Дельфина отпирает дверь небольшого кабинета. Она что-то говорит сторожу, и сердитое выражение его лица несколько смягчается. Он недовольно бормочет что-то еще и начинает оттирать со стены кофе.

— Проходите сюда.

Дельфина проводит нас в небольшую комнатку с окном во всю стену. Скромный металлический стол завален стопками бумаг, папками и фотографиями в рамках. Из окна хорошо виден зеленый внутренний двор. Студенты отдыхают у основания каменной террасы, соединенной со зданием, некоторые читают книги, но большинство сидит, уткнувшись в телефоны. Дельфина вешает кожаную сумку на один из латунных крючков, тянущихся вдоль стены, садится в эргономичное сетчатое кресло и складывает руки на столе.

— Я должна извиниться за Жерара. Он подумал, что вы репортеры.

— Стрельба произошла три недели назад. Думала, репортеры уже потеряли интерес, — говорю я, присаживаюсь напротив Дельфины в мягкое складное кресло.

Дельфина обменивается многозначительными взглядами с сидящим у меня за спиной Жан-Люком. В голове возникает голос Нур: «Не как в Штатах, где каждый месяц в какой-нибудь школе стреляют».

— Что я могу для вас сделать? Мне очень жаль, что Анжелу до сих пор не нашли.

Она отводит глаза, словно позволяя мне собраться с мыслями.

— Спасибо. Я читала конспекты диссертации Анжелы и в общих чертах представляю, чем она занималась, но надеялась узнать подробности. Почему именно катакомбы? Вы видели ее в тот день, когда она пропала?

— Я уже рассказывала полицейским, мы с Анжелой познакомились год назад. Она прочитала мою статью о римских катакомбах и их связи с гладиаторами и захотела сделать аналогичное исследование в Париже, с точки зрения иностранца.

У нее интересный акцент. «Эр» и «тэ» звучат очень странно.

— Исчезновение Анжелы — это трагедия для нас.

Я с трудом подавляю дрожь. «Исчезновение» — это как окончательный вердикт.

— Не могли бы вы рассказать о ее последних исследованиях перед… исчезновением?

— Не знаю, как это сформулировать, — начинает Дельфина, — мне кажется, есть связь между ее исследованием и исчезновением… Возможно, если бы она была менее дотошна в своей работе, она все еще была бы здесь.

Ее слова громом раздаются в тишине комнаты.

По крайней мере, для меня.

— Что вы имеете в виду?

Дельфина медленно поднимается, обходит стол и присаживается на край. Обхватывает руками свое миниатюрное тело и вытягивает длинные ноги, чтобы сохранить равновесие.

— Позвольте для начала предупредить, что это всего лишь домыслы. И, надеюсь, то, что я сейчас скажу, не слишком вас шокирует.

У меня по спине и шее бегут мурашки.

— Да, пожалуйста.

Дельфина сцепляет ладони.

— Мы до сих пор не знаем, кто виноват в исчезновении Анжелы и при чем тут этот расстрел. Известно только, что стрелял молодой человек. Недовольный собой и миром. Он был студентом и поэтому знал, что в этот день предстояли занятия летнего семестра. Его целью были все кафедры, где, как он считал, с ним обошлись несправедливо. У него не было сообщников среди студентов и преподавателей, как он написал в прощальной записке, оставленной в квартире. Жаль, что он покончил с собой, когда приехала полиция.

— Да-да.

— Я уже довольно долго преподаю в аспирантуре. Двадцать лет на факультете городского планирования и социальных наук Сорбонны. Но никогда не видела, чтобы кто-то так быстро разбирался в материале, как Анжела. Она прекрасно работала, и французский у нее был на хорошем уровне, но она — как бы это сказать? — с самого начала обратила на себя внимание. А поскольку она была иностранкой, это впечатляло еще больше.

Она сокрушенно качает головой.

— Очень по-американски: войти в помещение и сразу показать, кто здесь главный, вы ведь все очень громогласные… Думаю, что это могло настроить некоторых против нее. Но она доминировала не только голосом, но и содержанием своей работы.

Каждый мускул в моем теле напрягается в ожидании новых слов Дельфины, но я решаюсь прервать ее.

— Неужели вы думаете, что это мог быть кто-то из студентов?

Дельфина морщится.

— Среди аспирантов здесь очень жесткая конкуренция. Потом, когда Анжела начала стажировку, ее все меньше и меньше видели в университете, но не уверена, что от этого что-то изменилось.

