– А с Клариссой и Лоуренсом ты уже познакомилась?

– Зачем ты привез нас сюда?

– С Клариссой – да.

– Я не готов пожелать спокойной ночи. – Он притянул ее к себе. – Вместо этого я хочу пожелать тебе доброго утра.

– Что ты имеешь в виду? Мы не можем остаться здесь на ночь.

– Хм-м, – он рассмеялся. – Она может отпугнуть, но только потому, что ведет себя как принцесса. На самом деле, когда нужно, голова у нее варит. Просто у нее комплекс отличницы.

– Почему бы нет? Яхта почти пустая, все на берегу, а вахтенные нас не заметят, и потом, это мое судно и я могу делать все, что захочу.

– А Лоуренс?

Он усмехнулся ей, как Чеширский кот.

– Он забавный и очень обаятельный. Хотя, бедняга, немного не в себе. Вся его жизнь – сплошная катастрофа и череда сомнительных решений.

– В этом определенно есть свои преимущества.

– Как это знакомо, – хмыкнула я.

Когда они поднялись по трапу, свисавшему с борта, он потянул ее вверх, на себя, и поднял на палубу.

Мы вошли в лесную чащу, и я полной грудью вбирала в себя древесные запахи. Том включил фонарик в телефоне, голубоватый кружок света ложился на землю из-под его руки. Когда мы выбрались из зарослей, в лицо дохнул прохладный ветерок, а внизу передо мной раскинулась мраморная гладь моря, разбивающаяся о серебристый изгиб песчаного берега. Я завизжала от восторга.

– О, любимая, кожа твоя бела, чистейший алебастр. Нежна ты, как белоснежная лилия, раскрывающая свои лепестки только ночью, – прошептал он ей на ухо.

– Ну, вот и проснулась, – сказал Том. Но я уже не слышала его, а, разувшись, бежала вперед.

– Красиво. Что это?

– Сапфо. Дорогое образование не прошло для меня совсем впустую.

Майкл

– Ты опять меня дразнишь.

Я притаился на кухне – думал, что все уже разошлись, – как вдруг услышал голос Дженни.

– Не сегодня, Красавица. Сегодня я хочу тебя больше, чем когда-либо.

– Майкл? Ты чего тут сидишь один, в темноте? – она щелкнула выключателем светильника на книжной полке, от чего мое прибежище оказалось словно подсвечено театральным софитом.

Он отвел ее в свою каюту, и пока Шона не уснула в объятиях Деметриоса, все ее мысли были только о нем.

– Курю, – ответил я.

* * *

Она промолчала – то ли от избытка великодушия не упоминая отсутствия каких-либо курительных принадлежностей, то ли попросту безразличная к моей лжи. С секунду вглядывалась в мое лицо, потом присела в кресло напротив. В такие кресла обычно не присаживаются, а погружаются, чтобы уже не выбираться оттуда. Из-за ее позы я решил, что Дженни не намерена оставаться надолго, – но тут она откинулась на спинку, забросила ноги на плиту и шумно вздохнула.

Проснувшись следующим утром, когда солнце светило в иллюминатор, Шона поняла, что опыта пробуждения в чужой постели рядом с голым мужчиной у нее нет. Какое-то мгновение она не знала, что делать. К счастью, Деметриос обхватил ее за талию и привлек к себе, а после, втиснув ногу ей между бедрами, завладел ее голой грудью и принялся целовать с такой страстью, что она едва дышала и следующие полчаса совершенно лишилась способности соображать.

– Что за игру ты затеял, Майкл?

Остатки ее стыдливости испарились, когда он настоял том, чтобы вместе принять душ. Он ходил голым без всякого смущения – казалось, для него не существовало никаких запретов.

Я сделал вид, что не понимаю вопроса. Очень не хватало сигарет – было бы чем рот занять. Она задумчиво вертела вокруг пальца обручальное кольцо – этой привычке было уже с полвека. Мы помолчали, потом наконец я произнес:

Она не была настолько раскованной и надела халат, когда они в поисках завтрака отправились в пустой камбуз. Еды было мало, но Шона приготовила черный кофе, и Деметриос, развалившись на скамейке, наблюдал за ней.

– Знаешь, а я ведь снова пишу.

– Чем бы ты хотела заняться сегодня? – спросил он.

Она оглянулась на скалистые холмы, возвышавшиеся за гаванью.

Лицо ее, по-прежнему бесстрастное, было полускрыто в тени, и я подумал о том, сколько же ее разных, возникающих одно поверх другого лиц мне довелось узнать. Неуловимые слои времени, непохожие друг на друга и при этом одинаковые, будто сотканные из одного и того же волокна. В моих снах о ней все всегда происходило плавно и постепенно – там мне удавалось извлекать на свет пласты прошлых лет, давно погребенные Хроносом. Я попытался вспомнить ее кожу – когда она была упругой, как незрелый плод.

– Мне бы хотелось лучше узнать остров. Понять, как здесь живут.

– Когда я увидела ее на вокзале, меня едва удар не хватил, – прошептала Дженни, нервно прижав пальцы к губам, – как будто держала сигарету (может, и она жалела о том, что нечего курить, – вот мышечная память и подсказала привычное движение).

