– Но, – возразила Лата, следуя собственным мыслям, – музыка действительно помогает мне. Простое бренчание танпуры, даже если я не пою ни одной ноты, погружает меня в транс. Иногда я сижу так минут пятнадцать, прежде чем прийти в себя. В трудные минуты для меня это – первое средство. И когда я думаю о том, что петь я начала только в прошлом году, поддавшись влиянию Малати, то понимаю, насколько мне повезло. Знаешь, моя мать настолько не музыкальна, что, когда я была маленькой и она начинала петь мне колыбельные, я умоляла ее перестать и позволить айе петь их вместо нее.

Кабир улыбнулся. Он обнял ее за плечи, и, вместо того чтобы возразить, она позволила этому объятию длиться. Казалось, именно так все и должно быть.

– Почему ты молчишь? – спросила она.

– Я просто надеялся, что ты продолжишь говорить. Так необычно слышать, как ты рассказываешь о себе. Иногда мне кажется, что я совершенно ничего о тебе не знаю. Кто эта Малати, например?

– Ничего? – спросила Лата, вспомнив обрывок их с Малати разговора. – Даже после всех проведенных тобой расследований?

– Да, – сказал Кабир. – Расскажи мне о себе.

– Это очень пространная просьба. Скажи конкретнее, с чего мне начать?

– Ох, с чего угодно! Начни с начала, продолжай, пока не доберешься до конца и не остановишься.

– Ну, – сказала Лата, – время еще раннее, до завтрака далеко, так что тебе стоит услышать как минимум шесть невозможностей[170].

– Хорошо, – ответил Кабир, смеясь.

– Только вот в моей жизни, вероятно, нет шести невозможностей, она довольно скучная.

– Начни с семьи, – сказал Кабир.

Лата заговорила о своей семье – об отце, всеми любимом, который, казалось, даже сейчас оберегал ее, не в последнюю очередь посредством серого свитера, о ее матери, ее «Гите», «фонтанах слез» и застенчивой разговорчивости, Аруне, Минакши, Апарне и Варуне, живущих в Калькутте, и, конечно же, о Савите, Пране и их будущем ребенке. Она рассказывала легко, даже чуть придвинулась поближе к Кабиру. Как ни странно, при всей своей недоверчивости, она нисколько не сомневалась в его нежных чувствах.

Форт и берег остались позади, и кремационный гхат, и проблески храмов Старого Брахмпура, и минареты мечети Аламгири. Теперь, когда они мягко обогнули пологий берег реки, за поворотом показалось изящное белое строение Барсат-Махала, сперва под углом, а затем постепенно оно предстало перед ними во всей красе.

Вода была непрозрачной, но вполне спокойной, и ее поверхность напоминала мутное стекло. Лодочник мощными гребками вывел лодку на середину реки. Затем он установил ее прямо по центру – в соответствии с вертикальной осью симметрии Барсат-Махала – и погрузил длинный шест, взятый ранее на другом берегу, глубоко в реку. Шест воткнулся в илистое дно, и лодка застыла на месте.

– А теперь сядьте и посмотрите пять минут, – сказал лодочник. – Этого зрелища вы никогда не забудете.

И зрелище действительно было незабываемое. Для каждого из них. Барсат-Махал, место государственной мудрости и интриг, любви и распутных удовольствий, славы и медленного разложения, преобразовался в нечто абстрактное и безупречное в своей красоте. Его высокие чистые стены вздымались, его отражение в воде было практически идеальным, почти без единой рябинки. Они находились на участке реки, куда даже звуки старого города едва долетали.

На несколько минут они погрузились в полное молчание.

3.14

Чуть погодя лодочник вытащил шест из густого ила на дне реки и повел лодку против течения мимо Барсат-Махала. Река слегка сужалась в этом месте из-за песчаной косы на противоположном берегу, взрезающей реку чуть ли не до середины. Стали видны трубы обувной фабрики, кожевенного завода и мукомольни. Кабир потянулся и зевнул, отпустив ненадолго плечи Латы.

– Теперь я развернусь, и мы проплывем мимо него, – сказал лодочник. Кабир кивнул. – Отсюда начинается легкая часть пути для меня, – продолжил лодочник, развернул лодку и пустил ее вниз по течению, изредка направляя веслом. – Столько самоубийц бросается оттуда, – заметил он, указывая на крутой обрыв, с которого гляделся в зеркало реки Барсат-Махал. – Вот и на той неделе кто-то прыгнул. Чем жарче становится, тем больше народа сходит с ума. Безумцы, безумцы. – Он обвел широким жестом берег. Конечно, с его точки зрения, те, кто все время проводит на суше, никак не могут полностью оставаться в своем уме.

Когда они снова миновали Барсат-Махал, Кабир вынул из кармана маленькую брошюру, озаглавленную «Бриллиантовый путеводитель по Брахмпуру», и вслух прочел для Латы следующее:

Несмотря на то что Фатима Джан была только третьей женой наваба Кхушвакта, именно для нее он возвел величественное здание Барсат-Махала. Ее женственность, красота, добросердечность и остроумие возымели такую власть над навабом Кхушвактом, что вскоре его привязанность всецело перешла к новой невесте. Страстная любовь сделала их неразлучными во дворцах и при дворе. Для нее он построил Барсат-Махал – чудо мраморной филиграни, чтобы жить там с ней и наслаждаться друг другом. Однажды она сопровождала его в походе. В это самое время она родила сына – очень хилого и больного, – и, к несчастью, ее саму поразил какой-то недуг, и она в отчаянии посмотрела на своего господина. Это потрясло наваба до глубины души. Душа его переполнилась горем, и лик его стал бледен как полотно… Увы! На двадцать третий день месяца апреля тысяча семьсот тридцать пятого года прекрасные глаза Фатимы Джан, коей было всего тридцать три года, закрылись навечно – она скончалась на руках своего безутешного возлюбленного…


– Неужто все это правда? – спросила Лата и засмеялась.

– До последнего слова, – сказал Кабир. – Доверься своему историку.

