– Но что же, – обратилась библиотекарь к Марлен, украдкой косясь на Измаила, – что с ним не так? Что происходит?

– Да ничего… Человек он рассеянный… И зануда… И у него депресняк… – Она любезно улыбнулась. – Большое спасибо за помощь. – И на всякий случай добавила: – Никогда не выходите замуж за пессимиста.

– Я хотела сказать, что «Моби Дик» – это роман…

– Спасибо, девушка, вы нам очень помогли, но мы уже уходим.

С этими словами Марлен потащила упиравшегося Измаила к выходу.

– Германа Мелвилла! – донеслись до них слова библиотекаря.

– Слышу, слышу. – И, обернувшись к Измаилу, рассерженно спросила: – Это всё фильмы, правда? – как будто отчитывала провинившегося шалуна. – Ты режиссер?

– Это не фильмы, это романы, – сказал Измаил. – «Моби Дик» – это роман, и рассказчика в нем зовут Измаил.

Они остановились у входа в библиотеку и никому не давали пройти.

– Бавари – это тоже книга?

– Тебе библиотекарь только что сказала. «Мадам Бовари».

– Ты писатель?

– Нет.

– А если не писатель, тогда кто?

– Я люблю читать.

– Я тоже люблю читать.

– Как интересно.

– А ты что думаешь, не люблю?

– Сколько книг ты читаешь в год?

– Не знаю. Пару-тройку; иногда ни одной. Бывает, читаю. Но очень скоро устаю.

– Мне тоже приходилось пинать мяч, но я же не футболист.

– Ты помнишь, где, когда и с кем?

– Я просто пример привожу.

– Ты помнишь, что такое футбол?

– Да. Кстати, может, я и футболист.

– Не футболист. Даже и не думай.

– Откуда такая уверенность?

– Потому что видела тебя без прикрас, и ты хлюпик…

– Эх…

– И вдобавок староват.

– Да, но…

– Если ты футболист, то я Марлен Дитрих.

– Хорошо… Ты и есть Марлен Дитрих.

– Ты меня понял.

– Тебя не так зовут? – съехидничал он. – Ты тоже свое настоящее имя забыла?

Тут они наконец перестали блокировать проход в библиотеку, вышли на улицу и остановились там, где четверо или пятеро читателей устроили перекур. Тогда Марлен прикрыла глаза и нежным гортанным голосом запела Vor der Kaserne, vor dem grossen Tor, stand eine Lanterne und steht sie noch davor[34].

– С ума сойти, какой у тебя голос… Очень редкий.

Он взял ее под руку и тут же отпустил, сообразив, что делает. И чтобы скрыть замешательство, добавил, выходит, ты говоришь по-немецки.

– Нет, просто повторяю за Дитрих. Я даже не знаю, про что эта песня. Знаю, что про любовь.

– Значит, кое-что ты понимаешь.

– В подробности не вникала. Все песни про любовь похожи друг на друга.

Они помолчали, напряженно глядя в разные стороны.

– Это история о том, как кто-то ждет кого-то у ворот военной казармы, где когда-то всю ночь светил фонарь и, наверное, светит до сих пор. Ты замечательно поешь.

– Работа такая.

– Ничего себе. А я-то думал, ты официантка.

– Бывало, приходилось и на стол накрыть. Но я певица. Была певицей.

– У тебя изумительный голос.

Тут Измаил впервые увидел улыбку на лице Марлен.

* * *

Придя домой, она достала тетрадку и записала: тебя зовут Измаил; ты помнишь про мобидика; ты любишь книги; ты не футболист.

– Да, мы зашли в тупик.

А Марлен широко раскрыла глаза, как будто ее осенило:

– Постой! Ты понимаешь по-немецки!

– Да так, чуть-чуть.

– Чуть-чуть? Ты же минуту назад мне перевел всю песню!

– Ну да. В общих чертах.

Она приписала: и знаешь немецкий язык.

– Спой мне еще раз, спой, пожалуйста. – он едва не схватил ее за руку.

– Что за фокусы? – отступила она на шаг.