– Это можно устроить. У меня есть джип с идеальной проходимостью для здешних мест. В горах бывают дороги чуть шире тропинок. На мысе по другую сторону острова есть монастырь. Там потрясающий вид, и в начале глубокой бухты, где обитают местные каменщики, стоит красивая рыбацкая деревушка.

– Сколько же лет прошло? – задумчиво проговорила она – потом опустила руку на колено и посмотрела мне прямо в глаза, не мигая.

Шона прибралась и заправила постель, все время улыбаясь при воспоминании о том, как разбирала ее прошлой ночью.

– Да брось, Мики, не притворяйся, что не понял, о чем я.

Закончив, она с удовлетворением огляделась. Почти ничто не указывало на то, что они были здесь, и это по какой-то непонятной причине ее устраивало. Ей хотелось на время сохранить их любовь в сладкой тайне. Вдруг кто-нибудь заподозрит, что она была здесь с Деметриосом? Эта мысль ее нервировала. И что будет, когда экипаж вернется на борт?

Ответив на ее взгляд, я повторил, на этот раз тверже:

– Ну что, порядок?

– Я снова пишу – с тех пор, как встретил ее.

– Да, я готова.

Дженни покачала головой, будто не веря своим ушам, и когда из сада, разорвав тишину, донеслись голоса Тома и Лии (возбужденные и беззаботные), встала и пошла к двери.

– А может, хочешь еще часок-другой поваляться в постели?

– Выключи свет, ладно? – попросил я, когда она уже выходила.

Он скользнул рукой по внутренней стороне ее бедра, и она почувствовала, как по телу пробежал озноб.

– Деметриос Теодосис, ты неисправим.

– Да, – он подхватил ее и закружил, – но ты любишь меня.

Когда его руки замерли у нее на талии, она подняла глаза и посмотрела ему прямо в лицо.

11

– Да.

Лия

Я всегда была жаворонком, а годы работы в кафе, где нужно было вставать в 7 утра, только усугубили эту привычку. По утрам я чувствовала себя хозяйкой положения, будто бы эти часы – бледные, безмолвные, пустые – принадлежали только мне, и только от меня зависело, чем их заполнить. В ту субботу в Сен-Люке я проснулась в половине шестого, когда беленые стены и деревянный пол моей спальни уже исполосовали изломанные лучи солнечного света. Окно было распахнуто настежь, и воздух наполняло стрекотание сверчков и шуршание прилива. Высоко в небе эхом разносились крики чаек.

Глава одиннадцатая

Веки были слишком тяжелые, свет слишком ярким, и я никак не могла как следует открыть глаза. Постепенно придя в себя и осознав, где нахожусь, я ощутила легкую дрожь возбуждения по всему телу. Вспомнила, как прошлой ночью ходила босиком по прохладному песку, зачерпывая соленую воду и пробуя ее на вкус. Встав с постели, я подошла к окну. Там, внизу, шумели морские волны.

Деметриос проснулся после очередной беспокойной ночи и, повернувшись, увидел, что рядом никого не было. Ну вот, сон снова выветрился из памяти, но, как всегда, оставил ощущение, будто грозовые тучи сгущаются. Потом он вспомнил – сегодня ему предстояло увидеться с матерью и отцом. Они вернулись из Афин, и уклониться от встречи было невозможно.

Я спустилась на кухню в поисках чайника. Все еще спали. Вот и еще одно преимущество моих биологических часов – видеть дом поутру. В непорочно-чистые утренние часы у каждого дома – свой, уникальный характер. Свой особый запах и свет, проникающий сквозь окна и распахнутые двери; своя манера, с которой взаимодействуют между собой вещи; даже пыль на поверхности оседает везде по-разному. Я заварила себе чаю и вышла во двор почитать. Никто меня не потревожит еще несколько часов.

Он вытянул руку и коснулся пустого места. Вот бы Шона проснулась вместе с ним в залитой солнцем каюте – тогда ей не пришлось бы ночью крадучись пробираться к себе. Неделю назад команда вернулась на борт, и Шона настояла на том, чтобы сохранить их отношения в тайне. По правде говоря, это его тоже устраивало, хотя он с тоской вспоминал о той неделе, когда яхта была в их полном распоряжении. При необходимости Шона могла быть очень упрямой, но все свободное время они проводили вместе.

Только ближе к восьми я услышала, как на кухне пробуждается жизнь, и тут же уловила отчетливый аромат кофе. В дверях возник силуэт Майкла, ставший различимым и осязаемым, стоило тому войти в солнечный круг на плитке.

Теперь, вернувшись на Итос, он с головой ушел в управление бизнесом, встречался с инвесторами отца и обдумывал планы на будущее. Компания испытывала финансовые трудности. Потрясения на фондовых рынках и избыток сырой нефти привели к дестабилизации судоходной отрасли, и в последнее время инвестиции отца не приносили прибыли. Деметриос знал, что сегодня будет день расплаты. Отец никак не мог решиться на то, чтобы передать бразды правления компанией. Хотя его здоровье пошатнулось, но отказаться от дела всей своей жизни ему было трудно.

– Черт, – пробормотал он еле слышно.

– Простите, – машинально откликнулась я.