Он продолжил чтение:

Наваб Кхушвакт был настолько безутешен, что разум его помутился и он даже приготовился убить себя, но, конечно же, не смог этого сделать. Долгое время он не мог забыть ее, как ни старался. Каждую пятницу он пешком приходил к могиле своей главной любви и самолично читал Фатиху[171] на месте последнего упокоения ее праха.


– Пожалуйста, – взмолилась Лата, – пожалуйста, хватит. Ты разрушишь Барсат-Махал для меня.

Но Кабир немилосердно продолжил читать:

После ее смерти дворец охватила мерзость запустения и печаль. Аквариумы, полные золотых и серебряных рыбок, больше не тешили взор наваба. Он предавался роскоши и разврату. Теперь он построил темницу, где непокорных обитательниц гарема вешали, а тела их сбрасывали в реку. Это стало пятном на его личности. В те времена подобные наказания были обычным делом – без различия полов. Не существовало иного закона, кроме повеления наваба, и кара за ослушание была неотвратимой и жестокой.
Фонтаны по-прежнему расплескивали благоуханные струи, и они беспрепятственно катились по мраморным плитам. Дворец был сущим раем, где повсюду царили красота и очарование. Но после ухода Единственной чтó для него могли значить бесчисленные женщины в цвету? Он испустил свой последний вздох четырнадцатого января, глядя на портрет Ф. Джан.


– И в каком году он умер? – спросила Лата.

– «Бриллиантовый путеводитель по Брахмпуру» умалчивает об этом, но я могу и сам сообщить дату. Это было в тысяча семьсот шестьдесят шестом. Справочник также не сообщил нам, почему же, собственно, Барсат-Махал носит такое название.

– И почему же? Потому что вода беспрепятственно струилась? – предположила она.

– Вообще-то, название связано с поэтом Мастом, – сказал Кабир. – Раньше дворец назывался Фатима-Махал. Но однажды Маст во время исполнения своих стихов во дворце провел поэтическую аналогию, сравнив непрерывные слезы Кхушвакта с муссонными ливнями. И этот куплет, и вся его газель стали очень популярны.

– А… – сказала Лата и закрыла глаза.

– К тому же, – продолжил Кабир, – наследники наваба – в том числе и хилый сын – чаще всего предавались увеселениям в Фатима-Махале именно во время муссонов. Во время дождей многое прерывается, за исключением удовольствий. Так дворец получил свое знаменитое название.

– А что за историю про Акбара и Бирбала ты собирался мне рассказать? – вспомнила Лата.

– Про Акбара и Бирбала? – переспросил Кабир.

– Не сегодня. На концерте.

– Ой, правда? – сказал Кабир. – О них столько анекдотов. Какой же именно я хотел рассказать? Ну то есть в каком контексте это было?

«Как же так? – подумала Лата. – Почему он не помнит, а я так хорошо помню каждое его слово?»

– Кажется, ты упомянул, что мы с подружками напоминаем тебе стайку пестрых птиц.

– Ах да! – Лицо Кабира просияло – он вспомнил. – Так вот. Акбару все вокруг наскучило, и он велел своим придворным рассказывать истории о чем-то по-настоящему поразительном и небывалом – но не о том, о чем они когда-то слышали, а о том, что видели собственными глазами. Рассказавшему самую удивительную историю Акбар посулил награду. И вот придворные и министры принялись рассказывать. Но все их истории были обыкновенными. Один поведал, что видел, как слон ревел от страха, завидев муравья. Другой рассказал, что видел корабль, плывущий по небу. Третий похвалился, что видел шейха, способного прозревать сокровища под толщей земли. Четвертый – что видел буйвола о трех головах. И так далее, и тому подобное. Когда пришла очередь Бирбала, он ничего не рассказал. Наконец он признался, что видел нечто необычное, когда ехал верхом во дворец: около пяти десятков женщин сидели бок о бок под деревом в полном молчании. И все придворные немедленно признали, что приз должен достаться Бирбалу. – Кабир запрокинул голову и рассмеялся.

История не понравилась Лате, и она уже собралась сказать ему об этом, но вдруг вспомнила о госпоже Рупе Мере, для которой немыслимы даже две минуты молчания – ни в горе, ни в радости, ни в здравии, ни в болезни, ни в вагоне поезда, ни на концерте, ни в каком-либо ином месте – вообще.

– Зачем ты все время напоминаешь мне о моей матери? – спросила Лата.

– Я? – удивился Кабир. – Я не хотел.

Тут он снова обнял ее за плечи и умолк. Его мысли унесли его к воспоминаниям о собственной семье. Лата тоже притихла. Она до сих пор так и не выяснила, что же вызвало у нее панику во время экзамена, и вот теперь эта мысль вернулась, чтобы озадачить ее.

Брахмпурский берег снова проплывал мимо, но теперь он был куда более оживленным у кромки воды. Лодочник решил держаться поближе к побережью. Они слышали уже более явственно, как плещут веслами другие лодки, как фыркают и плюхаются купальщики, откашливаясь и прочищая носы, до них доносилось воронье карканье, стихи священных книг, звучащие из репродуктора, а за краем песчаного берега – пение колоколов под куполом храма.

В этом месте река текла прямо на восток, и восходящее солнце отражалось в воде далеко за пределами университета. По воде плыла гирлянда из бархатцев. Костры горели в погребальном гхате. Из форта доносились громкие команды к построению. Плывя вниз по течению, они снова слышали непрекращающиеся звуки работы стиральщиков и редкие крики ослов. Лодка подплыла к ступеням. Кабир предложил лодочнику две рупии. Тот благородно отказался.

– Мы договорились заранее. В следующий раз вы отыщете меня, – сказал он.

Когда лодка остановилась, Лату кольнуло сожаление. Она вспомнила, что Кабир говорил о плавании, о восхождении в горы – о легкости, которую дарит новая стихия, иное физическое движение. Движение лодки, взаимное ощущение свободы и отдаленности от мира очень скоро рассеется, растворится – она это чувствовала. Но когда Кабир помог сойти ей на берег, она не отстранилась, и они пошли рука об руку к баньяновой роще и малому святилищу. И почти все время молчали.