– Давай, хоть капельку, прошу…

Марлен перевела дыхание и, не подавая виду, что польщена, прошлась по комнате, как будто гуляя по тропинке возле заросшего парка, и гортанным голосом запела Vor der Kaserne, vor dem grossen Tor, stand eine Lanterne und steht sie noch davor. Он замер: у фонаря, в сиянии волшебной сказки, ждала Лили Марлен. Сгущался сигаретный дым, будто взаправдашние грозовые тучи, и Ганс позвал, Лили Марлен… Та обернулась и в полумраке угадала, да, это он, и в восхищении произнесла, Ганс, я глазам не верю. Он подошел, их губы слились в исступленном поцелуе, и, оторвавшись от него, чтобы не задохнуться, она шепнула, я не сомневалась, что ты вернешься; я знала, нужно было только ждать, Ганс, чтобы ты пришел. И, глядя ей в глаза, Ганс сказал, какая ты красивая, Лили Марлен.

– Зачем ты зовешь меня Лили Марлен?

– Не знаю. Ты не хочешь, чтобы тебя так звали?

– Хочу. Но хватит и Лили.

На том и порешили, и снова целовались до бесконечности долго, даже, наверное, пропуская мимо ушей грубоватые насмешки умирающих от зависти товарищей Ганса. А может, и не слышно было ничего; они не могли бы разобрать ни звука, сосредоточив все чувства в непрестанном поцелуе.

– Чем дальше меня уносила судьба, – бормотал Ганс, немного отстранившись, чтобы заглянуть ей в глаза, – тем ближе ты была ко мне.

– А я каждый вечер ждала тебя здесь, под фонарем.

– Тебе было не страшно?

– Страшно? Чего же тут бояться?

– Жутко в потемках.

– Под фонарем всегда светло. И мотыльки со мной.

– Какие мотыльки?

– Сумеречные бабочки.

– Откуда ты взяла такое название?

– Слышала. Я деревенская.

– Я тоже. Но не знал…

– Любимый, мне нужно кое-что тебе сказать.

– Конечно, говори.

– Я жду ребенка.

– Вот так штука.

Молчание настолько сгустилось, что крылья нескольких встревоженных насекомых опалило пламя фонаря.

– Что такое? – спросила Лили.

– Просто я… Как…

– Как здорово, правда?

– Да-да. Гм… Ты уверена?

– Совершенно уверена.

– И… это точно… от меня?

– Да как ты!.. – Внезапная вспышка гнева озарила лицо Лили, преобразив ее в королеву сумеречных бабочек. – За кого ты меня принимаешь?

– Нет-нет… Я хотел… То есть я не хотел… Откуда мне знать!

– Известно откуда, – ответила она сухо, даже сердито.

– Ведь мы один только раз… Один раз, правда?

– Сам думай. Я-то не забыла.

Ганс хорошенько присмотрелся к своей ненаглядной Лили Марлен и заметил, вот те на, сразу и не поймешь, чтó в ней не так. Может, располнела? Или постарела и усохла?

– Ты рад? – беспощадно приставала она.

– Рад до безумия. Но нам надо решить, что теперь делать.

– А что тут сделаешь?

– Пойдем отсюда, – попросил Ганс.

– Ко мне домой?

– К тебе, конечно. Ко мне нельзя, вдруг они там ищут меня, – пояснил Измаил. И в качестве аргумента добавил: – Мне что-то зябко.

– Хорошо, пойдем, – сказала Марлен.

Придя домой, они записали в тетрадке: ты знаешь немецкий язык; тебя зовут Измаил; ты помнишь про мобидика.

– Моби Дика.

– Тебе виднее. А еще ты любишь книги. И ты не футболист.

– Да, ситуация тупиковая.

А Лили, вырвавшись из объятий Ганса, из круга света под фонарем, стремглав пустилась бежать по заросшему парку напротив казармы. В слезах проклиная предателя, она присела на скамью, где они с Гансом когда-то признались друг другу в любви. Уже стемнело, и, горько рыдая, трепеща с головы до ног, она не расслышала, как кто-то рядом спросил, что с тобой, девочка, что такое? – так бесконечна была ее печаль.

– Что с тобой, девочка? – снова раздался голос. – Что случилось? – продолжал он.