Последние несколько недель Деметриоса угнетало сознание того, что могучая сила под названием «семья» того гляди раздавит его, как многотонный грузовик. Время, которое они с Шоной провели вместе, исследуя остров, было волшебной интерлюдией, и он мечтал, чтобы она длилась вечно. Мысль о том, как они познавали друг друга и, к его большому удивлению и восторгу, Шона приняла свою чувственность и с соблазнительной уверенностью научилась подтрунивать и насмехаться над ним, вызвала у него улыбку. Благодаря ей в нем что-то снова пробудилось. Может быть, причина крылась в ее невинности, но было и еще кое-что: теперь у него появилась новая цель.

– Нет-нет, ничего страшного, не волнуйтесь. Просто, – он зажег сигарету, – вот. Обычно в это время все еще спят. Анна думает, что я давно бросил.

Брюзжа, он скатился с кровати, а затем с еще большей досадой вспомнил, что сегодня она не будет ждать его на солнечной палубе. У нее был выходной и какие-то дела. Он хотел где-нибудь пообедать вместе, но она была непреклонна. И теперь их встреча откладывалась до вечера. Ну вот, снова проволочка, это его не устраивало. Деметриос пересек каюту и открыл ящик комода. Среди футболок лежал конверт. Два билета из Хитроу в Нью-Йорк и обратно. Номер в «Уолдорф-Астория» уже был забронирован. От сладкого предвкушения ныло под ложечкой. Он не мог дождаться момента, когда окажется с любимой женщиной в любимом городе, покажет ей все-все и ее большие глаза широко распахнутся от удивления и восторга.

Он опустился в шезлонг рядом со мной и наклонился, чиркая спичкой о плитку.

Он быстро оделся, оставив конверт на комоде. Для такого, как он, привыкшего получать желаемое, мысль о необходимости ждать была невыносима. Может, он избалован сверх меры или так проявляется его решительность и целеустремленность? Он знал себя, в этом не было ничего предосудительного. Пора переходить к следующему жизненному этапу, выполнить данное себе обещание, а для этого рядом должна быть правильная женщина. Он принял решение.

– Никому не говорите.

– Унесу эту тайну с собой в могилу, – я изобразила торжественную серьезность.

Обычно, проведя несколько дней в обществе Иванок, Тамар или Нормандий – как выяснилось, все они были вполне взаимозаменяемы – и утомившись их легкомысленной болтовней и ленивым образом жизни, он был вынужден искать убежища в кабинете и отдохновения в умственном труде. Теперь же он знал, какой могла, а вернее, должна быть его жизнь.

Вздохнув, он откинулся назад и сделал глубокую затяжку, ладонью прикрывая глаза от солнца. Пожалуй, я впервые видела его таким расслабленным. Вытянув руки вдоль туловища, он закрыл глаза. Мы оба молчали, чувствуя, что сейчас неподходящее время для разговоров. Докурив, он затушил сигарету и аккуратно стряхнул пепел в пустой пакет из-под чипсов, что лежал на столе. Потом повернулся, пристально посмотрел мне в лицо – и, встряхнув головой, отвел взгляд.

Деметриос всегда понимал, что однажды ему придется полностью посвятить себя семейному бизнесу, но гнал эту мысль. Момент выяснения отношений надвигался, и Шона помогла ему примириться с неизбежным. Ее дельные замечания и проницательность помогли понять, что работа действительно может быть интересной. Она на многое открыла ему глаза. Он бросил взгляд на «Ролекс». В двенадцать его ждали в семейном доме. Возможно, перед этим он успеет поговорить с Шоной. Ей пора узнать, чего он хочет. Чего ожидать. Он надеялся, что она будет сильной и поймет.

– Итак, – резко начал он, – что думаете?



– О чем?

Большая белая вилла, на которой проживали Теодосисы на Итосе, принадлежала семье на протяжении нескольких поколений и отходила в наследство старшему сыну. Каждый добавлял к ней что-то свое, но кое-что всегда оставалось неизменным, например восхитительный вид из рощи на вершине холма, возвышавшегося над морем. Своим величием она затмевала виллы поменьше – с закрытыми окнами и красочными навесами, – вытянувшиеся вдоль узких извилистых улочек до маленькой гавани.

– Ну, обо всем об этом, – он махнул рукой вокруг. Я пробурчала нечто неопределенное.

Подъезжая к вилле на «Порше», Деметриос увидел мать, сидевшую на балконе, обращенном к морю. В темных волосах Эланы мелькала седина, но она по-прежнему была красива, и хотя девичьей мягкости в лице уже не осталось, но благодаря выразительным скулам, стройной фигуре и гриве идеально уложенных волос она выглядела намного моложе.

– Это, конечно, не Йоркшир, – сказал он.

Деметриос припарковался на широкой подъездной дорожке между «Феррари» и «Мерседесом» и, взбежав по лестнице, у входа в дом обнял мать и поцеловал ее в обе щеки.

– В географическом смысле? – неловко переспросила я.

– Где папа?

– Детство у меня было совсем не такое, как у моих детей, – ухмыльнулся он.

– В кабинете, опять кричит на юристов.

– Что происходит?

Мне почудилось, что он изображает акцент, и стало любопытно, зачем он это делает. Мы еще немного поболтали – но думала я больше о том, что сказал Том прошлой ночью. Со мной Майкл и в самом деле был другим. Я видела, как в присутствии дочери он погружался в угрюмое молчание, а с экспансивной женой вел себя подчеркнуто отстраненно и чуть ли не презрительно. Слышала, как он с кем-то холодно разговаривал по телефону, умудряясь выразить гнев и ярость даже при весьма скромном владении французским. Но со мной он всегда был великодушным и снисходительным – будто бы видя во мне союзника.

