Массаж



ДЕНЬ

Медсестра погружает мои руки и ноги в кипяток и трет мне голову губкой. Кроме того, замачивает фланель в кипящей воде, отжимает ее палочками и прикладывает к моей шее. Когда ткань остывает, она ставит горчичник. При всей своей примитивности это ослабляет головную боль. Ненадолго.



ВЕЧЕР

Вялость

Приступами

Вялость



УТРО

Немного поспала.

Отказали во фруктовом соке из непостижимых диетических соображений.



ДЕНЬ

Эндрю вернулся. Рад итогам в Ц, которые теперь (как обычно) объясняет своей «интуицией». Старалась не сорваться на нем. Отхожу от морф. Ершистая.



УТРО

Белая ночь.

Э снял запрет на фрукты. Великолепный сок с апельсинами, кинотто + персики, которые он привез из Ц.



Пишу письма. Отвлекаюсь на невидимых птиц, с поразительным упорством чирикающих на 2 или 4 ноты. Хотела бы я немного разбираться в орнит.



ДЕНЬ

Отослала пачку писем. Маме. ПЛ, Фран, ГВ, Г. Ответы на деловые письма вложила в конверт Д.

Отдавая медсестре эту кипу, я подумала, что могу умереть, пока все мои письма будут в пути. Каждый лист — призрак.



УТРО

Я знаю, что дни мои сочтены, но не каждый день — действительное число.



Среди моих новых книг Le chant du monde[48]. Бросила после 2 гл. Есть что-то упрощенческое в простоте Жионо. Что-то непорядочное в его ностальгии по природе + первобытному состоянию. Он как будто рад тому, что природа для нас утрачена, поскольку это позволяет ему показать, как глубоко он скорбит о своей утрате. Напоминает по диагонали Bunte Steine[49] Штифтера. Увы, не мое.



Столько всего, увы, не моего. Скрябин, устрицы, Н-Й…



ДЕНЬ

Скучновато



Массаж



ВЕЧЕР

Э сейчас сделал нечто прелестное. Привез струнный квартет из Ц отеля и устроил небольшой концерт в библиотеке. Также привез из отеля официантов, прохладительные напитки + соки, прямо как дома. Пригласил директора, врч. + других людей, которых я не знала. Короткая, ожидаемая программа. Фрагменты «Весны» Вивальди, а затем Kleine Nachtmusik[50], И. Штраус + прочие viennoiseries[51]. Тем не менее очень тронута поступком Э.

Несмотря на репертуар, было ясно, что музыканты 1-сортные. Они каким-то образом что-то «находили» даже в таком заезженном répert. После конц. я подошла к ним поболтать. Альтист учился у Хиндемита. Виолончелист играл в Verein[52]. 2-я скрипка регулярно сотрудничает с Барцем. Они все познакомились в Берлине, но уехали, когда Гитлер стал канцлером. Как же прекрасно говорить с настоящими артистами! Сказала им, что они могут обращаться ко мне с любой просьбой. Виолончелист пошутил с застенчивым видом о билетах в Америку в один конец + визах для всех. Я сказала, они могут считать это делом решенным.

Э посмотрел на меня через комнату, пока я говорила с музыкантами. Стоическая мина. Прямо как дома.



УТРО

Э в Ц.



Живот

Прогулялась с медсестрой до опушки леса. Отдельные деревья скрипели от старости. Восхитительная зелень. Прижалась рукой к холмику теплого мха. Смотрела, как он медленно поднимается, стирая мое прикосновение.



Набросилась боль. Пришлось прилечь под деревом. Не припомню, когда последний раз лежала на траве, листьях, лишайнике. Положила голову на колени медсестре. Она гладила меня по волосам. Милые, влажные звуки + запахи от земли. Соцветия облаков на безмятежном небе. Сестра, наверное, думала, я плачу от боли.



ВЕЧЕР

Голова



Все труднее выносить массаж. Прикосновения. Не хочу обижать медсестру отказом.



УТРО

Музыка началась из шума. После долгого путешествия она возвращается домой.



ДЕНЬ

Вырвала несносный коренной. Вряд ли дырка успеет зарасти.



ВЕЧЕР

Читаю последнего Ардуини. Прелестный стишок о Фалесе Милетском:



Il
greco che
fece entrare tutta
Cheope nella propria ombra[53]





УТРО

Сок. Ревень, ягоды, мята.



Услышала: «Все знают, я здесь инкогнито».



Вялость



ДЕНЬ

Э сейчас звонил из Ц (снова), просил совета. Кольбе, Ленбах, Лондон, Н-Й, etc., etc., etc., etc. Как всегда, путает сомнения с углублением, колебания с анализом.