В шлепанцах взбираться по тропинке оказалось куда трудней, чем спускаться, но он помог ей, втянув ее наверх. «Он нежный, – думала она, – но силы ему не занимать». Ей вдруг пришло на ум, что, как ни удивительно, они почти вовсе не говорили об университете, экзаменах, о крикете, преподавателях, планах, о мире, который начинался прямо над утесами. Она мысленно благословила тайджи Хемы с ее сомнениями.

Они сели на перекрученный корень баньянов-близнецов. Лата растерялась, не зная, что сказать, и услышала свой голос:

– Кабир, ты интересуешься политикой?

Тот посмотрел на нее с изумлением, слишком неожиданным был вопрос, а затем просто ответил:

– Нет.

И поцеловал ее.

Сердце Латы перевернулось вверх тормашками. Она ответила на поцелуй – вообще не думая ни о чем и самой себе удивляясь – своему безрассудству и счастью.

А когда их губы расстались, Лата снова начала думать, и еще отчаяннее прежнего.

– Я тебя люблю, – сказал Кабир.

Она молчала, и Кабир спросил:

– Ну, ты скажешь что-нибудь?

– О, я тоже тебя люблю, – сказала Лата, констатируя факт, который был очевиден ей и должен был быть очевиден ему. – Но говорить об этом бессмысленно, так что возьми свои слова обратно.

Кабир вздрогнул. Но прежде чем он смог что-то ответить, Лата спросила:

– Кабир, почему ты не назвал мне свою фамилию?

– Дуррани.

– Я знаю.

Он так запросто произнес свою фамилию, что все тяготы мира снова навалились на ее голову.

– Знаешь? – удивился Кабир. – Но я помню, как на концерте ты не захотела, чтобы мы сообщили друг другу наши фамилии.

Лата улыбнулась. У него была очень избирательная память. А потом она снова посерьезнела.

– Ты мусульманин, – тихо произнесла она.

– Да-да, но почему это так важно для тебя? Ты поэтому иногда бывала такой странной и отстраненной?

В глазах у него прыгали шутливые искорки.

– Важно? – Теперь настала очередь Латы удивляться. – Это крайне важно. Знаешь, что это означает для моей семьи? – Интересно, он нарочно отказывается видеть препятствия или в самом деле считает, что все это не имеет значения?

Кабир взял ее за руку и сказал:

– Ты любишь меня. А я люблю тебя. Только это и важно.

– А разве твоему отцу все равно? – не сдавалась Лата.

– Да. В отличие от других мусульманских семей, полагаю, мы были под защитой во время Раздела и до. Он едва ли думает о чем-нибудь еще, кроме своих параметров и периметров. И уравнение не меняется от того, написано оно красными или зелеными чернилами. Я не понимаю, зачем нам вообще обсуждать это.

Лата обвязала серый свитер вокруг пояса, и они продолжили восхождение по тропинке. Они договорились встретиться снова через три дня на том же месте в тот же час. Кабир был занят в ближайшие пару дней, нужно было помочь отцу в одном деле. Он отцепил велосипед и – быстро оглядевшись – поцеловал ее снова. Когда он уже сел в седло, она вдруг спросила:

– Ты целовался с кем-то еще?

– Что? – удивился он.

Она не сводила глаз с его лица. Но вопрос не повторила.

– Ты имела в виду – вообще? Нет. Точно нет. Серьезно – ни с кем, – сказал он.

И укатил.

3.15

В тот же день, чуть позже, госпожа Рупа Мера сидела с дочерьми и вышивала розу на крошечном носовом платке – для ребеночка. Белый цвет нейтрален в смысле пола, но белое на белом было бы слишком однообразно для тонкого вкуса госпожи Рупы Меры, так что она выбрала желтенький. После любимой внучки Апарны она хотела внука, и так и было предсказано. Она бы вышила платочек голубым, но не хотелось искушать Судьбу изменить пол ребенка во чреве матери.

Рафи Ахмед Кидвай[172], союзный министр связи, только что объявил о повышении почтовых сборов. Поскольку ответы на обширную корреспонденцию занимали добрую треть времени госпожи Рупы Меры, для нее это был болезненный удар. Рафи-сахиб был самым секуляризованным и беспристрастным в общественном смысле человеком, насколько это возможно, но он родился мусульманином. Госпожа Рупа Мера чувствовала себя глубоко ущемленной, а он представлял собой открытую мишень.

– Неру слишком им потакает, только и говорит что с Азадом[173] и Кидваем, уж не считает ли он себя премьер-министром Пакистана? И вот смотрите, что они вытворяют! – сказала она.

Обычно Лата и Савита просто давали матери выговориться, но сегодня Лата возразила ей:

– Ма, я совершенно не согласна. Он премьер-министр Индии, а не только индусов. Что плохого в том, что в кабинете министров есть два мусульманина?

– Вот к каким идеям приводит излишняя образованность, – сказала госпожа Рупа Мера, которая обычно весьма уважала образование.

Госпожа Рупа Мера была расстроена, по всей видимости, еще и тем, что старшие женщины никак не преуспели в попытках убедить Махеша Капура позволить декламацию «Рамачаритаманасы»[174] в Прем-Нивасе по случаю праздника Рамнавами[175]. Мысли Махеша Капура отягощали проблемы с храмом Шивы в Чоуке, а многие землевладельцы, которых его законопроект об отмене заминдари лишил бы владений, были мусульманами. Он чувствовал, что, по крайней мере, ему следует держаться как можно дальше от любых обострений в сложившейся ситуации.

– Я знаю обо всех этих мусульманах, – мрачно сказала госпожа Рупа Мера, по большей части самой себе. В данный момент она не думала о старых друзьях ее семейства – дядюшке Шафи и Талате Хале.

Лата возмущенно поглядела на мать, но промолчала. Савита посмотрела на Лату и тоже ничего не сказала.

– И нечего смотреть на меня такими большими глазами, – сказала госпожа Рупа Мера своей младшей дочери. – Мне известны факты. А тебе нет. У тебя никакого жизненного опыта.