– Он сам тебе расскажет. Дела не ахти.

* * *

Деметриос поднялся по мраморной лестнице, расположенной по центру вестибюля. На первом этаже, где принимали гостей, были просторные залы с роскошными белыми кожаными диванами и невычурной, но дорогой антикварной мебелью, приобретенной на «Сотбис» и «Кристис», а также со вкусом подобранной модернистской живописью.

После завтрака было решено отправить нас с Томом в город – за хлебом и овощами.

Аристотель сидел в кабинете наверху за большим письменным столом из красного дерева, в стоявшей перед ним огромной хрустальной пепельнице тлела кубинская сигара.

– Разве по воскресеньям магазины не закрыты? – с надеждой спросила я.

– Ты куда, черт возьми, запропастился? Ты вообще представляешь, что происходит? Я уже тебя заждался!

– Булочная – нет, – ответила Дженни. – И еще есть мужичок, который продает овощи и фрукты прямо из багажника своего «рено», у обочины. Я хочу приготовить на ужин рататуй, а у нас закончились кабачки.

– Успокойся, отец, так и до инфаркта недолго.

Все с таким энтузиазмом поддержали идею показать мне городок, что у меня не хватило духу сказать им, что я предпочла бы валяться на пляже голышом, пока средиземноморское солнце не сотрет с моего тела последние следы Парижа.

– Нет, вы только послушайте! – Аристотель развел руками. – Знаешь, из-за чего у меня будет инфаркт? Из-за тебя. Занимаешься глупостями с прислугой, а должен быть здесь и выполнять свои обязанности.

Деметриос сузил глаза.

Мы прибыли как раз в тот момент, когда старички и старушки выходили из церкви после мессы, и маленькая площадь внезапно стала шумной и оживленной. Туристы – кроме одной скромной бельгийской семейной пары в шортах со множеством карманов и удобных сандалиях для долгих прогулок – еще не появились. При свете дня городок представлял собой великолепное зрелище, и в очереди в пекарню я с удовольствием ощущала, как мои темные волосы впитывают солнечный свет. Том о чем-то говорил, а я разглядывала загорелые, гладкие лица пожилых людей, расплывающиеся в улыбках. Я с интересом прислушивалась к непривычному звучанию их речи, а во время пауз они смотрели на нас с нескрываемым любопытством.

– Я вижу, Джереми опять шпионит?

Закупившись хлебом, мы надумали выпить по чашечке кофе на террасе Le Bastringue. Я опустилась на плетеный стул и вдруг испытала давно забытое чувство, так часто посещавшее меня в годы юности, что прошли в глубинке: странное, граничащее с шоком, ощущение при виде незнакомых молодых людей; волнение от предвкушения безграничных возможностей нового знакомства. За столиком пивной расположились трое парней, их позы были расслаблены и непринужденны, все их манеры излучают уверенность в себе. Ноги широко расставлены, руки закинуты за голову, на губе небрежно висит сигарета. Я старалась не обращать внимания на то, что все они смотрят на меня. Том и вовсе не замечал их присутствия.

– Хватит об этом, – Аристотель пренебрежительно махнул рукой. – Есть проблемы поважнее. Грубо говоря, мы в полном дерьме.

– Поверить не могу, что она тори, – вещал он. – Она же всегда была такая классная. А теперь, наверное, спит с Борисом Джонсоном. О, un allongé, s’il vous plaît[100], – добавил он вслед пролетевшему мимо нас официанту.

Элана, которая вошла в комнату вслед за сыном, положила руку на плечо мужу и сказала успокаивающе:

– Деметриос прав, мы должны сохранять спокойствие. Налей-ка мне выпить, Деми. А ты, Ари, потуши сигару: дым ест мне глаза.

– Pareil[101], – пробормотала я. Один из сидевших напротив парней снял солнцезащитные очки и одарил меня победной улыбкой.

Пока Деметриос наливал кампари с содовой из маленького бара в углу, Элана присела на край просторного кожаного кресла мужа. В отличие от стройной жены, Аристотель был полным, редеющие волосы были зачесаны назад, проницательные глаза возмущенно взирали на единственного сына сквозь очки в толстой оправе черного цвета.

– Ça va?

Деметриос передал бокал матери, и та сделала неспешный глоток.

– Ça va[102], – улыбнулась я в ответ. Том быстро повернулся и коротко кивнул ему в знак приветствия (хотя это было излишне).

– Хе, – ухмыльнулся он. – Французы!

– У бизнеса серьезные проблемы, – сказала она.

– Вообще-то она никогда открыто не заявляла о своей принадлежности к консерваторам… – я прервала фразу на полуслове, заметив, что незнакомец все еще не сводит с меня глаз. Тут зажужжал лежавший на столе телефон Тома.

– Мы вложили значительные средства в добычу нефти и столкнулись с ее избытком, – объяснил отец, туша сигару. – Рынки нестабильны, и банки грозятся взысканием. У нас накопились значительные долги, и теперь они хотят вернуть свои деньги. Мы либо прокачаем существенную долю капитала, либо потеряем все.

– О черт, это мой звуковик! Секунду.

Деметриос был потрясен.

