Я втаскиваю Чан внутрь и закрываю металлическую дверь. Увидев крышку люка, она тут же достает из рюкзака ломик и рабочие перчатки. Надев перчатки, вставляет лом в зазор и начинает действовать им как рычагом. Затем ловко просовывает пальцы под тяжелую крышку, и я следую ее примеру. Вместе нам удается сдвинуть крышку с места, и перед нами открывается вход в подземелье.

Холодный, затхлый воздух, пахнущий нечистотами, бьет мне в ноздри. За дверью слышатся агрессивные голоса. Полиция. Чан свешивает ноги в дыру и достает из рюкзака фонарик, который можно использовать и в качестве дубинки. Луч света освещает обломки камня и бетона в полутора метрах внизу.

— Ну что? Готова?

За небольшим кругом света лежит непроницаемая тьма. Меня вновь охватывает невыразимый ужас, и моя фальшивая уверенность в себе почти готова ему уступить. Я поднимаю глаза на Чан.

— После вас.

Глава 30

День седьмой. Суббота

Пронизывающий холод заползает под рубашку и джинсы. Ледяной пот струится по спине. В воздухе так много влаги, что кажется, будто в горло засунули мокрый носок. Мы здесь минут пять, но все это время я борюсь с желанием броситься обратно к люку.

— Все в порядке?

Чан светит фонариком мне под ноги. Тени падают на ее лицо, делая его похожим на маску, изборожденную морщинами. Странно, при свете дня их почему-то не было видно. От страха хочется кричать, но я ведь сама заварила всю эту кашу. Считаю до десяти и немного успокаиваюсь.

Напрягаю слух, чтобы услышать, не пытается ли кто-нибудь еще открыть люк, но нас окружает полная тишина. Посветив назад фонариком-брелоком, висящим на цепочке с ключами Анжелы, убеждаюсь, что за нами никто не идет. Но Матье или Жан-Люк могут наброситься на нас из-за любого угла. Ведь Матье наверняка знает про этот вход в подземелье.

— Пойдем дальше, — наконец выдыхаю я. Если долго стоять на месте, то кажется, что потолок опускается, а стены сжимаются, подступая все ближе и ближе. Чан кивает, поворачиваясь вперед, оставляя меня наедине с моими чертовыми мыслями.

— Пока не окажешься здесь, не знаешь, как себя поведешь, — наконец говорит она, — некоторым здесь нравится. Другим… не очень. Назови еще раз координаты.

— Сорок восемь градусов, пятьдесят три минуты, пять целых семь десятых секунды северной широты, два градуса, двадцать минут, одна секунда восточной долготы. Мне не нужно заглядывать в свои записи, координаты из божественного расследования Анжелы я заучила наизусть.

Чан разводит руки в стороны, касаясь противоположных стен.

— Сорок восемь градусов, да? Нам придется пройти под рекой. Это моя любимая часть подземелья. А что это за координаты? Откуда они у тебя?

— Я нашла их в компьютере Анжелы и думаю, что там зарыты сокровища.

Чан смеется. Звук ее голоса тает в темноте.

— Не верь всему, что читаешь в интернете.

Минут пять мы идем по наклонному коридору, спускаясь все ниже и ниже под землю, и эти минуты кажутся вечностью. Кое-где из гладкого потолка торчат куски скалы, и у меня появляется уникальная возможность полюбоваться архитектурой туннелей. Чан рассказывает, как она впервые оказалась здесь со своим мужем, они тогда увлекались исследованием пещер на юге Франции. Интерес к спелеологии и привел их в парижские катакомбы. Подозреваю, она говорит все это лишь для того, чтобы меня успокоить. Но у меня опять начинается приступ клаустрофобии, и мне снова становится нечем дышать. Кружится голова, к горлу подступает тошнота, такое состояние я испытывала всего пару раз в жизни: когда у меня был мононуклеоз и после употребления испорченной устрицы. Я останавливаюсь и прислоняюсь к стене. Чан в это время рассказывает о людях, которых водила по катакомбам. Очень хочется надеяться, что все они вышли отсюда живыми.

Мы перешагиваем через кучу мусора, обертки от фастфуда и старую подушку. Подземный хостел для бездомных. Идем по старому канализационному желобу. К счастью, туннель пуст, и, похоже, им не пользовались целую вечность. Я обхватываю себя руками, пытаясь согреться и успокоиться. Чан заворачивает налево и резко останавливается.

— Что случилось? — спрашиваю я, подойдя к ней.

В куполообразной нише из нескольких десятков черепов сложен большой крест, под которым зияет вход в уходящий вниз туннель. Я хватаюсь за сердце:

— Неужели нам туда? — и показываю лучом фонарика на черную бездну под крестом.

Чан прочищает горло:

— Нет, нам правее. Сначала спустимся по старому канализационному туннелю к реке.

Я киваю и иду за ней в правый проход. Черепа встречаются все чаще и чаще. Чан проходит мимо, не обращая на них никакого внимания. Бетон под ногами уступает место грязи и лужам. Я пытаюсь думать о чем-нибудь приятном, повторяя про себя разные мантры.

Это совсем не тот темный шкаф, в котором Анжела заперла меня однажды. Это могильник шести миллионов неизвестных парижан.

По мере того, как мы опускаемся ниже под землю, лужи становятся все больше и глубже. Я стараюсь не думать о том, где нахожусь и что делаю, чтобы не перехватило горло. Глубоко дышу через нос. Капля воды падает на лоб. Здесь еще прохладнее, чем было вначале, и рубашка с длинными рукавами меня абсолютно не греет.