— Не понимаю. Она что, перестала ходить на занятия?

Дельфина ищет подходящее слово.

— Вы говорите по-французски?

— Почти нет. Но Жан-Люк говорит.

Тот мгновенно подвигается к краю кресла:

— Oui, Madame Rousseau[31].

Они начинают быстро говорить по-французски, и я, естественно, ничего не понимаю. Но вот Жан-Люк наконец поворачивается ко мне:

— Ну вот. После того как Анжела начала стажировку в Археологическом обществе…

— Постойте, но, насколько мне известно, она не занималась археологией, — я вспоминаю рассказы Себа.

— Она изучала городское планирование на примере парижских катакомб. А Археологическое общество контролирует ремонтные работы в туннелях. Примерно год назад доктор Леруа взял Анжелу на стажировку, чтобы она могла посещать катакомбы в любое время.

— А кто-нибудь говорил с доктором Леруа об Анжеле? Можно мне с ним встретиться? — Мы с Жан-Люком одновременно поворачиваемся к Дельфине.

— Наверное. Я не знакома с ним лично, но с ним можно связаться через университетский интернет — портал.

— Я так и сделаю. Что-нибудь еще? — обращаюсь я к Жан-Люку.

— Анжела почти все время проводила в Археологическом обществе. На семинарах в университете она появлялась все реже и реже, но даже когда приходила, то почти не участвовала в дискуссиях, как это бывало раньше.

Дельфина слабо улыбается.

— Именно так. Анжела была одержима своей темой. Она даже начала брать уроки картографии, чтобы лучше разбираться в устройстве городских туннелей.

— Вы думаете, что кто-то мог ее возненавидеть за это?

Дельфина крепче обхватывает себя руками.

— Вряд ли это была ненависть. Скорее, зависть. Ответственность за стрельбу в университете взяла на себя террористическая группировка «Красные братья». Вы знали об этом? Стрелок, молодой парень, присоединился к ним всего лишь год назад. Во Франции, как и во всей Европе, в настоящее время наблюдается подъем национализма. Многие иммигранты чувствуют здесь себя довольно неуютно, и «Красные братья» пытаются этим воспользоваться.

Она делает паузу, вероятно, ожидая от меня какой-то реакции на свои слова, но единственное, что мне вспоминается по этому поводу, — это татуировка в виде свастики на руке кассира, с которым я столкнулась в свою первую ночь в Париже. Интересно, когда она говорит о национализме, она имеет в виду нацизм? Неонацизм в Париже?!

— В любом случае, — вздыхает она, — внутренний конфликт разрастается. А Анжела излучала ту социальную легкость и изящество, которые олицетворяют свободу, равенство и братство в том виде, как они декларируются в нашей конституции, но о чем многие жители сегодняшней Франции просто забыли.

Жан-Люк напоминает о себе легким покашливанием.

Как вы думаете, причиной нападения стала зависть или все же ее исследования?

— А могла быть в этом замешана Эммануэль Вуд? — вспомнила я рассказ Нур.

Дельфина медленно качает головой.

— Эммануэль училась на историческом факультете, если не ошибаюсь. Я ее почти не знаю, мы редко пересекались.

Жан-Люк сдвигается на краешек стула.

— А можно взглянуть на расписание Анжелы? Посмотреть, какие курсы она выбрала на следующий семестр, понять ее планы.

Пока Дельфина сопровождает нас в деканат, чтобы получить распечатку расписания, я думаю о том, что эта Ману, возможно, знает об Анжеле больше других. И вспоминаю фразу инспектора Валентина: «Возможно, это была женщина».

Мы благодарим Дельфину и выходим во двор. Вдоль дорожки в почетном карауле выстроились аккуратно подстриженные кусты. У меня в голове крутятся слова Дельфины, которыми она охарактеризовала Анжелу: «Не появлялась. Одержимая. Впечатляющая. Витающая в облаках».

За последние несколько лет в характере Анжелы произошли резкие перемены, это очевидно. До переезда в Европу она отличалась сумасбродством и эмоциональностью, но отстраненность и забывчивость ей свойственны не были. Отчего она так изменилась? Оттого ли, что ее кто-то преследовал, или оттого, что погрузилась с головой в работу, как считает Дельфина? Чем больше я узнаю о сестре, тем яснее становится, что Париж изменил ее самым неожиданным образом. Здесь ей было лучше, чем дома. Мне больно это осознавать, но вдали от нас, от семьи, она, кажется, чувствовала себя гораздо счастливее.

