристали одновременно, все матросы выскочили на сушу и вытащили вторую лодку из воды. Вторая лодка была металлической уродиной с пустыми уключинами. На хвосте лодки стоял маленький несуразный гребной винт с лопастями, которые сейчас нелепо крутились, ведь моряки уже вытащили ее на привальные брусы. Моряк дал Хельге указания, а она закивала ему в ответ в своей быстрой, нетерпеливой манере. Затем, в обычной для себя спешке, норвежцы отчалили от берега, громко пожелали удачи Хельге, передали наилучшие пожелания малышке и двинулись обратно в сердце Элисхамны, где стоял на якоре их корабль.

Хельга поманила меня к лодке, которую оглядывала с большим самодовольством. На ней были высокие резиновые сапоги зеленого цвета, большие ей на пару размеров.

– Ты ушла необутой, – проговорил я. Хельга посмотрела вниз, словно только сейчас увидела свою новую обувь.

– Ах да. Это капитан подарил. Он такой душка. Сказал, что у него есть запасные.

Хельга была из тех, кому любят дарить подарки – любящей жизнь, но немного к ней не готовой – и принимала она их красиво.

– Давай выйдем в море! – воскликнула Хельга на удивление громко.

– Что, сейчас?

– Конечно, сейчас, – ответила Хельга. – Пока ты собираешься с мыслями, я соберу провизию. Нужно дойти до Бискайяхукена. Капитан говорит, там есть домики на продажу. Заночуем там и посмотрим, что они собой представляют.

Мыслями я поспевал за ней с трудом. С Хельгой всегда было так: ее настроение менялось мгновенно, и она начинала действовать. Если не подстроишься под нее, потеряешься в ее пенном кильватере.

– Баскский Крюк – уже часть моих охотничьих угодий, – возразил я, когда мы отчалили от берега: обернутая в шкуры Скульд у меня на коленях; Эберхард, свернувшийся безутешным клубком, – на корме. – Зачем мне тамошние домики? В последний раз, когда я их видел, они были в плачевном состоянии. – Мне никогда в голову не приходило купить чужое жилище. С какой радости? По бредовым законам Шпицбергена, я имел право охотиться на территории, не владея там постройками. Правила сбивали с толку, но никакой роли не играли. – А как насчет Скульд? – спросил я. – Выходить в открытые воды с ребенком небезопасно. Когда выйдем из Рауд-фьорда и отправимся на восток к Крюку, то окажемся на милости океана. В шлюпке!

– Успокойся, дядя, – отозвалась Хельга. – Бухта, как зеркальная гладь. Капитан говорит, что редко видел воды к северу от Шпицбергена такими спокойными. Главная опасность состоит в том, что легкие волны укачают нас, и мы заснем.

– Ну, так мы живем среди постоянной опасности, – сдался я. – Одной рискованной ситуацией больше, одной меньше.

Когда мы наконец приблизились к устью Рауд-фьорда, Хельга отложила весла и завела жалкий, кашляющий моторчик. На мое удивление он великолепно справился с задачей, позволив лодке не смещаться в подветренную сторону, пока мы шли вдоль каменистого берега. Ближе к вечеру мы добрались до Бискайяхукена.

Основной домик, самый большой из трех, оказался по-настоящему ветхим. После того как мы оторвали бревно, которым приперли дверь, чтобы не открывалась, эта дверь свалилась с петель. Внутри пахло старым кислым табаком, крысами, гнилыми кожами. Единственное окно занавесили жирными желтыми занавесками. Очевидно, последний обитатель домика обожал строгать или любил животных, потому что оставил будоражащий воображение зверинец миниатюрных, затейливо вырезанных существ, частью реальных, частью фантастических. Было несколько моржей, нарвалы, а еще барсуки, кентавры, драконы. Большинство выражало боль или злость. Меня обеспокоило то, что строгальщик не забрал их с собой. Он умер здесь или неподалеку? Его дух ищет эти поделки? Он оставил их, дабы отвадить зло или только незваных гостей, вроде нас?