— Далеко еще до реки? — спрашиваю я.

— Мы уже под рекой, — доносится до меня голос Чан откуда-то издалека.

Позади падает камень. Оборачиваюсь, но луч фонарика высвечивает лишь грязь и лужи. Вспоминаю, что говорила мама: «Шевели ногами, Шейна»; Перехожу на бег, чтобы догнать Чан. Прикусываю губу. На языке появляется металлический привкус, признак того, что я жива. Жива. И, надеюсь, в здравом уме.

— Чем ты занимаешься в Америке, Шейна?

Путь нам преграждают лежащие в грязи бетонные плиты, и Чан, забравшись на них, подает мне руку. Со стороны это наверняка выглядит довольно смешно: крошечная мадам Чан помогает здоровенной Шейне.

— С понедельника начинаю учиться в медицинской школе, — взобравшись на плиту, отвечаю я.

— Ух ты. Здорово. Мы, конечно, только познакомились, но мне кажется, тебе эта профессия отлично подходит. А судьей никогда не хотела стать? Или диджеем?

— Нет, ни в коем случае. Ой, помогите!

Я скольжу вниз по наклонной плоскости, еще секунда — и грохнусь в грязь. Чан хватает меня за руку, и с ее помощью я удерживаюсь на ногах.

— Рада, что будешь учиться в медицинской школе?

Мы продолжаем двигаться вперед в полутьме. По какой-то причине я почувствовала симпатию к Чан в первую же минуту знакомства, а игра в прятки с полицией сблизила нас еще больше. Молча обдумываю ответ.

— Наверное, да. Хотя, честно говоря, не знаю. Родители так хотели, и вот я, можно сказать, выполняю их последнюю волю.

Чан прищелкивает языком.

— Извини, не знала, что их уже нет. А чем бы ты занялась, если бы в понедельник не нужно было идти на учебу?

Осталась бы здесь? Нанялась бы официанткой в ресторан в Ла-Хойе, где мы праздновали поступление в медицинскую школу? Вспоминая последние три года своей жизни, я понимаю, что больше всего мне нравилось работать добровольцем в госпитале для ветеранов. Не имея лицеи-зим, я занималась не столько медициной, сколько административной работой, и это оказалось гораздо интереснее, чем ожидалось. Просматривала анкеты пациентов, иногда помогала разбирать юридические документы. Все это занимало мой склонный к анализу мозг.

— Может быть, пошла на юридический.

— Это заметно.

— Чан, как вы умудрились так хорошо изучить эти туннели? Методом проб и ошибок?

Чан хохочет.

— О да! Много было ошибок. Мы с друзьями заинтересовались катакомбами еще в восьмидесятые. Тогда в городе не было столько такси, концерты заканчивались уже ночью, и потом начинались всякие приключения. Ну, и раз это были восьмидесятые, то, конечно, мы употребляли всякие вещества, поэтому часто возвращались из клубов домой по этим туннелям, чтобы не встречаться с полицией. Катакомбы были тогда весьма оживленным местом, с кем я только здесь не сталкивалась.

Мы выходим к куполообразному залу-перекрестку, от которого в разные стороны расходится несколько коридоров. Чан светит фонариком на стены, выхватывая из темноты граффити, имена и даты, написанные разными цветами. Своеобразный визуальныйдневник подземного тайного общества. Под стеной валяется брошенный баллончик с краской. Все выгладит довольно впечатляюще, я даже на какое-то время забываю о своих страхах. И тут мне в глаза бросается граффити — острые углы и черточки над перевернутыми греческими буквами. Послание от Анжелы, адресованное только мне:

Я здесь.

— А потом почти все входы в туннели закрыли, — продолжает Чан. — На правом берегу вообще не осталось ни одного. А теми, что остались в южной части Парижа, пользуются лишь такие авантюристы, как я, да еще торговцы людьми, и с ними лучше не встречаться.

Чан продолжает болтать, направляясь в левый коридор, но я остаюсь на месте. Такие авантюристы, как я. Или как Анжела. Она знала об этом входе в подземелье. И она оставила мне подсказку. Значит, я на верном пути. Я здесь.

Мы идем по узкому проходу, украшенному костями, пока не оказываемся в круглом зале, выложенном черепами. Впалые скулы и пустые глазницы образуют аккуратные ряды. Здесь тоже сходится несколько туннелей, но входы в них заколочены досками, открыт только один слева. На каменной табличке, установленной над узким входом, видны буквы:

ARRBTE

C’EST ICI L’EMPIRE DE LA MORT



«Остановись. Ибо здесь царство смерти».

— Чан?

Из горла вырывается какой-то писк. Вопреки здравому смыслу и этому предупреждению мы собираемся войти туда. Впервые в жизни осознаю, что внутри меня находятся точно такой же череп и точно такие же кости, как и те, что рассыпаны здесь повсюду.

— Впечатляет, правда? — Чан стоиту входа, почти касаясь головой таблички с надписью. — Первые строители катакомб были очень романтичны.

Я прохожу за ней сквозь арку, бормоча себе под нос проклятия. Как ни странно, с каждым шагом моя тревога уменьшается, несмотря на низкий потолок, жуткий холод и тьму за пределами кругов света от наших фонариков. Неужели ко всему этому действительно можно привыкнуть?

За углом мерцает свет. Кто-то, как и мы, нелегально находится здесь в неурочное время. Торговцы людьми? Хочу закричать, чтобы предупредить Чан, но она скрывается за поворотом. Осторожно заглядываю за угол и вижу коридор, освещенный рядами электрических лампочек. Налево и направо уходят дорожки, стоит табличка с указателем маршрута экскурсии. Это, должно быть, тот самый длинный маршрут, по которому Себ хотел провести меня в понедельник.