— Куда теперь? — спрашивает Жан-Люк.

От груды венков и букетов, которую я видела на фотографиях в интернете, когда искала информацию о стрельбе в Сорбонне, осталось лишь несколько высохших цветов — вот и вся память о том, что здесь произошло недавно. Среди них разбросаны квадратные кусочки оранжевой бумаги с рекламой скидок на бутерброды для студентов. Я поднимаю руку и останавливаю такси.

— Так и будете расспрашивать?

Жан-Люк фыркает и залезает на заднее сиденье. Мы едем на Монмартр сквозь ужасные пробки. Жан-Люк спрашивает об Эммануэль и ее отношениях с Анжелой, но я уклоняюсь от разговора. Следую указаниям сестры никому не доверять.

Когда Жан-Люк отворачивается к окну, я достаю телефон, чтобы написать инспектору Валентину. Как-то странно посылать эсэмэски полицейскому, но каждая минута на счету, и я не могу пойти к нему вместе со своим гидом.

Я остаюсь до следующего воскресенья. Нужно освободить квартиру. Вам что-нибудь известно об Эммануэль Вуд? Возможно, у нее были счеты с Анжелой, она ее преследовала.

Инспектор отвечает почти сразу:

Оставьте полицейскую работу мне. Вуд не является подозреваемой. Я узнал, что вы подписали бланк опознания трупа. Большое спасибо. Если появятся новости, я свяжусь с вами.

— Что-то случилось? — спрашивает Жан-Люк. Он наклоняется, чтобы посмотреть на экран, но я выключаю телефон.

— Ничего. Просто проблемы с интернетом.

Жан-Люк открывает ленту новостей на своем телефоне и хмурится.

— Опять стреляли, на этот раз в Тулоне. На юге Франции.

— Кошмар. Кто-нибудь пострадал?

— Непонятно. Пока нет информации.

— Похоже, и у вас стрельба становится обычным явлением, — замечаю я. — Как думаете, почему это происходит?

Жан-Люк выключает телефон и пристально смотрит на меня.

— Трудно сказать. Скорее всего, это связано с колониальной политикой Франции. Бывшие подданные колоний иммигрируют в метрополию в поисках лучшей жизни. Не все и не всегда ее здесь находят. Их заставляют ассимилироваться, но не всем это нравится. Они хотят сохранить свою идентичность, а система давит на них.

Погруженные каждый в свои мысли, мы молча въезжаем на мост Александра Третьего.

Нападение пьяницы в полицейском участке могло быть чем-то большим, нежели просто ненависть рядового француза к американской политике. Его мог разозлить даже тот факт, что я говорю по-английски, а не по-французски. Существует огромная разница между американцами из среднего класса, как мы с Анжелой, и беженцами, ищущими спасения во Франции, но не могло ли это сложное отношение к чужакам сыграть роль в истории с исчезновением Анжелы?

Мы останавливаемся у дома Анжелы, и Жан-Люк лезет в свой бумажник.

— Нет. Не стоит, — говорю я и расплачиваюсь картой.

Жан-Люк поджимает губы. Я уже не раз замечала этот мимический жест у французов.

— Как хотите, конечно, но я ведь тоже ехал в такси. Тогда с меня ужин.

Когда мы выходим на тротуар, я безуспешно борюсь с приступом нервного смеха.

— Вообще-то у меня назначено свидание с вещами Анжелы. С ними надо что-то делать. Но все равно спасибо.

Жан-Люк улыбается и машет мне рукой. Мы гуськом поднимаемся по лестнице, как недавно с Себом. На лестничной площадке Анжелы Жан-Люк останавливается:

— Ну что ж. Надеюсь, я вам сегодня помог. Если понадоблюсь завтра — всегда пожалуйста. Если опять потянет на кофе, найду координаты кафе.

Координаты… Я улыбаюсь. Это слово скорее из лексикона какого-нибудь капитана дальнего плавания.

Независимо от того, насколько хорош английский Себа, Дельфины и Нур, сразу слышно, что он им не родной. «У меня тридцать». «Вы есть сестра Анжелы». У Жан-Люка тоже встречаются всякие лингвистические проколы, но гораздо реже, чем у остальных моих французских знакомых, не говоря уже о докторе из морга.

— Спасибо. Буду иметь в виду.