Я воспользовалась этой возможностью, чтобы установить зрительный контакт с привлекательным соседом.

– Эти паршивые адвокаты, которые тебя консультировали, на самом деле пытались тебя обанкротить…

– Дилан, я тебя очень плохо слышу, – громко кричал Том в трубку (так всегда делал мой отец). – Связь тут паршивая… Да, я еще в этом городке… Погоди-ка… – он посмотрел на меня, будто извиняясь, и зажал отверстие микрофона. – Это очень важно. Придется отойти, поискать сигнал – я ненадолго. Прости.

Аристотель всплеснул руками.

Он неуклюже перемахнул через стулья, едва не опрокинув один из них, на тротуар и не успел скрыться из виду, как новый друг окликнул меня.

– Мы теряем миллионы долларов справа, слева и по центру. Все кому не лень хотят нас достать.

– Alors, c’est ton mec?[103]

– Мы должны принять немедленные меры и, пока не поздно, консолидировать бизнес, – вставила Элана.

Я притворно возмутилась и ответила, что вовсе Том мне не парень. Молодой человек, пробравшись между столиками (гораздо изящнее, чем Том), занял его место.

– Лукас Константис хочет объединить наши компании. Он готов нас выручить при условии, что взамен получит контрольный пакет.

– Americaine? – спросил он.

– Этому не бывать! – воскликнул Деметриос. – Только через мой труп. Лучше потерять все.

– Деметриос, ты несмышленый мальчишка! – рявкнула Элана, в ее голосе звучало презрение. – Речь не о тебе, а о семье. Мы рассмотрели все возможные варианты, и этот – единственный.

– Контроль над бизнесом он никогда не получит. Он хитрый, как змей, и, если ты уступишь ему хоть на йоту, он подомнет под себя все.

– Anglaise, – машинально ответила я.

– Если мы не пойдем на его условия, от бизнеса ничего не останется.

– Жером, – представился он и указал на спутников: – Камий, Нико.

Деметриос прошелся по комнате.

– Лия.

– Он всегда целился на наш бизнес и мечтал лишь о том, чтобы сидеть в твоем кресле, папа.

– Остановились в Сен-Люке?

– Думаешь, я этого не знаю? Но иного способа спасти компанию не существует.

– Сразу за ним. Работаю в одной английской семье.

Мать встала и подошла к огромному окну, выходящему на бухту Итос – она была одной из немногих безопасных гаваней на острове, и этим объяснялось, почему поселение возникло именно здесь. Элана смотрела в окно, но видела перед собой не захватывающий вид, а будущее своей семьи.

– Ах, да – у писателя. Но вы говорите по-французски.

– Мы можем кое-что предложить.

– Я живу в Париже.

– Что именно? – спросил Аристотель.

– Он больше всего на свете любит свою дочь Софию и всегда хотел стать родоначальником династии.

Он воодушевленно кивнул.

– О да, эта его чокнутая дочурка, которая всегда получает то, что хочет, – усмехнулся Аристотель.

– Ça s’entend[104]. А я в Марселе, но вырос тут – вот почему знаю вашего писателя. Он приезжает сюда каждое утро, а в этом городке все всех знают.

– Мама, ты затеваешь опасную игру, – предупредил Деметриос.

Я понимающе кивнула:

– И что с того? Наш долг – долг каждого из нас – ставить семью на первое место. София станет идеальной женой и родит тебе сыновей.

– Я тоже из маленького городка.

– Нет, мама, ты слишком многого хочешь.

– А в Париже чем занимаетесь?

– Мы все должны идти на жертвы. Разве ты не хочешь сохранить бизнес?

– Прячусь от взрослой жизни.

– Во имя семьи, мой мальчик, – поддакнул отец.

Он рассмеялся.

– Да, во имя семьи. Тебе же не все равно? – промурлыкала Элана.

– Moi aussi un peu[105], – он закурил. – Вообще-то я музыкант, но работаю в баре.

Деметриос невозмутимо смотрел на мать, никак не выдавая своих чувств.

Ох уж эти мальчишки! Смело лепят на себя этикетки профессиональных творцов, ни в коем случае не любителей.

– Пришло время тебе, сын мой, встать во главе бизнеса, а твоему отцу – уйти в отставку.

– Je peux te piquer un clope, s’il te plaît?[106] – спросила я.

Ее глаза, обращенные на мужа, смотрели непреклонно, с вызовом.

Он вынул сигарету из кармана рубашки и зажег, когда я поднесла ее к губам. Глаза у него были темные, почти что черные, а нос – прямой, как у римских императоров на старинных монетах.

– О да, ты права, – слабым голосом произнес Аристотель, – я уже слишком стар для этого.

– Ну что, Деметриос, мы договорились?

– Я буду в Сен-Люке еще пару дней, – продолжал он. – Надо встретиться – покажу тебе достопримечательности.

– Мама…

– Слышала, здесь потрясающий Carrefour.

Элана прошла к бару и достала из холодильника бутылку охлажденного шампанского.

– Ah, merde[107], значит, ты уже побывала в турбюро?

– Давайте праздновать. – Открыв бутылку, она налила три фужера и первый протянула сыну. – За будущее – твое и бизнеса. За большую династию. – Она чокнулась с Деметриосом. – Как ты его представляешь – будущее? Сегодня оставайся на ужин, и мы обо всем поговорим.