Чан стоит за углом, совершенно не обращая внимания на мое отсутствие, открыв приложение компаса на телефоне.

— Это где-то здесь, — говорит она. — Сорок восемь градусов северной широты…

Я жестом прошу ее передать мне телефон с компасом и смотрю на экран.

— Нет. Это не здесь.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что мы пришли не туда, куда надо. Анжела не выбрала бы это место для того, чтобы спрятаться здесь. Черепа со стен тупо смотрят на меня, пока я пытаюсь понять, где ошиблась.

Чан удивленно смотрит на меня.

— Это самая восточная точка лабиринта. Дальше хода нет.

Стрелка компаса делает полный оборот, наконец, останавливается.

— Он правильно показывает? Где восток? Там? — спрашиваю я Чан.

Она отрицательно качает головой.

— Нет, мы слишком глубоко забрались; компас тут не работает. Что мы должны были найти? Зарытые сокровища? — усмехается она, демонстрируя ямочку на подбородке.

Из глубины туннеля доносится запах сырости и разложения. Несмотря на холод, на лбу снова выступает пот. Может, она права? Если говорит, что дальше пути нет, значит, так и есть. Она ведь излазила эти катакомбы вдоль и поперек.

И что, все это зря?

Просто глупо и смешно.

Есть еще один способ. Надо довериться интуиции. Или, как говорит Анжела, связи на подсознательном уровне. Я иду по направлению туристических указателей по грунтовой тропе, уходящей куда-то вниз. Чан молча следует за мной. Черепа, черепа, кости, снова черепа, полки с черепами, полки с костями, стены с черепами, кости… Похоже, я уже привыкла к жуткому зрелищу, меня больше не тошнит при взгляде на эту мозаику.

Замедляю шаг у узкого прохода, рядом с которым стоит запрещающая табличка, и пытаюсь представить сестру, ее ауру, ее энергию, ее способность очаровывать всех вокруг себя… Вспоминаю ее слова о том, что мы с ней связаны невидимой нитью и должны научиться общаться на эфирном уровне.

— Шейна? — Чан трогает меня за руку. — Там ничего нет.

Она кивает на щель в скале рядом со мной. Я игнорирую ее замечание и наклоняюсь ближе. Присутствие Анжелы всегда наполняло меня каким-то особенным теплом. Пытаюсь вспомнить это ощущение, представить, что сестра зовет меня. «Я здесь. Я жду». Адреналин борется с клаустрофобией, и какая-то нечеловеческая сила толкает меня вперед, прямо в эту дверь в ад. Я протискиваюсь в узкую трещину.

— Анжела? — адепчу я. Дикие спазмы сжимают желудок, но я двигаюсь вперед, вытянув руки. Проход идет под уклон, свет от ламп туристического маршрута не проникает сюда. Себ говорил, что катакомбы тянутся под землей более чем на двести миль. Холодный воздух окутывает меня, я сжимаю и разжимаю пальцы, чтобы согреться хоть немного.

Неожиданно я оказываюсь в довольно большой пещере. Поднимаюсь на ноги, ожидая нападения какого-нибудь монстра, и оглядываюсь. Я здесь явно не первая.

На стене висит проекционный экран, перед ним несколько десятков стульев. В дальнем конце импровизированного кинотеатра расположена полная напитков барная стойка с тремя стульями. Зал не меньше пятнадцати метров шириной и метров десять высотой. В картонной коробке в углу на полу лежат старомодные катушки с кинопленкой, рядом винтажный кинопроектор с двумя бобинами и современный электронный проектор. Место во всех смыслах андеграундное. Только для своих. Сколько же еще тайн хранят катакомбы?

Через щель в скале я возвращаюсь к Чан. Она дожидается меня, скрестив руки на груди.

— Думаю, нам пора возвращаться, — говорит ОНЭ.

— Послушайте, мадам Чан. Большое спасибо, что привели меня сюда, но вы, если хотите, можете уйти без меня. Ведь мы на маршруте официального тура. Так что я и сама смогу выбраться.

— Нет, не сможешь. По крайней мере, в ближайшее время. Сегодня суббота. И катакомбы откроются только после десяти.

Анжела, Анжела, Анжела. Мантра крутится у меня в голове, пока я ищу какой-нибудь знак от сестры и пытаюсь использовать экстрасенсорную силу близнецов.

Чан внимательно наблюдает за мной.

— Тебе нехорошо?

На повороте тропинки на полу туннеля выложен из бедренных костей узор в виде чаши. Что-то в нем кажется мне знакомым; я видела его раньше на фотографиях Дижеды. Представляю себе тысячи крошечных кабелей, тянущихся от моего тела, напряженных и готовых передавать безмолвные сообщения сестре, не столько слова, сколько ощущения. Вспоминаю направление по компасу. Да, коридоров, идущих отсюда на восток, нет, но тут я замечаю небольшое отверстие в одной из стен на уровне колена, достаточно большое, чтобы в него протиснулся человек.

В моей груди стучат барабаны, и я бросаюсь к отверстию. Чан не отстает. Ложусь на землю, проползаю в дыру и встаю на ноги в длинном темном туннеле. Чан остается снаружи, крича, чтобы я возвращалась. Нащупываю фонарик, но не успеваю его включить; чувствую, что рядом со мной кто-то есть.