Лата ответила, вставая с кресла-качалки Прана:

– Пойду заниматься.

Госпожа Рупа Мера пребывала в задиристом расположении духа.

– С чего это? – возмутилась она. – Зачем тебе заниматься? Экзамены твои уже кончились. Задел по учебе на следующий год? Одна работа, никакого безделья – бедняга Джек не знает веселья[176]. Посиди и поговори со мной. Или пойди погуляй. Свежий воздух улучшает цвет лица.

– Я уже погуляла с утра, – сказала Лата. – Я всегда гуляю.

– Ты очень упорная девушка, – сказала госпожа Рупа Мера.

«Да», – подумала Лата и с едва заметной улыбкой на лице ушла в свою комнату.

Савита, наблюдавшая эту маленькую вспышку, ощутила беспокойство – ведь провокация была слишком ничтожна и безотносительна, и обычно такие вещи Лату не огорчали. Что-то тяготило душу ее младшей сестренки. В памяти Савиты всплыл телефонный разговор с Малати, на который Лата вот так же остро отреагировала. Савита сложила два и два, но сумма пока что не составила четыре. И все же две лебединые цифры, сидящие бок о бок, вызывали тревогу. Она тревожилась за сестру. Последние дни Лата находилась в каком-то неустойчивом, возбужденном состоянии, но, похоже, не желала с кем-то поделиться. И Малати – ее верной наперсницы – не было в городе. Савита ждала подходящего момента, чтобы поговорить с Латой наедине, но это было нелегко. И как только появилась такая возможность, она немедленно за нее ухватилась.

Лата лежала на кровати, подперев подбородок руками, и читала. «Перелетных свиней» она уже закончила и взялась за «Галахада в Бландинге». Заглавие книги казалось ей вполне уместным теперь, когда они с Кабиром полюбили друг друга. Эти три дня разлуки будут равны месяцу, и она постарается отвлечь себя Вудхаузом по полной.

Лата была далеко не в восторге оттого, что ее отрывают от чтения. Даже сестра.

– Можно присесть к тебе на кровать? – спросила Савита.

Лата кивнула, и Савита села.

– Что это ты читаешь? – спросила Савита.

Лата ненадолго повернула книгу обложкой вверх и вернулась к чтению.

– Мне сегодня что-то тоскливо, – сказала Савита.

– О! – Лата стремительно села и посмотрела на сестру. – У тебя что, месячные начались?

Савита засмеялась:

– У беременных не бывает месячных. – Она с удивлением посмотрела на Лату. – Ты не знала об этом? – Савите казалось, что сама она знала этот элементарнейший факт с незапамятных времен, но, возможно, это было не совсем так.

– Нет, – ответила Лата.

Странно, что они с Малати никогда не касались этой темы, ведь Малати столько знала, и разговоры между ними велись очень откровенные. Но ее вдруг осенило: это очень правильно, что Савите не приходится справляться одновременно с двумя проблемами.

– В чем же тогда дело?

– Ой, да ни в чем. Не знаю, что это. Просто последнее время у меня такое бывает – довольно часто. Может, это из-за здоровья Прана. – Она мягко положила ладонь на руку Латы.

Савита не была капризным человеком, и Лата это знала. Она посмотрела на сестру с нежностью и спросила:

– Ты любишь Прана? – Внезапно это показалось ей очень важным.

– Разумеется, люблю, – сказала Савита, удивившись.

– Почему «разумеется», диди?[177]

– Не знаю, – сказала Савита. – Просто я люблю его. Я чувствую себя лучше, когда он рядом. Я беспокоюсь о нем. А иногда я беспокоюсь о его ребенке.

– О, с ним все будет хорошо, – заверила Лата, – судя по тому, как он толкается.

Она снова легла и попыталась продолжить чтение. Но Вудхауз не шел ей на ум. Выдержав паузу, она сказала:

– Тебе нравится быть беременной?

– Да, – улыбнулась Савита.

– А быть замужем – нравится?

– Да, – ответила Савита, и улыбка стала еще шире.

– За человеком, которого выбрали для тебя другие – которого ты по-настоящему и не знала до свадьбы?

– Не говори о Пране, словно он какой-то чужак, – сказала Савита растерянно. – Ты иногда очень забавно рассуждаешь, Лата. Ты ведь тоже любишь его?

– Да, – сказала Лата, нахмурившись: как-то это нелогично выходило. – Но меня никто не заставляет быть с ним настолько близкой. Я просто не могу понять, как… ну, почему другие люди решают, какой человек тебе подходит. А вдруг бы он тебе не понравился? – Лично ей Пран казался некрасивым, и все его добродетели, вместе взятые, не могли заменить… чего? – одной-единственной искры.

– Почему ты задаешь мне все эти вопросы? – спросила Савита, гладя Лату по волосам.

– Ну, мне самой когда-то придется столкнуться с этой проблемой.

– Лата, ты влюбилась?

Голова под ладонью Савиты чуть дрогнула – едва заметно, а затем сделала вид, будто ничего такого она не делала.

Савита получила ответ, и полчаса спустя ей уже были известны почти все подробности касательно Кабира и Латы и их разнообразных встреч. Таким облегчением для Латы стал этот разговор с любящим и понимающим ее человеком, что она излила все свои надежды и видения блаженства. Савита сразу же поняла, насколько они несбыточны, но позволила Лате выговориться. Чем больше воодушевлялась Лата, тем печальнее становилось на сердце у Савиты.

– Но что же мне делать? – спросила Лата.

– Что делать? – повторила Савита.

Первый ответ, который пришел ей в голову, был таков: Лата должна немедленно порвать с Кабиром, пока их влюбленность не зашла слишком далеко, но она знала Лату, которая могла поступить совсем наоборот, услышав такой совет.

– Должна ли я рассказать обо всем маме? – спросила Лата.

– Нет! – сказала Савита. – Нет. Не говори маме, что бы ты ни делала. – Она явственно представила себе потрясение и боль матери.

– И ты больше никому не рассказывай, пожалуйста, диди. Никому-никому! – попросила Лата.

– У меня нет секретов от Прана, – сказала Савита.