Я замкнулась.

— Ты там?

Он подумал, связь пропала, когда я долго молчала после его долгого м.

— Нет, — сказала я.

Не могу выразить, какое облегчение дало мне это слово. Весь опиум в мире не сравнится.

— Алло?

Правда. Меня там не было.

— Я такая скотина, — сказал он. — Тебе надо отдохнуть.

— Я слишком долго отдыхаю. Подыхаю.

Молчание между 2 всегда взаимно. Но 1 из 2 берет и дает его другому.

— Но ты живешь ради этого, — сказал он наконец. — Ты…

Он пожалел об этих словах.

— Именно. А теперь пришел конец.

Я повесила трубку, мягко, пока мы не увязли в очередном молчании, которое ничего не скажет, кроме того, что сказать больше нечего.



ВЕЧЕР

Не спится после разг. с Э. Перечитываю написанное. Слишком долго. Началось в 1922-м, когда он 1-й раз увидел, что малая сумма, какую он дал мне на Фил., принесла больше его фондов. Он просмотрел мои книги. Попросил объяснений. Через несколько недель сказал, что попробовал мой подход и разочаровался результатами. Показал свою работу. Он просто воспроизвел мои действия, но в гораздо большем масштабе. Он учел влияние рынка, это да, но сделал все с безжизненным, искусственным чувством симметрии. Правильные ноты без малейшего чувства ритма. Как механическое пианино. Я набросала ему новый план под его объем. И это сработало.

К тому времени мы уже были женаты около 2 лет. Дружеский, уважительный, изнурительный период. Редкие непринужденные моменты. Мы заботились друг о друге, но забота требует усилий. Старались, как могли, оправдывать ожидания друг друга, как мы их себе представляли, подавляли свои разочарования, когда терпели неудачи, и никогда не позволяли себе радоваться, принимая означенные старания. Неудивительно, что довольно скоро мы сползли в любезность. От манер так просто не отделаешься.

Помогала погруженность в музыку + благотвор. Заседания комитетов + пожерт. Домашние концерты. Новые друзья. Все это отдаляло меня от Э, но он поощрял меня, понимая, что наше время врозь шло на пользу нашему времени вместе.

Стоило нам найти этот баланс, как наша жизнь наладилась. Мы бы, наверное, могли продолжать так целую вечность.

Но когда он увидел мои книги, у нас началось своеобразное сотрудничество. Он научил меня правилам капиталовложения. Я показала ему, как мыслить шире. Эта работа доставляла мне огромное удовольствие.

Впервые в жизни мы были настоящими компаньонами. И, должна сказать, счастливы.

При полном доступе к денежным средствам результаты не заставили себя ждать.

Цифры столь колоссальные мало где встречались за пределами царства природы.

Люди заговорили с трепетом об Эндрю + «его чутье».

Мы дополняли друг друга. Он понимал, что ни за что не сможет соответствовать мифу, возникавшему в связи с его именем, без моей помощи. Я понимала, что мне ни за что не позволят вести дела на таких высотах без его участия. Какое-то время такой альянс нам обоим был в радость.

Вскоре, одн, дисб. между нами стал очевиден: то, чему он мог меня научить (характер инструментов, процедур, анализ баланса, etc.), было конечно, тогда как моя область знаний была бескрайней. Правила + опр-я статичны; условия + наши реакции на них меняются ежечасно. Конечно, он обеспечивал капитал. Но через год-другой я отплатила ему сторицей + могла бы, в теории, пробиться сама.

Мы вошли в свои роли. Где есть чревовещатель, есть и кукла. Просто последнее слово звучит хуже первого. Ему не нравилось, что ему говорят, что делать. Мне не нравилось, что меня все дальше задвигают в тень + дают говорить только через него.

Мы дошли до точки в 1926-м. Тогда я считала, что это конец нашего брака. Со временем я поняла, что только тогда он по-настоящему начался. Ибо пришла к выводу, что настоящее супружество начинается тогда, когда человек становится более предан своим клятвам, чем тому, к кому они относятся.

Уж сколько раз я недооценивала благотворный эффект исповеди! После такого я вполне могу уснуть.



ДЕНЬ

Э спит на диване возле меня, в дорожной одежде. Должно быть, я сплю со вчерашнего утра, когда проснулась от чудовищной боли и мне дали морф.

При виде Э моя 1-я мысль была об этом блокноте. Выглядит нетронутым, в точности там же, где я его оставила в ящике стола, и ручка на нем под тем же углом. Сейчас спрятала в благотв. гроссбух. В любом случае Э никогда не мог разобрать мой почерк.