Пытаюсь нащупать руками стену, чтобы как-то сориентироваться в темноте, но в этот момент чья-то костлявая рука хватает меня за запястье. Втягиваю воздух, чтобы закричать, но другая рука зажимает мне рот и тянет в глубину шахты. Кто-то стискивает мне челюсть с такой силой, что слезы застилают мне глаза. Наконец, я нащупываю кнопку фонарика и освещаю лицо нападающего.

Фарфоровая кожа покрыта толстым слоем пыли. Грязные щеки не видели солнца несколько дней. Темные волосы превратились в огромную всклокоченную копну. Зрачки карих глаз сужены, как у злобной, не терпящей света крысы. От облика этого существа веет безумием и страхом. Оно сжимает мою руку с такой силой, что у меня начинают болеть пальцы. Вырывает у меня фонарик и кладет его себе в карман. Туннель снова погружается во тьму.

Несмотря на все мое изумление, я успеваю сказать:

— Анжела?..

— Близнецы — молодцы, — хрипло шепчет она.

— Шейна? Что случилось? Кто там? — спрашивает Чан. Ее фонарик освещает наши ноги, и Анжела отшатывается в темноту.

— Ты кого-то привела?

— Мне пришлось. Я же ничего не знаю о катакомбах. Но ты… Ты жива!

— С кем ты там говоришь? — доносится голос Чан сквозь отверстие в стене.

Анжела снова сжимает мою руку.

— Надо уходить.

Она поворачивается в сторону главного коридора и начинает что-то быстро объяснять Чан по-французски. Я ничего не понимаю, успеваю только отметить, что за три года она почти избавилась от акцента. Ее плечи распрямляются, она машет рукой у правого бедра — у нее это всегда означало отказ. Моя сестра, как всегда, включает обаяние, пусть мы глубоко под землей и неизвестно, когда она последний раз принимала душ. Анжела хихикает, а Чан только кивает. Анжела делает еще один плавный жест рукой и поворачивается ко мне в темноте.

— Сказала ей, что это такая игра в прятки в разных странах и что я на самом деле никуда не пропала. Полиция не разобралась. Скажи ей, чтобы она ушла, — шепчет Анжела. Грязь покрывает ее голубую толстовку и джинсы. Только язычки кроссовок остались белыми.

— Джел, что происходит? Ты можешь объяснить мне?

Я обнимаю ее, но она напряженно застывает.

— Привет. Qa va? Que fais-tu ici?[66]

Чан отворачивается от отверстия в стене и идет в сторону приближающихся шагов. Дерьмо. Жан-Люк? Матье? Полиция?

Анжела тянет меня за руку, пытаясь отступить подальше в темноту, но в отверстии снова появляется лицо Чан:

— Эй, Шейна, я не думаю…

Она не успевает договорить, как чья-то рука обхватывает ее за шею и отбрасывает от отверстия в стене. Очки мадам падают на землю.

— Чан! — кричу я.

Тишина. В поле зрения появляется фигура. Но это не тот, кого я ожидала увидеть. В проеме отверстия стоит Себ с отвратительной ухмылкой на губах. По его щеке размазана кровь.

— Шейна, мне следует поблагодарить тебя. Без тебя я никогда не нашел бы Анжелу. Между вами действительно существует удивительная связь.

Я чувствую животный порыв бежать, но ужас приковывает мои ноги к земле. Себ пролезает в отверстие и оказывается рядом с нами.

Себ. Все это время он манипулировал мной, и я сделала все как он хотел.

Анжела хватает мою руку, но Себ отбрасывает меня к стене. Больно ударяюсь о камень локтем, и перед глазами вспыхивают белые звезды.  Я падаю на землю, схватившись за руку, и успеваю увидеть, как Анжела несется прочь по туннелю, а Себ бросается за ней вдогонку. Я тоже могу убежать — прямо сейчас.

Анжела бежит быстрее, но поскальзывается и падает. Себ настигает ее, поднимает и тащит в мою сторону. Анжела хромает на правую ногу.

Меня снова начинает лихорадить. Ухмыляющееся лицо Себа расплывается перед глазами, в его руке тускло поблескивает пистолет. Он что-то говорит, но я ничего не слышу из-за звона в ушах. Не могу пошевелиться, не то что бежать или бороться. Себ, вытаскивает нас с Анжелой на освещенное место.

Глава 31

Стой спокойно.

Putain merde mais vas-y tu sais bien ce qui t‘attend[67].

Стой спокойно, ты, глупая сука.

Затхлый запах наполняет мои ноздри, будто я в библиотеке или в кладовке. Или снова в школе. Я глубоко дышу, закрыв глаза, прислушиваясь. Тишина оглушает.

Наконец, решаюсь открыть глаза.

Толстые деревянные балки поддерживают земляной потолок — единственный барьер между нами и толщей земли, готовой в любую минуту обрушиться, чтобы похоронить нас.

— Шейна? — шепчет Анжела. — Ты меня слышишь?

В ответ я могу лишь стонать, лежа на земле. Все тело пульсирует болью, которая особенно дает о себе знать в районе ушибленного локтя. Себ наложил шину, но локоть все равно распух, как бейсбольный мяч.

— М-м-м…

— Шейна, — снова раздается голос Анжелы. — Себ ушел в больницу за антисептиком. Мы одни. — Сестра говорит медленно, будто через силу.

Ее слова возвращают меня в реальность, и я снова ощущаю приступ паники, которая сдавливает грудь и выжимает слезы из глаз. Мы одни, и обе получили травмы: я видела, что Анжела хромает.

Перекатываюсь на бок и пытаюсь сесть. Руки и ноги стянуты пластиковыми наручниками, которые, кажется, вот-вот разрежут кожу.