– Пожалуйста, пусть это будет единственный секрет, – сказала Лата. – Сплетни расходятся так быстро. Ты моя сестра. А этого мужчину ты знаешь меньше года. – Она тут же пожалела, что так незаслуженно плохо отзывается о Пране, которого на самом деле обожала. Надо было тщательнее подобрать слова.

Савита кивнула, чуточку опечалившись.

Хотя ей категорически претила атмосфера заговора, которую мог породить ее следующий вопрос, Савита чувствовала себя обязанной помочь сестре, даже в каком-то смысле защитить ее.

– Может, познакомишь меня с Кабиром? – спросила она.

– Я спрошу у него, – ответила Лата.

Она была уверена, что Кабир не откажется встретиться с человеком, который изначально очень доброжелательно к нему относится, но она не думала, что именно это знакомство принесет ему особое удовольствие. Да и самой ей пока что не слишком хотелось знакомить его с членами своего семейства. Как же все усложнялось и запутывалось, и чувство беззаботного счастья, оставшееся после катания с Кабиром на лодке, улетучивалось с каждой минутой.

– Пожалуйста, будь осторожна, Лата, – сказала Савита. – Он может быть очень красив и из хорошей семьи, но…

Она оставила предложение недосказанным, и позднее Лата пробовала подставить разнообразные варианты окончания.

3.16

Ближе к вечеру, когда дневная жара немного спала, Савита пошла в гости к своей свекрови, которую очень полюбила. Они не виделись уже почти неделю. Госпожа Капур была в саду и, едва завидев подъехавшую тонгу, поспешила Савите навстречу. Она была рада ее видеть, но встревожилась – ведь беременную невестку могло растрясти в тонге. Она справилась у Савиты о ее здоровье, о здоровье Прана, посетовала, что старший сын очень редко ее навещает. Спросила о госпоже Рупе Мере, которая собиралась назавтра прийти в Прем-Нивас, и поинтересовалась, нет ли сейчас, случайно, в городе кого-то из ее братьев. Савита, слегка озадаченная последним вопросом, ответила, что нет. Они с госпожой Капур вышли прогуляться в сад.

Сад выглядел несколько обезвоженным, хотя всего пару дней назад его обильно поливали, но огненное дерево пышно цвело – лепестки были почти алыми, а не красно-оранжевыми, как обычно. В саду Прем-Ниваса все кажется ярче и насыщеннее, подумала Савита. Словно растения понимали, что их госпожа, хоть она и не сказала бы ни слова в упрек, была бы расстроенна, не постарайся они вовсю.

Старший садовник Гаджрадж и госпожа Капур вот уже несколько дней пребывали в контрах. Они договорились о том, какие черенки размножать, какие сорта отбирать для сбора семян, какие кусты обрезать и когда пересаживать маленькие хризантемы в большие горшки. Но с тех пор как начали готовить почву для посева новых газонов, между ними возникло, по-видимому, непримиримое различие во взглядах.

В этом году ради эксперимента госпожа Капур предложила не выравнивать часть лужайки перед посевом. Мали[178] это показалось верхом эксцентричности, которая совершенно не вязалась с обычными указаниями госпожи Капур. Он стенал, что будет невозможно полить лужайку как следует, что станет крайне трудно ее косить, что после муссонов и зимних дождей там будут стоять грязные лужи, что в саду заведется уйма водяных цапель, поедающих водяных жуков и других насекомых, и что жюри Цветочной выставки расценит отсутствие ровности как признак отсутствия равновесия – с эстетической точки зрения, разумеется.

Госпожа Капур возразила, что она всего-то предложила не выравнивать боковую лужайку, а не центральную и что она предполагает лишь легкую неровность, что мали может поливать пригорок из шланга, что с той частью лужайки, которую не сможет выкосить неповоротливая газонокосилка, которую таскает невозмутимый белый вол Управления общественных работ, легко справится легкая иностранная газонокосилка, которую она позаимствует у друзей. Что жюри Цветочной выставки взглянет на сад один раз в феврале, а ее глаз он будет радовать круглый год, что ровность не имеет ничего общего с равновесием и что, в конце концов, именно ради луж и водяных цапель она и затеяла этот эксперимент.

Однажды в конце декабря, через пару месяцев после Савитиной свадьбы, когда харсингар – ночной жасмин – был все еще усыпан медвяными гроздьями, когда уже пышно распустились первые розы, когда зацветали лобулярия морская и гвоздика турецкая, когда те клумбы с перистыми листьями живокости, которые куропатки не сожрали почти до корня, изо всех сил старались восстановиться перед высокими рядами столь же перистой, но неумолимой космеи, грянул ужасный ливень, смывающий все на своем пути. Было пасмурно, ветрено, холодно, и почти два дня солнце не проглядывало из-за туч, но сад заполонили птицы: водяные цапли, куропатки, майны, маленькие нахохленные кустарницы болтливыми стайками по семь-восемь штук, удоды и попугаи, цветовое сочетание которых напоминало ей флаг ИНК, пара ярких чибисов и пара стервятников, летающих с толстыми веточками в клювах к дереву ним. Но больше всего ее восхитили три пухлые, взъерошенные цапли, которые почти совершенно неподвижно стояли, каждая в своем отдельном прудике, глядя на воду и с минуту обдумывая каждый осторожный шаг, и были всецело довольны хлябями вокруг. Но на ровной лужайке прудики быстро высохли, едва только выглянуло солнце. Госпоже Капур хотелось приветить еще несколько водяных цапель у себя на лужайке, и она не желала полагаться на волю случая.

Все это она объяснила своей невестке, слегка задыхаясь во время разговора, потому что у нее была аллергия на цветы нима. Савита подумала, что и сама госпожа Капур отдаленно напоминает водяную цаплю. Тусклая, землисто-бурая, приземистая, в отличие от прочих представителей вида лишенная элегантности, нахохленная, но чуткая и бесконечно терпеливая, она была способна внезапно взмахнуть сверкающим белым крылом и взлететь в небо. Савиту развеселило собственное сравнение, и она улыбнулась. Но госпожа Капур, хоть и улыбнулась в ответ, не стала выяснять, чему так радуется ее невестка.