Солнечное пятнышко на одеяле у меня в ногах. Приятно, потом влажно.

От меня пахнет.



ВЕЧЕР

Говяжий бульон. Питьевая сода.



Массаж — это слишком. Попросила медсестру отложить. Нет. Говорит, он нужен мышцам.



УТРО

Э в восторге оттого, что я надела золотой браслет. Ни слова о Ц etc.

Я смотрю на него сверху вниз с инвалидного кресла. Какое чудное предложение.

Он кажется довольным, развалился в шезлонге рядом, перелистывает «Таймс».

Я не хотела инвал. кресла. Медсестра настояла. Она была права.

Уютный, нескладный шелест газеты.

Горные хребты, покрытые вечными снегами, голые голубые валики, пилообразные края + рогообразные вершины со всех сторон окружают долину. Дорог не видать. С трудом верится, что есть какие-то входы/выходы. Попросить Э похоронить меня здесь? Возможно, на колокольном погосте?



ДЕНЬ

Услышала: «Игра не стоит свеч».



ВЕЧЕР

Жива ли клубника у меня во рту?

Или ее плоть, испещренная нерожденными, уже мертва?



УТРО

После бессонной ночи смотрю на новую Колетт. Восхитительна, как всегда, но у меня нет сил читать о браке. Выбрала новую Вулф. Биографию кокер-спаниеля Элизабет Баррет Браунинг!



ВЕЧЕР

Э принес патефон. Изобразила восторг. Все звучит не так, как надо.



УТРО



ВЕЧЕР

Дурачусь!



Вечер утрат и черви в речи.

Ре Фа# Ми Ля / Ля Ми Фа# Ре



ДЕНЬ

Читаю «Флаш». Превосходно, пусть даже собачьи представления непоследовательны, что сбивает с толку. Покорность любящей собаки своей хозяйке, прикованной к постели, восхитительно удушлива.



ВЕЧЕР

Вулф приводит письмо Баррет к Браунингу: «Вы — Парацельс, а я — отшельник, чьи нервы были переломаны на дыбе и теперь свободно болтаются, подрагивая при каждом шаге и вздохе». С чего вдруг столько Парацельса?

«Волны», «Флаш»… Любопытно, каким будет следующее заглавие ВВ. 3 ее последние книги могут составить предложение![54]



УТРО

Незд. Погода, одн, сострадательна.



Массаж заменили пассивной формой калистеники. Медсестра двигает за меня мои конечности.

Это показало мне, как мало я знаю о «моей воле». Я хочу подвинуть ногу. Затем сознаю, как она движется. Но что заставляет ее двигаться? В какой момент сумма анонимных электрических импульсов + сокращающиеся мышцы становятся мной? Вправе ли я называть эту силу «Я»? В чем разница в отношении моего участия между тем, что моей ногой двигает медсестра, и тем, что нога двигается «сама по себе»?



Гемикрания. Горячая вода, губка, припарки.



ДЕНЬ

Э вернулся из Ц. Старается, как может, стать ради меня кем-то другим. Его усилия только подчеркивают, как мало мне осталось.

Что-то трогательное в его жесткой мягкости. Но у меня такое ощущение, что он (сам того не ведая) пытается создать для себя банк воспоминаний. Такие сцены, к которым он будет возвращаться, когда меня не станет. Он будет видеть свою руку, поправляющую мне подушку и гладящую меня по щеке.



ВЕЧЕР

Не спится. Мои мысли об Э, изложенные выше, больше говорят обо мне, чем о нем.

Возможно, завершив эту исповедь, начатую несколькими днями ранее, я отпущу грехи нам обоим.

Или хотя бы смогу заснуть.

Между 1922-м и 1926-м я сплела целую паутину. Благодаря открытию «липкости» в мат-ке, узлы + зацепления сети распространялись во всех направлениях. Результаты оказались повторяемыми. Это была применимая модель, притягивавшая к себе все. Даже стала 3-мерной.

Э следовал моим указаниям.

Наша прибыль за те годы затмила первоначальное состояние Бивелов.

Я бессчетное число раз обсуждала с Э принцип липкости + архитектуру паутины. Он либо притворялся, что понимает мои объяснения, либо терял терпение. Моя вина. Никогда толком не умела объяснять мат-ку. Но это усилило отчуждение.

Чем больше мы процветали, тем более чужими + озлобленными становились.

Однажды он сказал, что не чувствует себя мужчиной.