— Давно? — спрашиваю я, растирая запястья пальцами.

— Минут пять назад, — говорит Анжела.

Я поднимаю голову и едва не кричу от страха. На стене напротив Анжелы висят два одинаковых скелета, как зеркальное отражение друг друга.

— Ты что, забыла, где мы? — спрашивает она.

Я качаю головой, вспоминая исследования Анжелы. Комната, заполненная берцовыми костями, комната, посвященная солдатам, и комната, полная костей близнецов. Комната близнецов.

— Нет. Просто запуталась.

Книги, химикаты в гигантских бутылях, строительный прожектор, электрические шнуры и аккуратные мотки кабелей — все это свалено в углу и отбрасывает на потолок причудливые тени. Одна из стен целиком сложена из костей, плотно пригнанных одна к другой. Над моей головой на стене из утрамбованной земли висит прибитый гвоздями прямоугольный кусок войлока. К этой импровизированной доске пришпилены газетные статьи, рукописные заметки и карты, на которых красной ручкой обведены какие-то объекты. Большой, высотой до колена генератор занимает угол рядом с холодильником, за стеклянной дверью которого видны десятки флаконов, пузырьков и колб, заполненных разными жидкостями.

Когда мы пришли сюда, я попыталась вырваться и выскочила обратно в коридор, но Себ быстро схватил меня и сказал, что достанет меня и из-под земли.

— Надо выбираться отсюда.

Анжела пытается развязаться. Она сидит в паре метров от меня, прислонившись спиной к сложенной из костей стене. Кости глухо постукивают в такт ее судорожным движениям.

— Он скоро вернется… Больница в соседнем округе.

Меня охватывает ужас. К шести миллионам неизвестных вот-вот добавится еще два.

— Шейна, — шипит Анжела. — Очнись!

В глазах мутится. Я знаю, что уже полтора дня здесь. Себ сказал, что ждет, когда в больнице будет пересменка, чтобы воспользоваться этим и вытащить оттуда какое-то нужное ему для опытов оборудование.

Всего через несколько часов мой самолет улетит домой без меня. Меня исключат из медицинской школы, с моими мечтами будет покончено. И с жизнью, возможно, тоже. Анжела и так уже считается мертвой. Так что все, что я сделала за эту неделю, было напрасно.

— Анжела, — мой голос звучит так, будто кирпич трут наждачной бумагой, хотя Себ несколько раз поил нас через соломинку. — Расскажи, что с тобой случилось?

Она тяжело вздыхает.

— Я пыталась предупредить тебя. Даже написала это предупреждение на нашем с тобой языке. Но ты же никогда меня не слушаешь.

Горечь, звучащая в ее голосе, будто отбрасывает нас на три года назад, к гибели родителей. Я до сих пор не могу прийти в себя от этой неожиданной встречи с Анжелой, произошедшей при столь безумных обстоятельствах, которые привели к смерти мадам Чан.

Чан. Мое сердце сжимается при мысли о ней. Нет никакого сомнения, что она мертва. Я сама слышала, с каким глухим стуком ее тело рухнуло на землю после удара Себа.

— Я получила твою записку, — говорю я. — Но она была такая короткая. А Себ… Мне ведь нужен был проводник… Он ловко меня одурачил. Я думала, что он твой парень… Прости.

Мои слова звучат отрывисто, но не потому, что я злюсь на Анжелу, а потому что чувствую себя полной дурой. Она же сказала мне не верь никому, а я повела себя как идиотка. И подвела нас. От осознания этой мысли у меня перед глазами все расплывается. А воспоминание о поцелуе с Себом в тот день в парке лишь добавляет отвращения к себе.

Анжела вся дрожит. Когда Себ связал нас и вывел на свет, меня потрясли ее ввалившиеся щеки. Ведь они всегда были пухлыми. Наша китайская бабушка называла их пухленочками, а шотландский дедушка любил ласково пощипать за них.

— Это я виновата, — шепчет Анжела. — Это я втянула нас в эту историю. Думала, что Себ охотится только за мной, и понятия не имела, что ему нужны обе. Я была опустошена после смерти родителей и очень злилась на тебя, да и сейчас злюсь. И с Себом сблизилась только из-за того, что мы с тобой не общались.

Я делаю паузу, позволяя ее словам проникнуть в сердце. Мы никогда еще не говорили о нашей семейной трагедии.

— Тебе не нужно ничего объяснять. Последние три года были тяжелыми для нас обеих. Я тоже вела себя не лучшим образом.

Анжела возмущенно фыркает в ответ.

— Ух ты! Наша идеальная Шейна подвергает себя самокритике! Открывайте шампанское — у нас тут угрызения совести.

Ее слова оглушают меня, как пощечина.

— Что?

— Ты не понимаешь, — яростно говорит она. — Себ никогда не был моим парнем, это вовсе не какая-то ссора между любовниками. У нас было всего одно свидание. Как раз перед тем, как он запер меня в катакомбах.

Анжела подтягивает колени к груди, а я ошеломленно смотрю на нее.

— Не понимаю.

Она переводит взгляд на двух скелетов на стене.

— Я познакомилась с ним месяц назад, но он уже некоторое время наблюдал за мной. Думала, он тоже один из стажеров. Согласилась поужинать с ним, просто чтобы познакомиться. А на следующий день, во время стрельбы, он нашел меня в библиотеке, где я пряталась за шкафом. Сказал, что поможет мне выйти. Но вместо этого привел сюда. Скорее всего, он просто ждал подходящего момента, чтобы сделать свой ход. Я сбежала, когда он ушел на дежурство в больницу, где подрабатывает.