Хельга не встревожилась. Схватив горсть фигурок, она положила их на коленки Скульд. Малышка была в восторге. Эберхард стоял на пороге и скулил, пока я не рявкнул на него, веля войти. Завесив вход куском ветхой кожи, я стал разжигать сомнительного вида печь, пока Хельга раскладывалась. Соответственно своему мировоззрению Хельга додумалась привезти с собой странноватый набор вещей – в основном еду и крепкие напитки, – но забыла другие необходимые принадлежности, например, масло для лампы и сменные подгузники для Скульд, облепленной теперь собственным калом. Я отнес малышку к воде и вымыл ей попку, ругательски проклиная себя за то, что согласился на столь глупую поездку. Я думал, что Скульд воспротивится своеобразному ледяному крещению, но сперва на ее личике отразился шок, потом она засмеялась, будто не представляла себе развлечений лучше.

В дымчатом сумраке домика, единственным достоинством которого было то, что в нем потеплело на пару градусов, а дым из трубы заглушил мерзкие запахи, мы провели удивительно веселый вечер.

Хельга была в хорошем настроении. Я подумал, что перетерпел бы куда большие неудобства, если их ценой вытащу племянницу из черной ямы. Я задрожал, потому что всем относительно теплым, что на мне было, накрыл Скульд и сделал это с радостью. Мрачный домик казался чуть ли не спасением. Новизна чего-то таки стоила, перемена эта была практически бесценна.

– Ну что, дядя, мы купим этот маленький форпост? – спросила Хельга, после того как мы допили вино и доели сухую колбасу из тюленины.

– На чьи деньги? – уточнил я.

– На твои, конечно. Остаток того, что дала мне мама, я потратила на нашу лодку. А вот у тебя наверняка много отложено. Мне Чарльз сказал. Периодически стоит позволять себе больше, чем порцию табака.

– Да, пожалуй, – отозвался я. – Домики могут пригодиться. Подправим их немного и сможем сдавать в аренду туристам.

– Туристам на Шпицбергене! – воскликнула Хельга. – Дядя, что за ерунда?!

54

Но черная яма по-прежнему манила. По возвращении в Брюснесет лицо Хельги, в минуты радости прорезавшееся тысячей морщинок, не соответствующих ее юности, застыло в нечто гранитоподобное. Свет в глазах погас. Зубы, которые Хельга не любила показывать, но при внезапных, непроизвольных улыбках сверкавшие особенно ярко, больше не обнажались.

В надежде вытащить племянницу из болота я из кожи вон лез, стараясь вернуть мимолетную радость нашего путешествия. Я даже лично встретил следующую группу моряков, чтобы официально оформить покупку домиков в Бискайяхукене, но когда с торжеством выложил ей новости, племянница осталась равнодушной. Можно даже сказать, ее меланхолия стала глубже и непроходимее; а обычно спокойная Скульд при полном отсутствии материнского внимания начала капризничать. Я принялся обдумывать менее очевидные варианты, например, отправку Хельги обратно в Лонгйир или даже в Швецию, но малейший намек на возвращение в цивилизованный мир встречался в штыки. Опасаясь самоубийства, теперь я следил за Хельгой почти круглосуточно. Я мало спал и пренебрегал своими обязанностями.

А потом случилось другое.

Умер Эберхард. Подробности описывать не хочу, потому что в день его смерти образовалась духовная или эмоциональная брешь в пространстве и времени. И сколько бы лет ни прошло, я всегда могу обернуться и прочувствовать ту боль, словно разрыв во мне образуется заново; или тоска может протянуть ледяной перст и повалить меня, когда я буду готов к этому меньше всего. Это часть меня. Тень, сопровождающая мою тень. Исцеления здесь нет.

Скажу лишь следующее. Слабеть мой друг начал с приездом Хельги и Скульд, будто их неожиданное и продолжительное присутствие нарушило отлаженный ритм его жизни сильнее, чем он мог вытерпеть. Мне хотелось, чтобы Скульд росла рядом с ним, чтобы они, так сказать, сблизились. Но Эберхард никогда не делал тайны из своих чувств и благоволил лишь немногим. Детей он не любил. Несколько раз малышка пыталась привлечь его внимание – дергала за хвост, карабкалась ему на спину, но тот в ответ лишь сдавленно рычал и уходил на свое место у огня, где сворачивался в максимально тугой клубок. Связанные с малышкой хлопоты он наблюдал с настороженным недоверием, словно, стоило ему ослабить бдительность, и они коснулись бы и его.