Я находила отвратительным его тщеславие.

Тем не менее наше причудливое сотрудничество продолжалось. Я была одержима самим процессом; он был привязан к результатам. Но было бы нечестно утверждать, что я видела в этом всего лишь интеллектуальное упражнение. Я обнаружила в себе глубокий колодец амбиций. Из него я черпала темное топливо.

Ближе к концу этого периода (начало ’26?) я переключила внимание на растущий порок биржи, порок, проявлявшийся все отчетливее по мере того, как росли наши операции + прибыль: оборот.

Во время повышений + падений тикер всегда сильно отставал. Разрыв между продажной ценой в зале и котировкой тикера мог составлять до 10 пунктов.

Я решила присвоить эти задержки.

Торгуя в огромных объемах + провоцируя вспышки всеобщего безумия, я начала вызывать задержки. Тикер отставал от меня, и на несколько минут я владела будущим.

Эндрю стал легендой. Все думали, он был ясновидящим, мистиком.

Правда же в том, что все это стало возможным благодаря устаревшему + перегруженному оборудованию:

брокеры не могли справиться с потоком приказов;

затем отставали клерки, отправляя по телефону приказы брокеров с резервной копией в зал;

затем каждый приказ должен был ждать своей очереди;

затем обновленные котировки направлялись операторам тикеров, также с резервной копией;

затем проходило еще больше времени между выпуском уже устаревшей котировки и новым приказом на основании этой котировки;

затем круг задержек начинался заново, набирая обороты.

Этот несовершенный механизм создавал арбитражные возм.

Чудно, что раньше никому не приходило в голову извлечь выгоду из этих задержек.

Я извлекла максимум.

Однажды я обмолвилась Э, что вся наша финансовая система опирается на 4 человек: операторов ввода, отвечающих за передачу всех котировок на тикер Нью-Йоркской биржи. 1 из них мог бы поставить весь рынок на колени.

Представь, сказала я, если бы 1 из 4 операторов ввода подкупили, чтобы он предоставлял все котировки до того, как вобьет их в машинку. Задержки позволили бы использовать эту информацию незаметно.

Через несколько недель именно так Эндрю и сделал.

Это стало очевидно при взгляде на ленту.

Махинация продолжалась всего несколько месяцев. Но он сделал неисчислимое состояние. И миф о Бивеле разрастался, пока он не стал богом.

Я называла его преступником. Он говорил, что я не могу смириться с его успехом.

Мы почти не разговаривали 2 года.



УТРО

Э отбыл в Ц.



Инертная калистеника.



ДЕНЬ

Боль вне меня, как окрестные горы, вздымается бурными волнами, окаменевая за миг до того, как разбиться.



УТРО

Пробуждаюсь от морф.



В этом месте, похоже, полно имитаций.



ДЕНЬ

Э вернулся из Ц. Говорит мне, что кто-то занимается визами для музыкантов из квартета.



ВЕЧЕР

Не спится. Всегда умудряюсь найти раздражающий звук, неловкое воспоминание, больное место, обиду.



УТРО

Услышала: «Un visage comme une brioche»[55].



ДЕНЬ

Какие-то колокола из музыки:

Zauberf[56]. (одн челеста в оркест. яме никогда не напоминала мне колокола)

Парсифаль?

Тоска («matins»)[57]

Фант. симф.

Малер почти каждая симф.? Бубенцы в 4-й так прекрасны.

Скачок от перкуссии к мелодии вывел музыку из предыстории в ее историю.

Костяные колокола.

Бедренная кость должна звучать ниже, чем большая берцовая.



ВЕЧЕР

Доплер-эффект памяти. Тональность событий прошлого меняется по мере того, как они убегают от нас.



УТРО

Спокойная ночь без морф. Странное чувство гордости за владение своим сном.



Пишу письма.



Чуть получше. Но это лишь доказывает, что я забыла, каково чувствовать себя здоровой.



ДЕНЬ

Я никогда не слышала колокола Фондовой биржи.



УТРО

Язык сегодня раздражает.



ДЕНЬ

Пишущий дневник — это монстр: пишущая рука и читающий глаз относятся к разным телам.



ВЕЧЕР

Услышала: «Он просто притворяется, что притворяется».



Просматривая эти страницы, можно подумать, что у меня страсть к колоколам. Никогда о них не задумывалась до того, как попала сюда. Да и сейчас не очень-то они меня волнуют. Они просто все время звонят.



В основном фрукты



Гемикрания



Мало что могу



ДЕНЬ

Квазимодо любит звонить в колокола, бьющие ему по ушам.