Мысленно заполняю паузы между предложениями, и ужас леденит мне грудь. Ее похитили. Избили. Запугали. Хочется бежать, спрятаться куда-нибудь от этих слов, от того, что она пережила. Воспаленные глаза снова щиплет от слез.

Анжела продолжает.

— Он знал, что у нас с тобой больше никого нет. Все заранее проверил.

— Но почему ты просто не пришла и не рассказала мне все это? Зачем надо было ждать, пока мы окажемся в ловушке под землей? Почему не обратилась в полицию?

Анжела вздыхает.

— Себ забрал мой паспорт. Сказал, что обставил все так, будто я убила подругу, так что если я сбегу, то не смогу уехать из Франции или попросить о помощи.

— Подругу — это Ману? Но ты могла бы объяснить все в полиции, они бы поняли.

Она делает паузу, подтверждая мою догадку.

— Это вряд ли. Я пыталась прийти к тебе в первый же день, когда ты приехала. Ждала на улице, пока в квартире не зажегся свет. Но тот, бездомный, который дежурил у наших дверей, попытался схватить меня. Его, видимо, нанял Себ. Каждый день он ждал меня у входа, а потом следил за тобой повсюду, куда бы ты ни пошла, надеясь найти меня. Я знала, что по отдельности мы будем в большей безопасности, и не приближалась к тебе. Оставалось только верить, что ты сама найдешь меня.

Тот вопль в первую ночь. Это был крик Анжелы. Она была там, прямо под окном. Нас разделяли только два лестничных пролета и наемник Себа.

— А я еще дала этому козлу мелочь.

— Вот уж не знала, что ты такая щедрая.

Я вспоминаю, как он чудесным образом мгновенно исцелился от хромоты, когда его прогнала полиция.

— И тогда ты оставила мне сообщение под ковриком у дверей Нур и велела пойти в ночной клуб, включив это посещение в список дел. Ты хотела, чтобы я познакомилась с Чан?

— Да. — Мы замолкаем, собираясь с мыслями. — Какой сегодня день? — наконец спрашивает Анжела.

— Не уверена. Суббота или воскресенье, двадцать девятое июля. Я должна была вылететь сегодня вечером.

Грязь забралась подджинсы, под рубашку, забилась под ногти, она проникает везде, хороня меня заживо.

— Как тебе удалось сбежать?

Анжела наконец смотрит мне в глаза.

— Просто повезло. Он ушел зачем-то в больницу и забыл на столе ножницы, и я смогла освободиться. — В ее голосе звенит надрыв. — Я не хочу умирать здесь. Особенно после того, как мне уже удалось один раз сбежать. И не хочу, чтобы ты умерла вместе со мной.

— Что?

— А больше всего, — продолжает она, и ее голос становится хриплым, а глаза влажными, — я не хочу умереть, не услышав, как ты признаешься во всем.

Я затаила дыхание. Ее слова повисают в воздухе. Каждый мускул в моем теле напрягается, опасаясь того, что она скажет дальше.

— Тетя Мередит рассказала мне об этом сразу после похорон. Я давно все знаю. Ты попросила родителей заехать за тобой, потому что напилась. Опять. И по дороге они попали в аварию.

Холодный стыд облаком боли окутывает мое тело. Мне нечего на это ответить. Призрачный вкус бурбона смешивается с запахом колючего шерстяного одеяла, под которым я лежала, когда позвонил полицейский. Краткое и сухое резюме Анжелы — как удар под дых. Больше всего на свете хочу сказать ей, что она не права. Но не могу.

В ту пятницу у меня было свидание с каким-то парнем, и я перебрала. Тем летом я по уши погрузилась в онкологические исследования, пытаясь написать статью в какой-нибудь авторитетный журнал, чтобы к началу учебы в медицинской школе у меня за плечами уже были научные публикации. Но, если быть честной, я и до того прибегала к алкоголю, чтобы снять стресс. Мама вечно твердила: «Позвони, если не сможешь вести машину, дорогая. Мы заедем». Перед Джинеси-авеню в них врезался фургон доставки выпускных венков, водитель которого заснул за рулем. Их машина рухнула вниз с обрыва. Так и не дождавшись их, я вызвала такси, а дома отключилась на диване, не в силах подняться в спальню. Продрыхла пять часов, пока меня не разбудил звонок из полиции.

Это было обычное дело: я звонила папе с мамой, и они приезжали, чтобы забрать меня после отмечания сдачи очередного экзамена, дегустации вин, дней рождения друзей в Дель-Маре. Они всегда приезжали за мной. Кто хорошо работает, тот хорошо отдыхает — этой эгоистичной мантрой я оправдывала себя каждый раз. Я знала, что они всегда приедут за мной куда угодно, в любое время.

— Все эти три года я обвиняла тебя в их смерти, — признается Анжела, и по ее щекам текут слезы. — И, честно говоря, все еще не простила. Мне очень жаль, я понимаю, что это звучит ужасно, но это правда.

— Все это время, — тихо говорю я, — я думала, что ты злишься на меня из-за дома.

— Ну, и из-за этого тоже. Я не шутила, когда говорила, что хочу его продать. Слишком много с ним связано тяжелых воспоминаний.

— Ты что, не понимаешь? — Я возмущенно трясу головой. — Я не могу этого сделать, пока ты не вернешься домой. Мне нужно было, чтобы мы попрощались с ними вместе, ведь ты же не приехала на похороны. Мне нужно было сказать тебе правду в глаза.