Помахав на прощание рукой, я вваливаюсь в темноту квартиры. Его застенчивая улыбка светится на сетчатке моих глаз, пока они привыкают к сумраку. В квартире полный бардак. Раскрытые коробки с документами, кучи одежды — уже не разобрать, где моя, а где Анжелы, — разбросанная обувь. Щелкнув выключателем, я кидаю сумку на кровать и замираю.

Координаты.

Анжела ходила на курс картографии!

Я бросаюсь к ноутбуку, открываю закладку и еще раз читаю:

Божественное расследование

48535.75 2201

Ну конечно же! Эти цифры никакой не номер телефона, а широта и долгота. Я быстро набираю сообщение Жан-Люку:

Встречаемся завтра в 11 утра. Пообедаем пораньше.

Я слышу, как этажом выше пиликает эсэмэска. Ответ приходит мгновенно:

Постараюсь не опоздать.

Глава 12

День четвертый. Среда

Голод. Городское планирование. Чума

Заливистая птичья трель вырывает меня из оков сна. Это было бы прекрасно, если бы не тот факт, что я вырубилась в два часа ночи, упав головой на кучу заметок о городах, построенных на месте болот. Пытаюсь открыть жалюзи, но металлическая щеколда никак не хочет поддаваться. Птицы, заслышав мою возню, на мгновение замолкают, но потом, поняв, что опасности нет, продолжают щебетать с еще большим задором. На столе вибрирует смартфон, и на экране появляется послание от Себа.

Какие планы на сегодня? Нам нужно встретиться. Это не касается наших с тобой отношений.

Да уж. Я криво усмехаюсь. Ты облажался, Себ. Выключаю телефон и некоторое время раздумываю над тем, разумно ли было сообщать ему, что я осталась в Париже?

— Шейна?

Это Жан-Люк. Его голос доносится из-за двери как раз вовремя. Я поправляю платье и оглядываю комнату в поисках сумки. Главное, что я вчера сделала, — это отыскала в кроличьей норе браузера Анжелы адрес доктора Шарля Леруа и отправила ему электронное письмо с просьбой о встрече. Кроме этого, я перечитала кучу материалов о парижских катакомбах: потайные склепы, склепы, заполненные фибулами, склепы с телами солдат, у которых переломаны руки и ноги, и даже — самое жуткое — склепы, забитые под завязку телами близнецов, как можно судить по проведенным ДНК-исследованиям. Она даже составила каталог черепов близнецов, отметив пятнадцать пар и пять черепов без совпадений. Я беру свои записи и бутылку воды и выхожу в коридор.

— Bonjour, — приветствует меня Жан-Люк.

С нижнего этажа ревет французская попса — и это в среду утром! — Жан-Люк в такт музыке произносит речитативом:

— Serons-nous detestables?[32]

Потертые джинсы и футболка с надписью «Range Free»[33] (не знаю, догадывается ли он о скрывающейся в этих словах иронии) придают ему хипстерский вид. Такого чувака вполне можно увидеть на обложке альбома какой-нибудь попсовой парижской группы. По крайней мере, ничего фиолетового.

— Вы сегодня выглядите как настоящая француженка, — он показывает на мои сандалии с перекрещивающимися ремешками. — Или даже римлянка.

— Да, из-за этой жары я стала носить одежду Анжелы. Моя вся пропиталась потом.

Жан-Люк сочувственно кивает в ответ.

Я прохожу мимо него и спускаюсь по лестнице, легкое платье Анжелы развевается при каждом моем шаге. Он идет за мной, держась несколько дальше, чем вчера. Одежда Анжелы, похоже, годится лишь для флирта. Но я сразу же отсекаю любую возможность этого. Мне правда просто нужна чистая одежда. Мы переходим улицу, распугивая стаю голубей. Жан-Люк наблюдает за мной краем глаза.

«-«sr И куда сегодня? — интересуется он.

— Ресторан «Две мельницы».

Вчера я ввела координаты божественного расследования в поисковую систему. После нескольких попыток я получила осмысленный вариант:

48°53′ 5,75\" N, 2°20′1″ Е

Это координаты ресторана, который фигурировал в любимом фильме Анжелы — «Амели». В последнем классе школы она пересмотрела его столько раз, что понимала слова уже без субтитров.

Мы идем рядом, и локоть Жан-Люка касается моего. Его рюкзак задевает мое бедро, и я ускоряю шаг, чтобы быть немного впереди.