Я засмеялась.

Он холодно посмотрел на нее, и, когда зазвенели бокалы, ему показалось, что это захлопнулась дверь.

– Нет, серьезно. Завтра вечером у нас apéro, в доме моих родителей. Приходи!

Тут я увидела у газетного киоска Тома – он отчаянно жестикулировал.

Глава двенадцатая

Шона вышла из почтового отделения в волнении. Прибыв на остров, она отправила Рокси открытку с просьбой написать до востребования, как только та определится с днем приезда. С тех пор как подруга пустилась на авантюру с Тьерри и уехала из Монако, казалось, прошла целая жизнь, и Шона знала, что им будет о чем поговорить. Она мечтала познакомить Рокси с Деметриосом и была уверена, что они понравятся друг другу.

– Я бы с удовольствием.

Она разорвала авиаконверт и с удивлением обнаружила внутри всего несколько наспех нацарапанных строчек:

Жером снова просиял улыбкой, сверкнув идеальными белыми зубами. Нижняя губа у него была тех твердых очертаний, что покорили меня с самого первого дня приезда во Францию.

Я покидаю Францию и Тьерри и направляюсь к тебе. Буду раньше, чем договаривались. Не уезжай без меня. Рокси ХХХ

– А что ты делаешь после обеда?

Шона задумалась, что же это значило. Может, они поссорились? Ей всегда казалось, что для такой довольно напористой и деятельной особы, как Рокси, Тьерри был явно староват. Но что бы там ни произошло, Шона не могла дождаться воссоединения с подругой. Жизнь на яхте была восхитительной, а Деметриос… О, какие чувства пробуждали в ней его прикосновения! Шона улыбнулась. Ей очень хотелось рассказать о том, как много он для нее значил, каким особенным был, и посвятить в их тайную любовь подругу, которая сможет за нее порадоваться.

* * *

В первую неделю на Итосе они каждый день были вместе и продолжали тайком встречаться, даже когда экипаж вернулся на борт, при любой возможности уплывали на катере на уединенный пляж. Казалось, она знала его всегда, как будто он заполнил собой каждую ее частичку, ее сердце и ум, а также… Подумав о том, как они занимались любовью, как он исследовал каждый сантиметр ее тела и взывал к ее любознательности, она ощутила внутри знакомый трепет.

Домой я вернулась около пяти вечера, проведя все это время в компании трех друзей. Том пообедал вместе с нами на террасе, хотя было немного неловко оттого, что он почти не говорил по-французски, а ребята – по-английски; впрочем, Том продемонстрировал виртуозное владение языком жестов. А уходя, настойчиво уговаривал меня остаться.

– Не волнуйся: никто на тебя не обидится, – заверил он. – В конце концов, ты ведь пробудешь здесь еще целый месяц!

Часы на деревенской площади пробили четыре, и Шона с удивлением поняла, что потеряла счет времени. Желая насладиться видом, она спустилась по крутой тропинке к подножию горы, возвышавшейся над деревней. Теперь она любила остров всем сердцем, почти так же сильно, как Деметриос. Казалось, время здесь остановилось и веками ничего не менялось. Местные фермеры, как прежде, возили на осликах продукты для еженедельного рынка. Старушки в черном, сидя у порога, лущили белую фасоль, молодые женщины чинили сети, развлекая себя болтовней. По вечерам молодежь собиралась на деревенской площади, и задорный смех далеко разносился по мощеным улочкам. Воздух был напоен ароматами дикого жасмина, ярко-красные герани силились закрепиться в трещинах брусчатки, и, куда ни глянь, везде цвела прославленная греческая красавица – розовая бугенвиллея. Итос действительно был волшебным местом.

Мы посидели еще пару часов, пока наконец не решили прогуляться до пляжа, а там, устроившись на дюнах, курили и слушали хаус на чьем-то телефоне с писклявыми динамиками.

Шона расположилась возле небольшой таверны и написала открытку родителям. О Деметриосе она рассказывать не стала – пока ей не хотелось признаваться в том, что намерена переосмыслить все свое будущее. Она подумывала на год взять академический отпуск в университете и остаться с Деметриосом. И даже нафантазировала, что он приедет к ней в Манчестер и будет слоняться по коридорам студенческого общежития. Эта мысль вызвала у нее улыбку. Пойдет ли он на это? Она нахмурилась, поняв, что слишком увлеклась. Он сказал, что любит ее, и она поверила ему. В ближайшие недели они, безусловно, обо всем поговорят.

– Это один из моих миксов, – сказал Жером с напускной небрежностью (хотя его явно распирала гордость).

Но одно она знала точно: она отнюдь не была готова возвращаться домой.

Порой мне казалось, что последние лет пять я только и делаю, что хвалю парней за их миксы, – и все же я с искренним энтузиазмом ответила:



– Мне нравится вот этот кусочек. Это на арабском? – и лишь произнеся эти слова, поняла, насколько они невыносимо банальны.

Шона гигантскими прыжками преодолела трап. Деметриос, наверное, рассердится, что она вернулась позже обещанного, но в награду ему будет новое бикини, купленное на сэкономленное жалованье. Оно было серебряного цвета, с завязками по бокам – развязывать их будет такое удовольствие…

– Моя мама – алжирка, – пояснил он, должно быть, уловив мое смущение. – Это отрывок композиции, которую часто ставили мои бабушка с дедушкой, когда я был маленьким.