Возможно, ему просто вышел срок. Его возраст не знал никто. В 1918-м, когда Тапио нашел его в Лонгйире, ему было не то два года, не то четыре. Тапио заявил, что в собачьем возрасте не разбирается, и мы с Макинтайром ничем от него не отличались. Следовательно, в июне, когда он умер, ему было одиннадцать или тринадцать. Почтенный возраст.

Эберхард начал сдавать еще зимой, но каким-то образом выдержал обычные тяготы долгой полярной ночи и необычные – появление двух соседок, мою болезнь и медленное выздоровление, мои растущие обязанности по отношению к Скульд. Но ко времени нашей поездки в Баскский Крюк от Эберхарда осталась только оболочка, хрупкая, комковатая, не рассыпающаяся только благодаря стойкости, упорству, неугомонности.

Не стану говорить о том невозможном решении и чувстве предательства, которое унесу с собой в могилу. Достаточно сказать, что в день его смерти я сделал широкий, но абсурдный жест – построил маленький плот, уложил на плавник тело Эберхарда, спустил на воду Элисхамны и поджег. Я надеялся, что, подобно предкам-викингам, пес будет гореть невероятно долгое время и плыть до самого Северного полюса.

Однако к утру Эберхарда прибило к берегу, как сброшенный с корабля груз. Лисы растерзали трупик прежде, чем я вышел из хижины. Когда я нашел его, они злорадно лаяли за горным склоном. Хочется думать, что расстройство желудка, которое Эберхард у них вызвал, ведь я щедро пропитал его труп парафином, стало его последним и успешнейшим актом насилия против них.

Я рыдал непомерно долгое время. Приступы рыданий получались внезапными и чудовищными. От раздирающих всхлипов я складывался пополам, словно два гигантских пальца задумали меня переломить. Я старался справиться – и впрямь старался. Я представлял в подобной ситуации Тапио (хотя вообразить его горюющим по псу было сложно) и, как мог, подражал его самоотверженному трудолюбию. Я не желал от отчаяния предаваться безделью, как уже случилось со мной однажды. А еще на руках у меня была Скульд. Только я не справился. Я не справился ни с чем, за что брался. Мне следовало заботиться о Скульд. В любой другой ситуации моя никчемность была бы постыдной, только у меня стыда не осталось. Я просто, шатаясь, двигался дальше, точно пьяница, считающий, что рожден с полным животом спиртного и другой его жизнь просто не может быть.

Пару дней Хельга с тревогой наблюдала, как я халтурю или вовсе уклоняюсь от своих обязанностей. А потом она преобразовалась. У меня такие изменения предугадывать не получалось: мутация Хельги из одного существа в другое происходила внезапно. Она буквально вскакивала с койки, оставляя позади влажный спальный мешок из оленьей шкуры вместе с меланхолией. И Хельга не просто храбрилась и не подавляла свое отчаяние по необходимости, за чем было бы крайне тяжело наблюдать. Напротив, мое полностью разобранное состояние словно прокололо нарыв в душе Хельги и выкачало скопившуюся боль. Подобие холодному граниту начисто исчезло с ее лица, а тончайшая поволока смерти – из глаз.

Я на поправку не шел, и на плаву мы держались лишь благодаря возвращению Хельги к жизни. Пока я пренебрегал своими обязанностями, племянница взяла на себя все, включая заботу и о Скульд, которую, думается, перемена обрадовала, и обо мне. Хельга продемонстрировала море нежности, наличие которой я не заподозрил бы, особенно в человеке ее возраста, хотя ее отношения с Эберхардом отличались в лучшем случае терпимостью.