Внутри уютного здания нас встречает официантка. Интерьер почти такой же, как в фильме. Только на месте киношного сигаретного киоска стоят дополнительные столы и банкетки. Еще дюжина столиков втиснута куда ни попадя. Сразу видно, место культовое. Мы с Жан-Люком пробираемся между столиками к угловой кабинке возле окна. Солнечный свет просачивается сквозь бордовые шторы, создавая романтическую атмосферу. Анжеле наверняка тут нравилось.

— Что будете пить? — спрашивает Жан-Люк, открывая винную карту.

— Кофе, пожалуйста.

Официантка приносит крошечный эспрессо, которого мне хватает на один глоток.

— Все нормально? — Жан-Люк насмешливо улыбается. Он смотрит на мои руки, нервно теребящие пакетик сахара. — Перевести вам меню? Или вы заманили меня сюда, чтобы я цитировал фразы из «Амели Пулен»?

Он забирает у меня пакетик.

— Шейна, мне не нужны подробности. Я понимаю, вы осторожничаете. Я просто хочу помочь, облегчить вам жизнь.

Я оглядываюсь по сторонам. Стены оклеены красными обоями, на которых висят лимоннозеленые плакаты из фильма. Афиша фильма, еще одна афиша, набор гномов-путешественников в рамке, афиша фильма на английском. Что я должна здесь найти? Никакими божественными расследованиями тут и не пахнет.

Здесь нет плакатов с изображениями чего-нибудь божественного или, на худой конец, хотя бы Шерлока Холмса, нет ни одного изображения креста или лупы. Зачем я здесь?

— Честно говоря, я не знаю, что мне нужно, — наконец говорю я. — Давайте хотя бы поедим…

На его переносице возникает морщинка.

— Может, нам стоит спросить кого-нибудь, знают ли они Анжелу? Она могла быть завсегдатаем этого заведения, поскольку мы живем всего в нескольких кварталах отсюда.

Местоимение «мы» немного меня напрягает. Я порой забываю, что он не только сотрудник посольства, но еще и сосед Анжелы.

Он подзывает официантку и интересуется у нее, не видела ли она здесь мою сестру-двойняшку. Та всматривается в меня, словно пытается запомнить все поры на моей коже, но вспомнить ничего не может. Приносят заказ, и мини-допрос на этом заканчивается. Мы молча поглощаем еду. От «галеты с летними овощами» — по словам Жан-Люка, это гречневый блин — к тарелке тянется исходящая паром ниточка сыра. За последние несколько дней сделано немало, но не достаточно, чтобы найти Анжелу.

Жан-Люк откладывает в сторону бургер.

— Все лучше, чем сидеть в офисе в такую жару. А я сомневался, что вы примете мою помощь. Вдруг я плохо знаю город? А может, я социопат или психопат…

— Вам что, нравится пугать женщин такими разговорами?

Я слегка улыбаюсь, поддевая квадратик блина. Вблизи глаза Жан-Люка кажутся светло-зелеными, с золотыми крапинками.

Жан Люк ухмыляется.

— Просто были сомнения. Справедливости ради, социопатов довольно легко распознать, а вот психопатов — нет. Эти подкрадываются незаметно.

Снова включается саундтрек к «Амели», и звуки аккордеона смешиваются с разговорами за столиками. Я ковыряюсь в своем экзотическом блюде, завистливо глядя на гору нетронутой картошки фри на тарелке Жан-Люка.

— Я одно время интересовалась серийными убийцами. Они любят брать вещи с места преступления или, наоборот, оставлять что-нибудь свое, собирают трофеи и все такое. Вы не похожи на Теда Банди.

Жан-Люк смеется.

— Ну да, не похож. У социопатов обычно тяжелое детство, психологические травмы. Иногда отклонения в поведении, проблемы с законом. А у меня все в порядке: полная семья, разве что родители порой были излишне строгими. С другой стороны, психопаты лишены эмпатии, и при этом харизматичны, умеют манипулировать людьми, тщательно все планировать. Взять хоть этого вашего Банди. Или Чарли Мэнсона. Или, к примеру, нашего «арденнского людоеда». Их невозможно заранее вычислить, а потом уже слишком поздно.

— У вас здесь что, водятся людоеды?

Жан-Люк макает кусочек картошки в смесь кетчупа и сирачи[34].

— Мишель Фурнире. Разве не слышали? Зверствовал в конце восьмидесятых.

— Спасибо, что предупредили. А то вы что-то подозрительно обаятельны.

Жан-Люк трогательно краснеет и тщательно пережевывает.