— Дело в том, что я все прекрасно понимаю, — Анжела отрывисто смеется. — Я хочу простить тебя. Хочу двигаться вперед, потому что это не твоя вина, что они погибли. Но не знаю, как это сделать.

— Анжела… — мой голос срывается.

Не могу передать словами, как сильно мне хочется, чтобы она сказала, что все хорошо, что она прощает меня после трех лет страданий в одиночестве. Когда мне сообщили, что Анжела умерла, я поняла, что никогда не получу прощения. Но увидев ее послание ко мне на доске, я вновь обрела надежду на это, и от переполнявших меня эмоций тогда едва не рухнула на пол.

Успокойся. Compter jusqu’a dix. Надо начать сначала.

— Анжела, прости меня… за все. За маму и папу. За то, через что тебе пришлось пройти здесь, но нам сейчас нужно сосредоточиться. Куда ты пошла, когда сбежала?

— Домой. Открыла дверь запасным ключом, который прятала в вестибюле, захватила немного наличных, которые хранила на всякий случай, написала тебе сообщение на доске, сделала закладку к своему сообщению в блоге, чтобы ты могла ее найти, и засунула под шкаф чеки. Я знала, что ты будешь искать везде и что Себ свяжется с тобой, чтобы заманить сюда. Он сказал мне, что украл тело из больничного морга и сбросил его в реку, чтобы все думали, что это я.

Я с содроганием вспоминаю запах гниющей, пропитанной водой плоти. Однако, взглянув на ноги Анжелы, я замечаю, что на ее лодыжке действительно присутствует символ Близнецов.

— Потом, — продолжает она, — я пряталась в катакомбах, надеясь, что он не станет искать меня здесь. Я думала о том, что бы ты сделала в моей ситуации, Шей. Ты всегда была такой рациональной. Но даже ты не смогла бы найти выхода из сложившейся ситуации.

— Это точно. Но зачем ты написала, что тебя преследовал Жан-Люк? Я была уверена, что это он похитил тебя.

— Возможно, этот вопрос лучше задать мне. — В дверном проеме появляется Себ. Он бросает на землю большую холщовую сумку, набитую какими-то тяжелыми предметами. — Ведь это я написал.

Мы смотрим на него: два одинаковых застывших лица. Сквозняк проникает в длинные рукава моей рубашки, и по коже бегут мурашки. Как долго он там стоял? Пытаюсь поймать взгляд Анжелы, но она упорно смотрит в потолок. Себ входит в комнату.

— Вчера вечером вечеринка была hyper chouette! Звучит знакомо?

Самодовольная ухмылка кривит его рот.

Пытаюсь вспомнить письмо дословно, и в памяти всплывает фраза, которая меня тогда покоробила. О том, что у французов нет глазков в дверях. Я тогда подумала, почему Анжела написала «глазков в дверях», а не «дверных глазков», и решила, что после трех лет, проведенных во Франции, она стала подзабывать родной язык.

Себ подходит к стоящему в углу генератору и включает его. Металлическая коробка с утробным рычанием оживает.

— Мой визит в больницу был успешным, так что можно перейти к следующему этапу.

Прежде чем я успеваю опомниться, он подходит ко мне, выхватывает шприц и задирает мой рукав. Потом наклоняется ниже и говорит почти дружелюбно:

— Шейна, пора сделать анализ крови.

Глава 32

На экране ноутбука — узкий коридор, ведущий в подземную лабораторию Себа; в нижнем правом углу видна ближайшая к лаборатории развилка. Войти или выйти незамеченным не удастся. Еще одна камера висит у меня над головой.

Себ раскладывает инструменты на полках стального шкафа, разговаривая с нами через плечо.

— Ну вот, теперь все готово. Анестезия, антибактериальные салфетки, антисептик.

— Пожалуйста, не делай этого. Ты ведь можешь отпустить нас.

Он молча возится с пластиковыми бутылками. Потом говорит едва слышно:

— Нет. Не могу, Шейна.

— Конечно можешь! — продолжаю я бодро, расслышав неуверенность в его голосе. — Отпусти нас — и обещаю, что мы не пойдем в полицию до тех пор, пока ты не скроешься.

Он запрокидывает голову, будто изучая потолок. Затем подходит к Анжеле, хватает ее за запястья и тащит к соседней стене. Подняв с земли цепь, он перекидывает ее через связанные руки Анжелы и пристегивает металлическим замком к крюку, торчащему из стены. Положив ключ в карман, он поворачивается в мою сторону.

— Пожалуйста, Себ. Ты… ты ведь хороший человек. Ты не должен этого делать! — кричу я, пока он неторопливо подходит ко мне.

Он резко останавливается передо мной, как в тот день, когда он застал меня на Елисейских Полях за покупкой широкополой шляпы.

— Взгляни на эту сцену, Шейна. Разве ты могла себе представить такое, только прилетев в Париж?

Он заливается громким неестественным смехом, который вдруг резко обрывается. Я вспоминаю угрюмое выражение лица Себа во время нашей встречи и его покрасневшие глаза. Тогда я думала, что он плакал из-за Анжелы.

— Конечно нет! Я думала, что ты мой друг, Себ. Думала, что ты позаботишься обо мне.

Он сдвигает брови, и какая-то тень того, первого дня вдруг пробегает по его лицу.

— Единственная моя забота — это найти лекарство.

— От рака?

— Да уж, от рака… От химического оружия, — шепчет Анжела, поджав под себя ноги и прижавшись к стене.

Себ смотрит куда-то поверх моей головы.