Что касается меня, я много времени проводил в лодке Хельги. Пока позволяла качка, я уходил на другую сторону Элисхамны, так близко к леднику, как мог, не подвергая себя опасности, или даже ближе, потом глушил мотор и, словно бесформенный поплавок, сидел, раскачиваясь на волнах, и ждал, когда от ледяного массива отколется кусок. Казалось, я ничком лежу в чистом приливном бассейне, не зная, утонуть мне или замерзнуть, а на поверхность периодически всплываю ровно настолько, чтобы сделать вдох. Я гадал, так ли чувствуют себя киты, случайно разлучившись со стаей. Жизнь превращается в холодный сон, и только тело способно прочистить дыхало и существовать дальше.

55

– Где тут ближайшие проститутки? – спросила Хельга июльским утром, мокрым и серым. – Я изголодалась по плотским грехам.

– Думаю, в Лонгйире.

– Лонгйир исключается, – отозвалась Хельга. – Чарльзу точно не понравится, если я окажусь там проездом, а у него не остановлюсь. Порой он чересчур заботлив.

– Ты ему очень дорога.

– А он дорог мне. Именно поэтому Лонгйир исключается.

Пару секунд я обдумывал ее вопрос, считая его риторическим.

– Тогда в Баренцбурге. Или в Пирамиде.

– Значит, туда я и отправлюсь.

– Погоди, ты серьезно? – спросил я. – Ты не представляешь, о чем говоришь.

– Не представляю? – Хельга изогнула бровь.

– Ты хочешь сказать, что ходила по стокгольмским борделям? Что ты пользовалась?.. – закончить фразу мне не удалось.

– Услугами проституток? Да, именно. Не будь наивным, дядя, тебе не идет. В городской клоаке найдется что-то для каждого. Кроме того, я лишь следовала твоему примеру.

Я резко оторвал взгляд от ногтей, которые рассматривал.

– О, да! – не унималась Хельга. – Мама рассказала мне, как ты боролся с сифилисом и вшами.

Я почувствовал, как обезображенное шрамами лицо пылает.

– Ольге не следовало даже заикаться об этом.

– Наоборот, дядя, это тебе не стоило даже заикаться об этом.

– Ситуация была сложнее, чем тебе кажется. Мы – я и та женщина – испытывали друг к другу чувства. Я, так сказать, любил ее, а она, не сомневаюсь, любила меня.

Хельга искоса взглянула на меня, но, уловив старую мучительную боль у меня в глазу или в сжатых губах, просто кивнула. Сильной интуицией она обладала даже в детстве.

Я задумался еще на пару секунд, по-прежнему определяя, насколько серьезна племянница.

– Поездка будет долгой, – наконец сказал я. – По-моему, это сумасбродство. А Скульд куда?

– Скульд поедет со мной. Смена обстановки может пойти ей на пользу.

– Ты потащишь ребенка в новый незнакомый город? В город, полный неотесанных шахтеров? Ты оставишь ее под присмотром хозяйки борделя? Малышка будет терпеливо ждать на бархатном диванчике, пока ты развлекаешься?

– Дядя, ты такой смешной, когда из берегов выходишь! Разумеется, ты должен поехать с нами. Без своей няньки Скульд долго не вытерпит.

Лишь тогда я понял, что хоть Хельга, возможно, впрямь стремилась удовлетворить свои плотские желания, но основной целью, с которой она замыслила эту глупую авантюру, было вытащить меня из хижины, оторвать от берега, от фьорда, где воспоминания об Эберхарде грустным мохнатым призраком постоянно маячили у меня на горизонте.

56

Мы задраили люки Рауд-фьорд-хитты и сели на первый корабль, который возвращался на запад, обходя Ис-фьорд с юга.

Остановка в Лонгйире предполагалась короткой, но растянулась на неделю. Макинтайр был удивлен и очень рад нашему приезду. Весной я по традиции отправил ему письмо, в котором рассказывал, что мы втроем пережили зиму (и просил организовать покупку недвижимости в Бискайяхукене, ведь Макинтайр продолжал выступать моим финансовым агентом), но в последнее время новости из Рауд-фьорда поступали редко. Поэтому, хоть письмом я вполне приемлемо, пусть и местами уклончиво, сообщил Макинтайру о мытарствах Хельги, мне предстояло воскресить в памяти смерть Эберхарда. Макинтайр, как всегда, проявил чуткость (Говорить об этом вслух – значит обнажить боль) – и не стал выспрашивать подробности, но когда бремя рассказчицы взяла на себя Хельга, я почувствовал, что воспринимать информацию с рассудительной стойкостью шотландцу трудно. Долгие зрительные контакты Эберхард не жаловал, но я бесчисленное множество раз отрывал взгляд от книги и обнаруживал, что Макинтайр и пес смотрят друг на друга с отрешенной сосредоточенностью, словно в отравленном дымом пространстве между ними обнаруживался невероятнейший космический смысл. Или же Макинтайр кормил Эберхарда со стола.