Вместо того чтобы замереть от испуга, она перестала плакать, высморкалась в платочек, лежавший в кармане ее широкой юбки, и ответила, все в порядке, все у меня в порядке. Сказала – и встревоженно привстала, глядя во тьму, откуда доносился голос. В потемках виднелась почти неподвижная серая тень. Незнакомец продолжал, не бойся, я тебя не обижу. Если хочешь, уйду. Девушка отвечала, уходите, ради бога, уйдите! Тогда Измаил поднялся со скамейки, и со словами ауф видерзейн отправился восвояси, в изумлении оттого, что именно сегодня впервые в жизни, насколько он мог вспомнить, его растрогало горе чужого человека, незнакомой девушки, чье сердце, казалось, готово было разорваться от несчастной любви. Он дошел до пруда в центре парка и в тусклом свете фонаря разглядел испуганные глаза существа, пришедшего напиться воды и застывшего от страха. Это был более или менее упитанный кабанчик, без единой полоски, а глядел он сиротливо, будто заблудился. Оба уставились друг на друга и застыли на месте: по всей видимости, необходимо было вычислить относительные преимущества нападения или бегства. Поразмыслив, кабан хрюкнул, принял решение тихо ретироваться и галопом поскакал прочь – вероятно, на поиски приятелей. Вода понемногу текла по нагроможденным в середине пруда камням, и Измаил подумал, какое счастье быть рыбой, ведь рыбам глубоко плевать, куда плыть, и их не беспокоят ни огрехи памяти, ни полное неведение относительно того, кто они есть на самом деле, где живут, с кем, если это вообще случается, вступают в интимные связи и не убили ли они ненароком кого-нибудь. Или не приходилось ли им быть сообщниками в убийстве. Господи боже. Или не собирается ли их сожрать какая-нибудь рыба покрупнее. А он расстроился, когда услышал, что девушка плачет и не одному ему плохо. Вот тут-то Измаил, похоже, и проснулся. Вокруг было темно. По запаху он понял, что находится в квартире у Марлен. И поглядел на миниатюрные женские часы, подаренные ему хозяйкой квартиры. Было три часа ночи. Он встал и включил настольную лампу. На соседней кровати спала Марлен; а может, и притворялась. Он был бы рад залезть к ней в постель, обнять ее и прошептать, я одинок и не знаю, куда мне деваться. Впрочем, эта женщина, спит она или бодрствует, и так об этом знает. Да простит меня Лео.

– А почему ты Лео не звонишь? – вдруг спросила Марлен.

– Не знаю… Не хотелось ее впутывать…

– Эта Лео вообще существует?

– А ты как думаешь?

– Ничего я не думаю. – Она протяжно зевнула и сказала, мне надоело терпеть у себя дома какого-то чужого мужика, который несет странную чепуху и втягивает меня в свои проблемы.

Измаил встал и сказал, хорошо. Я пошел. Спасибо, что приютила. И между прочим, я ни в чем не виноват.

– Ты о чем?

– Ни о чем, о своем. – Он помолчал и сказал, я ее не убивал.

– Ой-ё-ёй… – Она указала на стул: – Сядь, посиди.

Занятная картина: терапевт в постели, полураздетая, как будто пациентка, а рядом больной сидит на пугающе хлипком стуле. И после продолжительного молчания психиатр задает вопрос, в каком смысле ты не виноват? В чем ты не виноват? Кого ты не убивал?

– Я ни в чем не виноват.

Молчание. Марлен опять устроилась в постели и зевает.

– Совсем ты с катушек съехал, приятель.

– Не важно.

Она села на кровати, потом снова встала, прислонилась к стене, открыла рот, передумала и покачала головой, вздохнула и подошла к Измаилу, уперев руки в боки. Примерно в этом порядке. Измаил понял, что необходимо действовать, и объявил, я ничего дурного не делал.

– Слушай, парень, я спать хочу – умираю. А если что, вали отсюда: не хочу иметь дело с убийцей.

– Я же сказал, что ни в чем не виноват!

– Спокойной ночи, котик.

Измаил почти до рассвета не смыкал глаз.