— Совершенно верно. Мой брат погиб от него. Я смотрел, как он умирает, и был не в силах ничем помочь. Оставалось только смотреть.

Валентин говорил, что Батист Брони погиб от отравления горчичным газом. Делаю медленные вдохи и выдохи, считая секунды и не желая мешать воспоминаниям Себа.

— После смерти Батиста я потерял покой.

— Что ты имеешь в виду?

— Я повсюду видел его в Париже. В толпе, в магазине, в парке, в этих катакомбах. Он встречался мне везде. Я боялся, что схожу с ума. Стал ненавидеть людей. Почему они все продолжают жить, когда Батист умер?! Это несправедливо. Почему они живы, а моего брата нет?! Это неправильно.

Его руки сжимаются в кулаки, и я борюсь с желанием отодвинуться от него подальше.

— И что ты сделал?

— Я обратился к тому, что знаю лучше всего. К науке и поиску лекарства. Сначала изучил все существующие теории борьбы с последствиями применения разных видов химического оружия. Потом я понял, что наука в этом вопросе зашла в тупик и уже давно не предлагала ничего нового, и решил начать свои исследования. И тут наткнулся на любопытный факт. Реакции однояйцевых близнецов — людей и подопытных животных — на различные химические вещества были похожи. Но как найти ресурсы для продолжения этих исследований?

Мы с Анжелой переглядываемся, но не решаемся прервать его монолог.

— Однажды здесь, в туннелях, я встретил бездомного. Мы разговорились, и он упомянул, что у него есть брат-близнец. И тут я понял, что это мой шанс. Я завел его подальше в глубь лабиринта и провел на нем свои первые опыты, прекрасно понимая, что искать его никто не будет. Взял у него образцы крови, мышечной и костной тканей и отнес их в лабораторию. Но там проводить исследования было не очень удобно, поэтому я постепенно переправил все необходимое оборудование сюда.

Холодный страх пауком проползает по моей коже, когда я представляю, что нас ждет. Облизываю губы и пытаюсь осмотреть комнату в поисках какого-нибудь оружия. Ведь я еще не закована в цепи, в отличие от Анжелы.

— Сначала у меня ничего не получалось, — продолжает Себ, — Но потом я понял, что давал подопытным слишком много анестезии во время процедур, чтобы они не кричали и не мешали мне работать. Тогда я пожертвовал милосердием и отказался от анестезии.

Он сжимает губы, словно желая показать свою твердость.

— И сколько у тебя было таких… подопытных?

Шкаф с инструментами, которые можно было бы использовать в качестве оружия, стоит слишком далеко от меня. Не достать.

— Много. Есть теория, что один из близнецов всегда чувствует, если другому плохо. Я решился ее проверить. Сначала я сосредоточился на обыкновенных, разнояйцевых близнецах, но вскоре понял, что… — он смотрит мне прямо в глаза. — Что мне нужны одинаковые особи, такие как вы. Более качественные, однояйцевые.

Все эти люди. Четыре трупа до моего приезда и три после.

— Значит, ты и есть тот серийный убийца, которого разыскивает полиция, — выдыхаю я.

Себ выпрямляется во весь рост.

— Прошу любить и жаловать. Все они — два бродяги, плотник, женщина, которую я нашел через больничную картотеку, и эта цыганка, — все они славно послужили делу науки. Я почти нашел лекарство.

— А зачем ты убил Леруа? Ведь у него не было брата-близнеца.

Вспоминаю, как Валентин прятал в карман ножницы и как я заподозрила его в убийстве Леруа. Теперь-то ясно, что он этими ножницами разрезал путы на трупе.

Из груди Анжелы вырывается рыдание; похоже, она не знала, что директор ее программы убит. Лицо Себа снова напрягается.

— Я не хотел причинять боль Анжеле. Ей предназначалась совсем другая роль, чем остальным подопытным. Вы можете мне не верить, но убивать ее не входило в мои планы. Я не маньяк, — говорит он, глядя поочередно то на меня, то на Анжелу. — Поэтому, когда она сбежала, я пошел к Леруа, полагая, что он может знать, где ее искать. Но он оказался очень подозрительным. Стал задавать много лишних вопросов. И мне пришлось его убрать.

Я молчу. Не знаю, что сказать. Себ потерял на войне брата, а вместе с ним, возможно, и рассудок. Теперь его единственная цель в жизни — найти лекарство. И ради этой цели он готов убивать даже тех, к кому испытывает симпатию.

— А Ману? Она исчезла за два дня до Анжелы, а ее труп появился под раковиной только на прошлой неделе.

Себ пожимает плечами.

— В каждом эксперименте нужен контрольный образец, иначе результат будет недостоверным. До того, как стало ясно, что нужны именно однояйцевые близнецы, я хотел поработать с ее братом. Без него мои выводы были бы, несомненно, неубедительны.

Вспоминаю фотографию этого сердцееда сначала с Анжелой, а потом с Ману. Оказывается, он не ее парень, а брат-близнец.

— Ману считала, что Кристоф уехал в Бельгию из-за меня, — говорит Анжела, глядя на свои грязные кроссовки. — Несколько месяцев она ходила за мной по пятам, умоляя поговорить с ним по телефону, попросить его вернуться в Париж. Она даже украла мой проездной из сумочки, чтобы подвезти меня до дома и по дороге поговорить об этом.

— Найти взрослых близнецов, у которых нет семьи или кого-то, кто смог бы озаботиться их исчезновением, было необычайно трудно, — продолжает Себ, обращаясь скорее к самому себе, чем к нам.

Он подходит к шкафам, стоящим вдоль стены с черепами.