На палубах его не было, поэтому Шона поспешила к нему в каюту. Там его тоже не оказалось, и вообще место казалось странно опустевшим. Она заглянула в гардероб – его одежда и вещи исчезли. Выдвинула ящик для футболок – и там ничего, только белый конверт. Шона заглянула в него – внутри лежали два билета первого класса до Нью-Йорка. Что бы это значило? Он говорил, что любит этот город, но о поездке речи не шло.

Весь день он изо всех сил старался со мной уединиться – но приятели всякий раз мешали ему. Наконец, сжалившись, я попросила его проводить меня до дома. Мы расстались на вершине холма, и до самого вечера перед глазами стояло его красивое загорелое лицо на фоне изжелта-голубого неба с охристо-зелеными мазками сосен и высокой сухой травы. Целуя меня на прощание, он ненадолго задержал руку на моей спине.

Озадаченная, она огляделась и увидела на прикроватной тумбочке открытку. Сердце тревожно заныло. Ей не хотелось трогать открытку и читать то, что в ней написано, но она все равно протянула руку. Открытка была сама обычная, с изображением гавани Итоса – туристы покупают такие, чтобы отправить домой. На обороте знакомым почерком Деметриоса было написано:

На террасе я обнаружила Дженни с собранными на макушке волосами, в здоровенных садовых перчатках и с секатором в руках.



– Guten Tag![108] – пропела она, взглянув на меня поверх горки вырванных сорняков. – Слышала, ты тут охотишься за штанишками.

Моя дорогая Красавица!

«Надо бы запомнить это выражение», – решила я про себя, беззаботно ответив, что и в самом деле познакомилась с очень симпатичным парнем.

Надежда есть всегда. У нас есть мечты. И помни, свет в наших душах будет гореть еще ярче.

– Отлично, – с чувством отозвалась она.

Не жди меня…

– Вам помочь? – спросила я, кивнув в сторону подсыхающей растительности.



– А ты справишься?

Шона ахнула, чувствуя невыносимую боль. Он что, прощается? Она не успела осмыслить это, как снаружи послышались шаги. Тоже мне, напридумывала всякое – а он вот, с облегчением подумалось ей. Сейчас он обнимет ее и отругает за то, что была такой дурехой.

– Я же деревенская девчонка! – воскликнула я, стараясь вложить в свой ответ как можно больше гордости.

Но вместо Деметриоса, при виде которого ее сердце начинало ликовать, в дверях появился Джереми. Лицо его было сурово – он смотрел на нее без улыбки, в голосе не звучало веселого подтрунивания.

– Вот только у нас всего одна пара перчаток. И это неудивительно – ни Анна, ни Майкл не отличаются склонностью к прополке.

– Шона, я искал тебя. Давай-ка собирай вещи. Не буду ходить вокруг да около и скажу прямо: ты уволена.

Так что меня отправили в сад за розмарином, тимьяном и лавровым листом. Послеобеденный зной звенел от жужжания насекомых, в воздухе витал аромат майорана – я ходила по нему босиком, словно по ковру, устилавшему землю и расползающемуся по газону. Нежные паутинки дикого фенхеля заползали в огромные терракотовые горшки с геранью и пикантным лимонным тимьяном. Когда я вернулась к Дженни, она, уже шинковавшая овощи и зелень, велела мне заняться баклажанами.

Сердце бешено забилось в груди.

– Хм-м, похоже, за этот месяц мы сделаем из тебя отличного поваренка, – объявила она, подхватывая с доски ломтик блестящего красного перца.

– Я… Что значит… Я не сделала ничего плохого.

– Вся готовка тут на вас?

– Неужели? У нас есть правила, регламентирующие поведение членов экипажа, а ты, вместо того чтобы заниматься своими обязанностями, отлынивала от работы и состояла в отношениях с членом семьи Теодосис. Это строго запрещено, и мне было приказано тебя уволить.

– Ну вообще-то это моя работа.

– Кем приказано? – с трудом произнесла она.

– Так вы повар?

– Мной.

– Пишу поваренные книги.

В каюту вошла красивая женщина лет сорока или чуть больше, и Шона сразу отметила ее сходство с Деметриосом. Это была его мать, Элана Теодосис.

– О, как это круто! – восхитилась я. С каждой репликой Дженни все больше приближалась к моему идеалу. – А как вы к этому пришли?

– Собирай вещи и убирайся, – ее голос звучал холодно и сурово.

– Ну, я в своей суперуспешной семье всегда была в некотором роде паршивой овцой. Оксфорд бросила – просто не хотелось туда возвращаться, – и вообще понятия не имела, чем хочу заниматься. Один из моих старших братьев работал на BBC, так что я написала туда письмо и некоторое время там проработала.

Шона не пошевелилась.

– Я не уйду, пока не увижу Деметриоса. Он этого не допустит.

«Вот и еще одна важная деталь для Эммы», – подумалось мне.

Женщина шагнула ближе, ее глаза сверкнули.

– В общем, отбыв обязательную повинность в виде возни с разными бумажками, я вполне предсказуемо попала на «Женский час»[109], а там у нас всегда были кулинарные вставки, так что в этой области я основательно поднаторела – особенно по части итальянских блюд (в то время они как раз входили в моду).