Она совершенно не похожа на ма, думала Савита, когда они рядом шли вглубь сада. Она видела сходство между госпожой Капур и Праном и явное физическое сходство между нею и более живой по характеру Виной. Но то, что она умудрилась произвести на свет такого сына, как Ман, для Савиты было поразительно и забавно в одно и то же время.

3.17

На следующее утро госпожа Рупа Мера, старая госпожа Тандон и госпожа Капур встретились в Прем-Нивасе, чтобы пообщаться. Вполне понятно, почему госпожа Капур выступила в роли хозяйки. Она была самдхин – свекровь и теща одновременно – для детей обеих женщин, связующее звено между ними. К тому же только у нее муж был все еще жив, и только она все еще была хозяйкой в собственном доме. Госпожа Рупа Мера обожала любые компании, а эта была для нее идеальной. Сперва они выпили чаю с лепешками матхри с маринованным манго, которые госпожа Капур собственноручно приготовила. Обе гостьи объявили, что все очень вкусно. Рецепт маринада был изучен во всех подробностях и сравнен с семью или восемью другими рецептами. Что касается матхри, госпожа Рупа Мера сказала следующее:

– Они именно такие, как надо: хрустящие и рассыпчатые, но в то же время не расползаются.

– Жаль, что мне много нельзя из-за несварения, – сказала старая госпожа Тандон, подкладывая себе добавки.

– Что нам поделать на старости лет… – сочувственно сказала госпожа Рупа Мера. Ей было чуть больше сорока, но она любила воображать себя старой в компании старушек. К тому же, вдовея вот уже много лет, она чувствовала, что отчасти может разделить опыт старших подруг.

Далее разговор продолжился на хинди с окказиональным вкраплением английских слов. Например, госпожа Капур, говоря о своем муже, часто называла его «министр-сахиб». На хинди она иногда даже именовала его «отец Прана». Называть супруга по имени казалось немыслимым. Даже «мой муж» для нее было неприемлемо, зато «мой этот» – вполне.

Они сравнили цены на овощи с теми, что были в это же время в прошлом году. Министр-сахиб больше заботился о формулировке в своих законопроектах, чем о еде, но порой бывал очень недоволен, когда она оказывалась недосоленной, или пересоленной, или слишком пряной. Он особенно любил карелу – горький огурец, – и чем горше, тем лучше. Госпожа Рупа Мера испытывала родственные чувства к старой госпоже Тандон. Для тех, кто считает, что каждый пассажир железнодорожного вагона существует для того, чтобы быть вовлеченным в нети знакомств, одна самдхин другой самдхин – сестра по духу. Обе они давно овдовели, и у обеих были довольно непростые невестки.

Госпожа Рупа Мера жаловалась на Минакши. Она уже поведала им о медали, так бессердечно расплавленной. Но само собой, старая госпожа Тандон не могла пожаловаться на Вину и ее увлечение безбожной музыкой в присутствии ее матери – госпожи Капур.

Обсудили и внуков: и Бхаскара, и Апарну, и еще не рожденное дитя Савиты.

Затем разговор устремился в иное русло.

– Можем ли мы что-то устроить на Рамнавами? Может, министр-сахиб изменит свое решение? – спросила старая госпожа Тандон, пожалуй наиболее истово верующая из всех троих.

– Уфф! Он ужасно упрям – вот и все, что я могу сказать, – ответила госпожа Капур. – И сейчас он под таким давлением, что выходит из себя по малейшему поводу, что бы я ни сказала. У меня частые боли последнее время, но я о них не думаю, так волнуюсь о нем. – Она улыбнулась. – Признаюсь вам честно, – продолжила она спокойным голосом. – Я вообще боюсь ему что-либо говорить. Я сказала: «Ладно, если ты не хочешь, чтобы декламировали „Рамачаритаманасу“ целиком, позволь нам хотя бы пригласить священника, чтобы прочел часть поэмы, может быть, только „Сундара Канда“»[179]. И все, что он мне на это ответил: «Вы, женщины, сожжете этот город дотла. Делайте что хотите!» – и гордо удалился.

Госпожа Рупа Мера и старая госпожа Тандон сочувственно заохали.

– Потом он все вышагивал туда-сюда по саду на жаре, которая не на пользу ни ему, ни растениям. Я сказала ему, что он мог бы пригласить из Варанаси будущих тестя и тещу Мана разделить с нами праздник. Они тоже обожают декламации. Это поможет упрочить связи. Ман становится таким… – она поискала подходящее слово, – таким неуправляемым в последнее время… – Она замолчала, явно расстроенная. Сплетни о Мане и Саиде-бай уже расползались по Брахмпуру.

– И что он ответил? – увлеченно спросила госпожа Рупа Мера.

– Просто отмахнулся от меня. «Все эти заговоры да планы!» – говорит.

Старая госпожа Тандон покачала головой:

– Когда сынок Заиди сдал экзамен для поступления на госслужбу, его жена устроила чтения всего Корана у себя в доме: пришли тридцать женщин и каждая читала по одной… как же они называются?.. паре, да, пары. – Казалось, ей неприятно произносить это слово.

– Неужели? – воскликнула госпожа Рупа Мера, потрясенная такой несправедливостью. – Может, стоит мне поговорить с министром-сахибом? – Она смутно чувствовала, что разговор мог бы помочь.

– Нет-нет-нет… – сказала госпожа Капур, боясь даже представить, что будет, если столкнутся две такие недюжинные воли. – Он только наговорит всякого. Однажды я заикнулась было, так он мне сказал даже: «Если тебе это так нужно, ступай к своему другу – министру внутренних дел, он поддерживает подобного рода шалости». После такого я вообще боялась и словом заикнуться.

Вместе они оплакивали общий упадок истинного благочестия.

Старая госпожа Тандон сказала:

– Нынче все ходят на большие службы в храмы – ради пения, бхаджан, декламации, проповедей, пуджи[180], – но в домах никто не проводит должных церемоний.

– Это правда, – согласились две другие женщины.