* * *

С утра пораньше Измаил улучил момент, когда Марлен ушла в душ, и бесшумно выскользнул из дома. До чего же было холодно. Отойдя на безопасное расстояние, он начал искать телефонную будку. Найти ее оказалось сложнее, чем ему представлялось: казалось, их снесли все без остатка. Измаил достал из кармана мелочь, не имея понятия, сколько понадобится монет. Ему уже много лет не доводилось звонить из телефона-автомата. Закрыв дверь стеклянной клетки, он огляделся по сторонам: прохожие с интересом наблюдали за подозрительным типом, который время от времени притворяется беспамятным и выглядит как привидение. По крайней мере, в будке было не так промозгло, как снаружи. Он пожал плечами и тут понял, что никто на него не смотрит: у страха глаза велики. Он опустил монетку в щель и набрал несколько цифр. Нет, положи трубку, возьми монетку. Успокойся и давай еще раз. Он достал из кармана бумажку и посмотрел на нее. Рука дрожала. Второй раунд. Монета опущена в щель, в трубке раздался гудок, набираем девять цифр. Где-то далеко – или совсем рядом – кто-то тут же ответил «алло». Голос был женский.

– Алло? – откликнулся Измаил, чтобы выиграть время, краем глаза наблюдая за равнодушными к нему прохожими.

– Да, я слушаю. Кто говорит? – осведомилась женщина неизвестно откуда.

– Да-да… – И после чересчур затянувшейся паузы: – Это я, Измаил.

– Как вы сказали? А? Кто ты такой, я не поняла?

Это была вовсе не Лео, взволнованная до крайности или вне себя от ярости. Это была хозяйка галантерейного магазина. Он помолчал несколько долгих секунд и повторил, это я, Измаил.

Молчание в трубке приняло еще более угрожающий характер, и Измаил переспросил:

– Вы меня слышите?

Женщина еще отчетливее задышала в трубку и хриплым голосом переспросила: Измаил, говоришь?

– Да. Можно Лео к телефону?

– Тебя тут уже все похоронили!..

– Меня?

Молчание. Оправдываться в том, что не умирал, Измаилу еще не приходилось. Он не знал, что сказать.

– И полиция тебя разыскивает.

– Как?

Все стихло. Из-за стенок аквариума доносился монотонный гул.

– Что им от меня нужно?

– Да уж не знаю. Но домой к тебе они наведывались, взломали дверь на глазах соседа со второго этажа и все перерыли.

– Господи, это какая-то ошибка…

– Мне нужно идти. Я не хочу вести все эти разговоры…

За стенками аквариума шли куда-то люди, а он внутри бесшумно открывал и закрывал рот, как рыбка с красными плавниками и светлым хвостом. Ничего у него больше не выходило, кроме замечательных пузырьков на потолке аквариума, пока он неимоверным усилием воли не выдавил из себя:

– Лео… Дайте мне только поговорить с Лео… Позовите ее к телефону, будьте так любезны…

– Не буду.

– Но почему?

– Потому что полиция считает тебя возможным соучастником убийства.

– Да это же чушь! – вскричал он.

Женщина засопела еще громче. И ничего не сказала. А когда аквариумная рыбка с красными плавниками попыталась настоять на своем, прошу вас, умоляю, позвольте мне поговорить с Лео, чтоб она знала, что я не умер… хозяйка галантереи отключилась.

Измаил осознал, что крепко сжимает онемевшую телефонную трубку. Он повесил ее на место и почувствовал, что его затягивает водоворот сомнений и он не понимает, куда движется. Ему даже пришло в голову, что, может быть, он и правда умер, а никто его об этом не предупредил.

– Никого я не убивал, – сообщил он проплывавшим мимо рыбкам.

Словно собираясь побить спортивный рекорд, он набрал в легкие воздуха и выскочил из аквариума: на воле было холоднее, чем в воде. И хотелось плакать… Он на минуту замешкался, пересчитывая оставшиеся монеты и складывая их в карман.

– Ну ты даешь, брат! – послышался гулкий голос откуда-то сзади. Измаил обернулся: видимо, кто-то хотел позвонить по телефону и… Нет, только не это: за ним стоял Смолосемянник.

Вытаращив глаза, тот завопил, эй, ты! А Измаил не знал, улыбаться ему или улепетывать куда глаза глядят.

– Ты что, не умер? – ошеломленно спросил Смолосемянник.

Молчание. Измаил словно в землю врос.

– Я же к тебе на похороны ходил!

– Куда?

– Вчера, ядрена вошь! – Незнакомец добродушно улыбнулся. – Ты меня, конечно, извини, но все же…

– А кто вы такой? – вполголоса спросил Измаил.

– Ты что, шутишь?

– Я? С чего бы это?