— Знаете, Шейна, я хочу вам кое-что показать. Надеюсь, вам понравится. Не с целью вас обаять, клянусь.

Уголки его рта слегка приподнимаются в застенчивой улыбке. Он смотрит из-под густых темных ресниц, оценивая реакцию на предложение.

— Мне надо отлучиться.

Я соскальзываю со стула и, чувствуя спиной его взгляд, иду к узкому коридору с надписью «Toilettes»[35]. Стены туалета украшены фотографиями знаменитостей с автографами, остальное пространство расписано поклонниками и посетителями. Ничего божественного. Хотя на данном этапе я уже готова счесть таковым лицо Будды, проступающее на подгоревшем в тостере хлебе.

— Все в порядке? — спрашивает Жан-Люк, когда я возвращаюсь. — Вы очень бледны.

— Просто устала. — Физически и морально. Я остаюсь стоять рядом со столиком. — Пойдемте?

Восторг, который я испытала, обнаружив пост Анжелы в блоге, ее записку ко мне — «Божественное расследование», — улетучился.

Радость от того, что я поняла, что эти цифры были широтой и долготой, рассеялась, как дым от сигареты подростка.

— Еще минуту, — Жан-Люк жестом приглашает меня сесть, достает из рюкзака стопку бумаг и кладет ее на ламинированную столешницу передо мной.

— Это вам.

Он пододвигает бумаги ко мне жестом Джеймса Бонда. На верхнем листе значится: «Управление Организации Объединенных Наций, Совет Безопасности».

— Что это такое?

— Вчера вечером, после того как мы расстались, я сам немного поискал.

Жан-Люк похлопывает по сиденью рядом с собой, закидывая ногу за ногу, давая понять, что это не флирт. На его сотовом телефоне открыт сайт — Les Archives de Paris![36]. В разделе за 2015 год значится имя Анжелы и название ее работы в Сорбонне, на английском языке.

— Ух ты, — выдыхаю я. — Ничего себе! И что, все выпускные работы публикуются в интернете?

Жан-Люк качает головой.

— Конечно нет. На кафедре выбрали парочку, чтобы продемонстрировать свои достижения. Чтобы иметь доступ к архивам, нужно быть студентом Сорбонны или получить разрешение на уровне посольства. Здесь, — он постукивает по папке указательным пальцем, — распечатки всех ее работ.

Новая надежда разгорается в груди. Бумаги, кажется, пылают в руках.

— Спасибо! Без вас я бы никогда этого не нашла.

— Всегда пожалуйста, — отмахивается он.

Я качаю головой и возвращаюсь к экрану телефона.

— Интересно, почему Анжела посвятила свою работу бездомным?

Жан-Люк откидывается на спинку сиденья.

— Тем летом была аномальная жара, от которой погибло около семидесяти человек, у которых не было ни дома, ни кондиционера в этом самом доме. В основном пожилые.

Это, конечно, не божественное откровение, которого я искала, но глаза наполняются слезами.

— Ну конечно, она посвятила работу обездоленным.

— Ваши родители, должно быть, гордятся вами: одна дочь — докторант Сорбонны, другая — студентка медицинского факультета.

— Да, они, наверное, гордились бы. Если бы не погибли в автокатастрофе три года назад. В посольстве вам этого не сказали?

У Жан-Люка отвисает челюсть. Он разворачивается ко мне.

— Нет, и понятия не имел. Нам сообщают только ту информацию, которая считается актуальной. Мне очень жаль.

Я пожимаю плечами и тянусь за сумкой.

— Спасибо. Это был несчастный случай. Пьяный водитель в Сан-Диего врезался в их машину на перекрестке.

Жан-Люк прикасается к моей руке.

— Знаете, на случай, если вам еще этого не говорили, скажу: вы не виноваты в том, что они погибли.

— Что вы имеете в виду?

Он не отвечает. Просто сидит и наблюдает за мной. Между нами, словно мрачный занавес, повисает тяжелая тишина. Недоумение переходит в раздражение. Хочется поверить в эти слова, но побеждает гнев.

— Я в курсе, спасибо. В вашу поганую работенку теперь входит еще и психоанализ?!

Я опускаю взгляд и смотрю на папку с бумагами, которую он презентовал мне несколько секунд назад. То, что сначала казалось великодушным жестом, теперь представляется наглостью, переходящей все допустимые личные границы. Он даже не пытается возражать.