– Деметриос делает то, что ему говорят. – Она окинула Шону оценивающим взглядом. – Ты не похожа на его обычный типаж. Красивая, но сколько вас таких. Если думаешь, что ты для него особенная, то ошибаешься.

Я с увлечением кивнула.

– Нет, это вы ошибаетесь. Деметриос любит меня.

– Наверное, тогда все и началось. Родители были ужасно разочарованы – хоть и воспринимали меня как «избалованную младшенькую». Ведь они оба были серьезными людьми. Мама у меня испанка – они с отцом познакомились, когда он в составе Интернациональной бригады оказался в Испании. Старший брат стал военкором, средний ушел в политику. Сестра уехала в Штаты и занялась наукой, – она пожала плечами. – И тут я такая – малышка Дженни, редактор радиошоу про помидоры.

Голос у нее пресекся, в этот момент она чувствовала себя такой уязвимой и одинокой. Где же он? Почему допустил эту расправу?

Женщина повернулась к Джереми.

– Мои брат с сестрой тоже совершенно нормальные люди, – отозвалась я. – Родители считают, что жить за границей уже само по себе достижение.

– Вышвырни ее отсюда. Дай денег, если нужно, но я хочу, чтобы сегодня вечером ноги ее не было на острове.

– Ну, нельзя сказать, что моя жизнь от этого существенно улучшилась. Я познакомилась с Брайаном, который оказался самым настоящим хиппи. Только что окончил школу искусств – занимался керамикой. Моим родителям, социалистам из Хэмпстеда, это очень понравилось: они решили, что он отверг стезю художника, чтобы стать ремесленником. В конце концов мы превратились в совершенно типичных представителей своего поколения. На некоторое время я вообще выпала из карьерной гонки. Мы много путешествовали, ели много всякой всячины, и я постоянно писала об этом. Потом забеременела, появилось много свободного времени, и я наконец свела все, что накопилось, воедино. – Она вытерла руки кухонным полотенцем. – Так появилась моя первая книга.

По лицу Шоны текли слезы, а внутри все негодовало.

– Не нужны мне ваши деньги. Мне ничего от вас не нужно.

Тут только до меня дошло, кто передо мной: я вдруг осознала, что, борясь с перманентной скукой своей юности, каждую субботу читала ее колонку в газете! В мозгу принялись всплывать образы, выдуманные и разложенные по полочкам подсознания в те бесконечно-пустые вечера, на полу гостиной. Женщина без лица (в самом деле без лица? Ведь наверняка я придумала для нее лицо, как всегда поступала с героями романов) жарит рыбу на пляже далекого греческого острова или знакомится с пчеловодами-любителями на заброшенных автостоянках Хакни-Уика.

– Как угодно… – Женщина шагнула ближе, и Шона уловила запах дорогих духов – «Шанель» или «Живанши». Чего-то классического. – Слезами горю не поможешь. Я бы даже посочувствовала тебе, но я столько раз это видела. У Деметриоса свои приоритеты, и мимолетный роман не из их числа.

Но я не стала признаваться, что знаю, кто она, и продолжила резать плотные, упругие баклажаны.

С этими словами она вышла, оставив Шону с Джереми, который мотнул головой и сказал:

* * *

– Пойдем собираться.

На другое утро после завтрака Майкл увел меня в сарайчик в дальней части сада, где организовал себе кабинет. Я всегда считала, что в таких местах должно пахнуть бензином, опилками и потом, а на стенах развешаны изображения фигуристых женщин в трещащих по швам клетчатых рубашках, верхом на мотоциклах или орудующих бензопилами (в детстве у меня был довольно сомнительный идеал красоты). Но это помещение сараем назвать было нельзя даже с натяжкой. Кто-то когда-то выкрасил его в сочный зеленый цвет – так что даже окна отливали зеленью. Внутри царила прохлада и пахло сыростью, а этот бутылочный оттенок создавал стойкое ощущение, будто бы я в буквальном смысле проваливаюсь в чьи-то воспоминания. Письменный стол – длинный, на опоре в виде козел, – занимал целую стену. Чего на нем только не было: кипы бумаг и записных книжек; вырезки из газет и клейкие листочки для заметок, рассованные по ржавым баночкам из-под чая и выгоревшим на солнце коробкам от конфет; безделушки, открытки и фотографии с обтрепанными краями. Я невольно умилилась старой хозяйственной сумке Woolworths, явившейся сюда как будто прямиком из моего детства.

Если он и жалел ее, то никак этого не показывал. Пока они шли до каюты, Шона по-прежнему крепко сжимала в руке открытку.

Джереми встал в дверях и, скрестив руки на груди, принялся наблюдать за тем, как Шона складывала вещи в рюкзачок.

– Я собираю все на свете, – заявил Майкл. Повернувшись ко мне спиной, он принялся возиться с упрямой зажигалкой, походной плиткой и жестяным чайником. – Чаю?

Через минуту-другую он подключился к сборам, скорее из желания ускорить процесс, чем из доброты, потому что она плакала не переставая.

– Да, пожалуйста.

Их прервала Шантель:

Наконец ему удалось разжечь конфорку, и он перевернул пару ящиков из-под вина, жестом предложив мне сесть. Потом вздохнул, сцепил руки – и принялся грызть заусенцы.

– Что, черт возьми, происходит?