Старая госпожа Тандон продолжила:

– Ну, хоть мы с соседями собираемся через шесть месяцев поставить «Рамлилу»[181]. Бхарскар слишком юн для одной из главных ролей, но сыграть обезьяну-воина он точно сможет.

– Лата раньше очень любила обезьян, – задумчиво сказала госпожа Рупа Мера.

Старая госпожа Тандон и госпожа Капур переглянулись.

Госпожа Рупа Мера вырвалась из забытья и посмотрела на собеседниц.

– Что такое? В чем дело? – спросила она.

– Перед вашим приходом мы как раз обсуждали… ну, понимаете, что-то в этом роде, – успокаивающе сказала старая госпожа Тандон.

– Что-то насчет Латы? – спросила госпожа Рупа Мера, прочитывая ее интонацию так же точно, как до этого прочитала взгляд.

Две женщины посмотрели друг на друга и серьезно кивнули.

– Скажите, скажите мне скорее, – вскинулась госпожа Рупа Мера.

– Видите ли, дело в том, – мягко сказала госпожа Капур, – пожалуйста, смотрите в оба за своей дочкой, потому что кое-кто видел, как она вчера утром прогуливалась с юношей по берегу Ганга возле дхоби-гхата.

– Что за юноша?

– Этого я не знаю. Но они шли, держась за руки.

– Кто их видел?

– С чего бы мне скрывать от вас? – сказала доброжелательно госпожа Капур. – Это зять моего брата Автара. Он узнал Лату, но юноша был ему незнаком. Я сказала ему, что это, наверное, один из ваших сыновей, но от Савиты я узнала, что они в Калькутте.

Нос госпожи Рупы Меры начал краснеть от расстройства и стыда. Две слезы покатились по щекам, и она полезла в свою вместительную сумку за вышитым носовым платком.

– Вчера утром? – переспросила она дрожащим голосом.

Она попыталась вспомнить, что Лата говорила о том, где она была. Вот что случается, когда ты доверяешь своим детям, когда разрешаешь им гулять, бродить где вздумается. Опасность подстерегает повсюду.

– Так он сказал, – мягко ответила госпожа Капур. – Выпейте чаю. Не стоит так тревожиться. Это современные любовные фильмы нынче так действуют на девочек, но Лата хорошая девушка. Просто поговорите с ней.

Но госпожа Рупа Мера встревожилась не на шутку, одним глотком допила чай, даже сахару в него добавив по ошибке, и ушла домой так скоро, как только позволили приличия.

3.18

Запыхавшись, госпожа Рупа Мера зашла в дом. Она рыдала в тонге. Тонга-валла, взволнованный тем, что прилично одетая дама может так открыто плакать, всю дорогу вел непрерывный монолог, пытаясь делать вид, что он этого не замечает, но она насквозь промочила не только свой вышитый носовой платок, но и запасной.

– О, моя дочь! – говорила она. – Доченька моя…

– Да, мама? – сказала Савита. Она была потрясена, увидев, что лицо матери залито слезами.

– Не ты, – произнесла госпожа Рупа Мера. – Где эта бесстыжая Лата?

Савита почувствовала: мать что-то узнала. Но что? И как много? Она инстинктивно двинулась к ней, чтобы успокоить.

– Ма, присядь, успокойся, выпей чаю, – сказала Савита.

Она под руку провела госпожу Рупу Меру, которая казалась очень рассеянной, и усадила в ее любимое кресло.

– Чаю! Чаю! Да побольше! – с упорным страданием сказала госпожа Рупа Мера. Савита вышла и велела Матину принести им чаю.

– Где она? Что со всеми нами будет? Кто теперь на ней женится?

– Ма, не драматизируй так, – успокаивающе сказала Савита. – Это пройдет.

– Так ты знала! Ты все знала и не рассказала мне! И мне пришлось узнать это от чужих людей!

Новое предательство вызвало новый поток рыданий. Савита сжала плечи матери и протянула ей другой платок. Через несколько минут она сказала:

– Не плачь, мама, не плачь. Что ты слышала?

– Ох, моя бедная Лата! Он хоть из хорошей семьи? Я так и знала, я чувствовала – что-то происходит. О боже! Что сказал бы ее отец, будь он жив? Ох, моя дочь!

– Ма, его отец преподает математику в университете. Он порядочный мальчик. И Лата разумная девушка.

Матин принес чай, с почтительным интересом созерцая эту сцену, и вернулся на кухню. Через несколько мгновений зашла Лата. Она взяла книгу в рощу баньяна и сидела там некоторое время безмятежно, погрузившись в Вудхауза и свои собственные зачарованные мысли. Еще два дня, еще день – и она снова увидит Кабира.

Она была не готова к развернувшейся перед ней сцене и застыла в дверях.

– Где ты была, юная леди? – требовательно спросила госпожа Рупа Мера. Ее голос дрожал от гнева.

– На прогулке, – вздрогнула девушка.

– На прогулке? Прогулке?! – Голос госпожи Рупы Меры взлетел на крещендо. – Я тебе покажу прогулку!

Рот Латы раскрылся, и она взглянула на Савиту. Савита покачала головой и чуть помахала рукой, словно желая сказать, что это не она ее выдала.

– Кто он? – спросила госпожа Рупа Мера. – Иди сюда. Немедленно иди сюда.

Лата взглянула на Савиту. Савита кивнула.

– Просто друг, – сказала Лата, приблизившись к матери.

– Просто друг! Друг! И друзья держатся за руки? Это так я тебя воспитывала? Всех вас… и это ли…

– Ма, присядь, – сказала Савита, когда госпожа Рупа Мера почти поднялась с кресла.

– Кто сказал тебе? – спросила Лата. – Тайджи Хемы?

– Тайджи Хемы? Тайджи Хемы?! Она тоже замешана в этом? – воскликнула госпожа Рупа Мера с новым возмущением. – Она позволяет своим девицам бегать повсюду по вечерам с цветами в волосах. Кто мне сказал? Гнусная девчонка еще спрашивает, кто мне сказал! Мне никто ничего не рассказал! Об этом говорят во всем городе, и все об этом знают! Все думали, что ты хорошая девочка с безупречной репутацией, а теперь слишком поздно! Слишком поздно! – всхлипнула она.