— Никогда не переживал подобной потери, — медленно произносит он. — Да, у меня не очень хорошие отношения с родителями, но я всегда могу навестить их, когда захочу. До Руана всего час езды. Зато мне знакомо чувство вины. Я вырос в маленьком городке в Нормандии и однажды попал в кое-какие… неприятности. Мы с моим другом Бенуа были классическими избалованными детьми из обеспеченных буржуазных семей. Приворовывали деньги у родителей, а они этого даже не замечали. — Он делает паузу, разглядывая клетчатую поверхность стола.

— От нечего делать мы начали экспериментировать с разными веществами. Травка, потом кокаин, а там и героин. У Бенуа случилась передозировка. Это была самая длинная ночь в моей жизни. Его вернули к жизни, но не без последствий. Он слишком долго лежал без сознания, и мозг пострадал. Он так и живет дома, на приличную работу ему уже не устроиться. А я вот работаю гадом у красивых иностранок в Париже.

Жан-Люк так медленно произносит слова, будто они вот-вот взорвутся у него во рту.

— Это ужасно. Мне очень жаль, — бормочу я, огорчаясь, что вынуждена обходиться дежурными фразами.

Жан-Люк поворачивается ко мне на тесном сиденье. Расслабленная суета ресторана совсем не вяжется с его взволнованным видом. Он находит силы улыбнуться и говорит уже гораздо спокойнее:

— Прошли годы, прежде чем я понял, что ни в чем не виноват. Даже если я соучастник, потому что мы с Бенуа делали все это вместе, — и я всегда буду частью этой истории, — иногда случаются ужасные вещи, но это происходит независимо от нас. Важно лишь то, что мы выносим из этих историй. Понимаешь?

Вот после таких разговоров люди и переходят на «ты».

Солнечный свет пробивается сквозь тонкую ткань занавески, окрашивая его волосы в золотисто-каштановый цвет. Теперь он смотрит на меня с надеждой и оптимизмом, уверенный, что я его пойму.

Хочется сказать «да, понимаю», но слова застревают в горле. Хочется сказать что-то не столь банальное, но в голову ничего не приходит. По щеке скатывается слеза, и тогда Жан-Люк берет меня за руку.

— Знаешь, моя сестра была не подарок, — начинаю я.

Жан-Л юк поднимает брови.

— Думаю, никто здесь в этом и не сомневается.

— Да, именно так. Она была прекрасна во многих отношениях. Добрая, умная, полная энтузиазма, всегда готовая поддержать других. Но была и другая сторона, которую знали только мы, ее близкие. Однажды родители отправились на конференцию в Оривдж и не успели нас предупредить. Анжела пришла домой, обнаружила, что там никого нет, и устроила настоящий погром. В числе прочего разбила очень дорогую дизайнерскую куклу, которую мама заказала для нее, когда нам было десять. Эта кукла была похожа на нас с Анжелой, и на маму тоже. Мы тогда учились на втором курсе колледжа и уже жили отдельно. Анжела устроила родителям скандал по телефону. Она орала в трубку, чтобы они больше не смели уезжать без предупреждения. Это был какой-то дикий, иррациональный гнев. Как будто она чувствовала, что они могут в любой момент нас бросить.

До меня доходит горькая ирония этих слов.

— В общем-то, в итоге так и вышло.

— А что родители?

— Как обычно. Поговорили с ней, пообещали, что отныне будут предупреждать нас о своих планах, успокоили. Мама, конечно, очень обиделась из-за разбитой куклы, но ничего не сказала, чтобы не расстраивать Анжелу.

Жан-Люк сочувственно кивает.

— У всех есть скелеты в шкафу, Шейна. И сложные отношения.

— Ну да. Этот случай, пожалуй, не особенно дикий, но для Анжелы это было типично — ее постоянно кидало то вверх, то вниз. Мы уже привыкли к ее перепадам настроения, но посторонним людям это казалось странным. Как-то раз, когда мы были детьми, родителям пришлось разлучить нас на некоторое время, потому что Анжела пыталась…

Я замолкаю, качая головой.

— Ладно. Не стоит сейчас об этом… Похоже, что в Париже она сильно изменилась. Причем в лучшую сторону. Здесь, кажется, она оставила все свои проблемы позади. Ей просто нужно было освободиться из-под нашей опеки.

Эта мысль вонзается в меня, как клинок. Словно я сама себе делаю харакири.

Официантка возвращается с нашим чеком, и Жан-Люк расплачивается наличными.