– Постой, постой. Ты ведь Измаил? Небритый, конечно, но все же Измаил, правда?

Измаил улыбнулся и покачал головой:

– Я его брат. Который живет в Швеции. А вы-то кто?

– Знакомый твоего брата. – И как будто не в силах до конца ему поверить: – Я же ходил на похороны. И все ребята с работы. То есть некоторые.

– Ну и что?

– Не видел я вас там.

Он ошеломленно покачал головой. И, не в силах сдержаться, добавил, как две капли воды!

– Да, мы близнецы. Нас трудно различить. Нам все так говорят. Да.

– Почему же вас не было на…

– Я только что приехал. – И раздраженно добавил: – Я ведь просил подождать, пока я приеду, но мне только что сообщили, – он указал на телефонную будку, – что… я опоздал.

– Что же ты не сказал…

– Смерть Измаила меня из Исландии выцепила, можешь себе представить. – Он все больше кипятился. – Покажу я им, этим типам из похоронного бюро. – Тут он вежливо осведомился: – А вас как зовут?

– Смолос.

– Знаменитый Смолосемянник?

– Вам Измаил обо мне рассказывал?

– И обо всех остальных… Но Смолосемянника трудно не запомнить.

Тут кто-то взял Измаила под руку. Он оглянулся. Ему улыбалась Марлен, мысленно кляня его на чем свет стоит. Измаил тут же сориентировался и объяснил Смолосемяннику:

– Это моя жена, она говорит только по-шведски.

И вполголоса обратился к Марлен, указывая на Смолосемянника:

– Det är det berömda Pittosporum![35]

А она, улыбаясь, ответила:

– Knulla mig, älskling…[36]

Измаил сделал вид, что слова Марлен нимало его не удивили, и сказал Смолосемяннику:

– Устрою я им взбучку, этим типам из похоронного бюро. Я ведь даже и не понял толком, от чего умер Измаил.

– Ничего себе…

– Да, он погиб, но как?

– Несчастный случай.

– Они мне даже этого не сказали. В аварию попал?

– Ну да.

– А где?

– Не знаю точно. А вам больше ничего не говорили?

– Нет. А сейчас, если позволите, меня ждут дела… Вот я им устрою.

– Мои соболезнования… А как вас зовут?

– Рамон. К вашим услугам. А ее зовут Ингрид. – Измаил вежливо откланялся. – А теперь мне пора на работу.

Смолосемянник скривил открытый рот в улыбке, не зная, что сказать. Глядя им вслед, он произнес «чао», будучи, по-видимому, чрезвычайно доволен случайным знакомством с красивой шведкой. С настоящей шведкой.

* * *

– Мне бы уйти.

– Что же ты не уходишь?

– Сейчас не могу. Придется тебе со мной еще несколько дней помучиться.

– Почему? Почему бы тебе не свалить? Ты ведь собирался уходить?

– Из ряда источников получено подтверждение того, что я мертв. И кого-то убил.

– Как? С кем ты говорил?

– Поговорить с Лео мне не удалось.

– А домой почему не идешь?

– У меня нет ключа, полиция взломала дверь и все там перерыла. Было бы самоубийством совать туда нос.

– Вот-вот, а тебя, недотепу, тут же заметут по подозрению в убийстве женщины.

– С чего ты взяла, что речь идет о женщине?

– Ты мне этим все уши прожужжал.

– Я никого не убивал. Это все выдумки полицейских.

– Ага, ты им предъявишь фотографию, где ясно видно, как ты эту даму не убиваешь. Гениально.

Марлен вышла из столовой и тут же вернулась со свертком. Измаил его развернул: сверток был битком набит новенькими полусотенными купюрами.

– Откуда они взялись?

– Лучше тебе не знать. Но раз тебя при всем при этом еще не замели, в следующий раз на охоту пойдем вместе.

– Что ж, я… Только ты о чем?

– А перед тем побуду твоим психиатром.

– К вашим услугам, доктор, – съязвил он.

– Ничего тут смешного. Отвечай коротко и ясно. Где ты познакомился с неким… – она заглянула в шпаргалку, – Смолосемянником?

– На работе, в школе.

– Выходит, ты учитель. Тогда все ясно.

– Доктор, мне ничего не ясно.

– Что же тут непонятного?