Еще у Макинтайра имелись письма от Ольги, адресованные Хельге и мне. Хельга унесла свое, чтобы прочесть вдали от чужих глаз. Вернулась она, вытирая слезы с глаз, и я спросил, не случилось ли что.

Племянница покачала головой.

– Мама слишком добра, – проговорила она и не добавила больше ни слова.

Письмо Ольги, адресованное мне, переполняли беспокойство и безудержная хвала, ибо я писал ей весной. Слишком часто я по небрежности излагаю подробности, которые, вероятно, вызовут у моего корреспондента серьезную тревогу, однако на этот раз я в редкий момент озарения не упомянул меланхолию Хельги. Разумеется, Ольга уже знала, что стала бабушкой, но я приложил угольные отпечатки ладошек и стоп Скульд, которые уже заметно подросли, вдобавок к сумбурным описаниям бунтарского поведения малышки и ее наиболее ужасающих и забавных выходок. Послание мое восприняли благосклонно, если не сказать больше. Какие-то подробности или отпечатки ножек разбудили инстинкт бабушки в Ольге, вообще-то не склонной к взрыву эмоций. Моя сестра сильно обеспокоилась образованием Скульд. Какие у меня планы на этот счет? Деньги отложены? Я читаю малышке как минимум два часа в день? Скульд еще год не исполнился, а Ольга не сомневалась, что малышка одарена не по годам и ее ждет блестящее будущее.

Готовя нашу поездку, Макинтайр предоставил нам всю справочную информацию, все карты, какие мы могли только пожелать. В итоге мы выбрали Пирамиду, потому что она казалась интереснее и была шведской. Много лет назад я видел Баренцбург из доков, ведь он лежит у входа в Ис-фьорд, и корабли, идущие из Лонгйира, часто останавливаются, чтобы загрузиться или разгрузиться по пути в другое место. Город был мрачный, на вид излишне серьезный, поскольку строили его голландцы, которых, похоже, не слишком интересовали их арктические инвестиции. Возможно, их, как и англичан, разочаровали бедные угольные пласты. Обе нации склонны к скаредности и бедны фантазией. Или, возможно, потому что голландцы, изначально давшие Шпицбергену название, просто почувствовали, что хватит с них студеной мертвой пустоши. В итоге в 1932 году они продали Баренцбург Советскому Союзу.

А вот у Пирамиды имелась определенная привлекательность. Город построили шведы в 1910 году, почти за два десятилетия до описываемых событий, и, хотя мы, шведы, даже превосходим голландцев в скаредности, расположение города и его планировка выбирались с большей вдохновленностью, чем в случае Баренцбурга. По крайней мере так сказал нам Макинтайр. По его словам, огромная, конической формы гора, давшая Пирамиде название, величаво возвышалась над городом, ее склоны тянулись вширь, ревностно защищая город, а при первых лучах заката бесстыдно розовели. К тому же Пирамида притаилась в глубине Билле-фьорда, который, в свою очередь, является самым дальним ответвлением Ис-фьорда, поэтому представляла собой нелепо сжавшийся форпост человеческой цивилизации. Самым интересным, по мнению Макинтайра, было то, что город только что продали Советскому Союзу. Русские покупали что угодно и где угодно, если видели реальную возможность добыть несколько фунтов полезных ископаемых ценой нескольких сотен жизней. Это означало, что Пирамида претерпевала изменения, совсем как Лонгйир в пору моего приезда из Швеции. Менялся город стремительно, но его еще наполняли сбитые с толку, отвергнутые, бесшабашные шведы вроде нас с Хельгой.