– Ма, ты всегда говоришь, что Малати – хорошая девушка, – сказала Лата в свою защиту. – И у нее есть такие друзья – ты знаешь это, и все это знают.

– Успокойся! Не отвечай мне! Я отхлещу тебя по щекам! Будешь знать, как бесстыдно сидеть рядом с дхоби-гхатом и развлекаться!

– Но Малати…

– Малати, Малати! Я о тебе говорю, а не о Малати! Изучать медицину и резать лягушек… – Голос госпожи Рупы Мера вновь повысился. – Ты хочешь быть на нее похожей? И ты солгала своей матери! Я больше никогда не выпущу тебя на прогулку! Ты останешься в этом доме, слышишь? Ты слышишь?! – поднялась госпожа Рупа Мера.

– Да, мама, – сказала Лата, с уколом стыда вспомнив, что солгала матери, чтобы встретиться с Кабиром. Очарование развеялось, она чувствовала себя несчастной и встревоженной.

– Как его зовут?

– Кабир, – сказала Лата, побледнев.

– Кабир, а фамилия?

Лата промолчала, ничего не ответив. Слеза скатилась по ее щеке. Но госпожа Рупа Мера не была настроена на сочувствие. Что еще за дурацкие слезы? Она схватила Лату за ухо и скрутила его. Лата ахнула.

– У него есть имя, не так ли? Кто он – Кабир Лал, Кабир Мера – или кто? Ты что, ждешь, пока остынет чай, или у тебя из головы вылетело?

Лата закрыла глаза.

– Кабир Дуррани, – сказала она в ожидании того, как рухнет дом. Три смертоносных слога сделали свое дело.

Госпожа Рупа Мера схватилась за сердце, открыв рот в безмолвном ужасе, невидящим взглядом окинула комнату и села. Савита немедленно бросилась к ней. Ее собственное сердце билось слишком быстро. Госпожа Рупа Мера ухватилась за последнюю хлипкую надежду.

– Он парс? – слабо спросила она, почти умоляя. Мысль была одиозной, но не такой губительной, ужасающей. Но взгляд на лицо Савиты сказал ей всю правду.

– Мусульманин! – сказала госпожа Рупа Мера теперь больше себе, чем кому-то еще. – Чем провинилась я в прошлой жизни, что навлекла такое на свою любимую дочь?

Савита стояла рядом с матерью, держа ее за руку. Рука госпожи Рупы Меры безвольно замерла, когда она смотрела перед собой. Внезапно она заметила нежную выпуклость живота Савиты, и ей на ум пришли новые ужасы. Она снова поднялась.

– Никогда, никогда, никогда! – сказала она.

К этому моменту Лата, воскресив в памяти образ Кабира, снова собралась с силами. Она открыла глаза. Ее слезы остановились, а на губах завертелся вызов.

– Никогда, никогда, абсолютно нет… грязные, жестокие, беспощадные, распутные…

– Как Талал Кхала? – возразила Лата. – Как дядюшка Шафи? Как наваб-сахиб Байтарский? Как Фироз и Имтиаз?

– Ты хочешь за него замуж? – яростно взревела госпожа Рупа Мера.

– Да! – сказала Лата, отступая и вспыхивая еще большей злостью миг спустя.

– Он женится на тебе… а на следующий год скажет тебе: «Талак, талак, талак»[182], и ты окажешься на улице. Ты упрямая, глупая девчонка! Тебе стоит утопиться в луже, чтобы смыть позор!

– Я выйду за него, – сказала Лата непреклонно.

– Я запру тебя. Так же, как когда ты говорила, что хочешь стать монахиней.

Савита попыталась вмешаться.

– Иди в свою комнату! – сказала госпожа Рупа Мера. – Это не пойдет тебе на пользу.

Она указала пальцем. Савита, не привыкшая к тому, чтобы ей приказывали в ее собственном доме, покорно подчинилась.

– Хотела бы я стать монахиней, – сказала Лата. – Я помню, как папа говорил нам, что мы должны следовать за своим сердцем.

– Все еще перечишь? – спросила госпожа Рупа Мера, взбешенная упоминанием о папе. – Я дам тебе две крепкие пощечины.

Она дважды ударила дочь и тут же разрыдалась.

3.19

Подобно большинству представительниц высших индуистских каст ее возраста и происхождения, госпожа Рупа Мера не слишком-то была настроена против мусульман. Как некстати указала Лата, у нее даже были друзья-мусульмане, хоть почти все они не слишком усердствовали в своей вере. Впрочем, наваб-сахиб, пожалуй, был вполне правоверным, но его госпожа Рупа Мера считала скорее просто знакомым. Чем больше госпожа Рупа Мера думала, тем больше она волновалась. Даже выйти замуж за индуса, не являющегося кхатри, уже немалая беда. Но это было просто невыразимо. Одно дело – общаться с мусульманами, и совсем другое – допустить даже в мыслях загрязнение крови и принесение дочери в жертву. И к кому она могла обратиться в столь поздний час?

Когда Пран вернулся домой на обед и услышал историю, он мягко предложил познакомиться с юношей. У госпожи Рупы Меры случился еще один приступ истерики. Это было совершенно исключено. Тогда Пран решил держаться подальше от этих бурь и позволить им утихнуть. Он не расстроился, узнав, что Савита скрывала от него секреты своей сестры, и Савита любила его за это еще больше. Она пыталась успокоить мать, утешить Лату и держать их в разных комнатах – хотя бы днем.

Лата оглядела спальню и задалась вопросом: что она делает в этом доме с матерью, когда ее сердце находилось в совсем другом месте, где угодно, но не здесь – в лодке, на поле для крикета, на концерте, в баньяновой роще, в домике на холмах, в замке Бландингс… Где угодно, только бы с Кабиром. Несмотря на все случившееся, она встретится с ним завтра, как и планировала. Она сказала себе снова и снова, что путь к настоящей любви никогда не был гладким.