– Кому выгодно, чтобы я считался мертвым? – Он повысил голос. – Cui prodest?[37]

– Не груби.

– Я не грублю. Для кого делать вид, что я умер, выгодно?

– Понятия не имею. Поговорим о твоей жене.

– Какое тебе дело до моей жены. Нет у меня жены.

– А. – Она немного растерялась.

– Кому выгодно распускать слухи о моей смерти?

– Вот заладил. Ведь я же психиатр. Поговорим о твоей жене.

– Я же сказал, что не женат.

Неловкое молчание.

– Ну давай, парень. Это нетрудно.

– Ну хорошо, вот привяза-а-алась… Мы познакомились в тот день, когда я увидел, что у меня на рубашке не хватает двух пуговиц. Вот и все.

– В каком смысле?

– В прямом: нужны были целых две… А запасных у меня не было, ни одной несчастной пуговицы. И пришивать их я не умел. Ниток тоже не было. И ножниц, чтобы отрезать нитку, ведь эти нитки крепче, чем я думал. Тут оказалось, что когда-то в детстве мы жили по соседству. Тогда я стал наведываться в галантерею «Изумруд» под любым предлогом. Я никогда не хотел, чтобы ей было больно. Вот я и не хочу, чтобы она узнала, что я тут застрял в качестве пациента у красавицы-шведки, у которой энергии хоть отбавляй. Которая горит желанием меня вытурить, но для начала решила поиграть в психиатра.

– У тебя все?

– Не все. А еще поет грудным голосом, чрезвычайно соблазнительным. И сквернословит по-шведски.

– Не отвлекайся.

– Где ты научилась говорить по-шведски?

– Был у меня оттуда парень. Сто лет назад. Но, кроме пары-тройки непристойностей, я ничего не знаю. Уяснил? Так что не отвлекайся.

– Я и не отвлекаюсь, доктор. Все как на духу рассказываю. Зачем я здесь? Чего хотели эти граждане из липовой больницы? Что тут вообще творится?

– Что тут творится? Ну ты зараза! Ты ж сам сюда приперся в чем мать родила и на коленях умолял позволить тебе остаться!!! – Она перешла на крик. – Да или нет?

Молчание… Измаил заглянул ей в глаза.

– Ты права. Но хватит уже об этом.

Тут они замолчали надолго, глядя друг другу в глаза или мимо глаз. Каждый из них ждал, что другой заговорит. Измаил невольно стал думать обо всем, что пережил за эти дни, и старался забыть о том, что произошло с элегантной дамой, а Томеу взбесился, и я ему говорю, Томеу, ты ведь убьешь ее, а вспоминать обо всем об этом больно.

Когда прошло уже, наверное, более четверти часа, психиатр нетерпеливо вздохнула:

– О чем, интересно, ты задумался?

Измаил попытался скрыть дрожь. Перед ним стояла доктор Ингрид-Марлен с тетрадкой в руках и с видом бесконечного долготерпения.

Глядя Марлен в глаза, он сказал, не пойму, чем мы тут занимаемся.

– Расскажи мне, пожалуйста, как произошла авария, откуда ты ехал и почему боишься Бавари и того, второго, кто с ней там был.

– Это была не больница, а западня.

– Елки-палки, это-то и нужно выяснить. Чего они хотели, эти двое?

Пациент снова потер лицо руками и сказал, ничего мы так не добьемся. Врач сухо оборвала его рассуждения:

– Делай, как я сказала. Я же тебя лечу. Не сопротивляйся, сделай милость!

Тут доктор внезапно расплакалась, а Измаил встал и пошел к ней. Но Марлен подняла руку и сказала, даже не приближайся. Сиди и работай!

– Похоже, тебя вся эта история занимает больше, чем меня.

– К сожалению, так оно и есть.

– Откуда этот интерес?

– Оттуда, что я больше не хочу воровать, чтобы выжить. Это не мой стиль.

Врач и больной надолго замолчали. Они молчали до тех пор, пока Измаил не спросил, стараясь говорить именно так, как, по его мнению, должны выражаться психиатры, мне было бы очень-очень интересно узнать, на чем основано твое желание мне помочь.

– По-моему, это не твое дело. Вопросы здесь задаю я.

– Уже не ты: ответь мне на вопрос.

– Какой еще вопрос?