По улицам бегут толпы белых воротничков, спеша успеть перекусить. Мы молча идем сквозь толпу, не глядя друг на друга. Напротив нашего кирпичного дома, опираясь на трость, стоит уже знакомый бродяга. Он потягивается, суставы громко хрустят. Пучок седеющих, когда-то черных волос мокрый от пота. Кажется, будто он только что принял душ. В тени его бледная кожа кажется румяной. Мы поднимаемся по лестнице к квартире Анжелы. Толстый бежевый ковер заглушает шаги. Между квартирами Анжелы и Жан-Люка — целая сеть деревянных балок, звукоизоляции и труб отопления, но вчера я слышала, как звякнул его сотовый. Интересно, слышал ли он, как я плачу?

Жан-Люк провожает меня до двери.

— Ну что? Ты нашла в этом ресторане то, что искала?

Я похлопываю по папке с бумагами.

— Не совсем. Но это отличная альтернатива.

Он подходит ближе.

— Я всю неделю в твоем распоряжении, Шейна. Все, что тебе нужно. Даже просто поговорить.

Я небрежно киваю, чтобы придать себе уверенности. Мне неловко, что я так разоткровенничалась с малознакомым человеком, да еще на публике.

— Да, спасибо. Я…

Его руки сжимаются вокруг моей талии, он притягивает меня к себе. От неожиданности я останавливаюсь на полуслове и почти не сопротивляюсь. Он делает паузу, словно хочет понять, не против ли я такого поворота событий, потом прижимается щекой к моей голове. Желание оттолкнуть его с каждой секундой нарастает — неужели он думает, что после нескольких часов, проведенных вместе, я готова раскрыть ему все свои душевные тайны?! Но вместо этого закрываю глаза, и в груди медленно поднимается трепет.

Он отстраняется, брови сливаются в одну густую полоску.

— Ну, пока.

Я вхожу в квартиру. Меня разрывают самые противоречивые эмоции: энтузиазм, усталость, облегчение, отчаяние, ясность, смятение… Дверь Жан-Люка этажом выше захлопывается, я падаю на кровать и погружаюсь в глубокий сон.

Глава 13

Ambassade. (Посольство.)

Comment dit-on? (Как это сказать?)

Combien? (Сколько стоит?)



Гнусавое жужжание дверного звонка раскалывает воздух. Я отрываюсь от своего списка, который занимает уже целый лист — французско-английский словарь, имена, заметки о людях, с которыми я встретилась, и их связи с Анжелой. Нога затекла, и я, хромая, ковыляю к домофону рядом с дверью.

— Алло? — говорю я сонным голосом, нажимая сначала одну кнопку, потом другую. Аппарат снова вибрирует под моим пальцем.

— Алло? Алло?!

— Мисс Дарби, это инспектор Валентин. Можно подняться к вам?

Я нажимаю большую кнопку, которая открывает дверь подъезда, затем осматриваю квартиру. Ну и бардак! Всюду валяются какие-то бумаги и коробки. Прибраться, увы, не успею.

Я слышу, как неторопливо, но в то же время твердо ступает инспектор Валентин по лестнице. Каждый шаг впечатан в историю.

Я быстро прячу лифчик в спортивную сумку, взбиваю одеяло и принимаю непринужденный вид.

Звук шагов затихает у моих дверей. Валентин приветствует меня дежурной улыбкой. Он приглаживает вьющиеся волосы и пожимает мне руку.

— Мадемуазель.

Запах мяты продолжает сопровождать его, забивая запах карри в коридоре.

Взглянув на него, я понимаю, как много всякого странного и удивительного случилось со мной за эти четыре дня после нашей первой встречи.

Валентин окидывает взглядом беспорядок. Он перешагивает через ящик с папками и картонную коробку и подходит к заваленному бумагами столу. Кладет стопку каких-то документов на закрытый ноутбук и жестом указывает мне на кровать.

— Мисс Дарби.

— Спасибо. Я постою.

— Ну, как хотите.

Валентин садится за письменный стол.

— Как продвигается дело Анжелы? — спрашиваю я его. — Есть ли новости?

Он выдавливает улыбку. Рыжеватая щетина блестит на его подбородке, выглядит он так себе, как будто тоже недосыпает. Ну и хорошо.

— Дело движется… Но я хотел бы задать еще несколько вопросов, если не возражаете.

Я опираюсь на кухонную стойку.

— Мисс Дарби, я слышал, что вы много гуляете по нашему прекрасному городу. Думаете, это разумно?

— Не понимаю…

— Извините, мисс Дарби. — Валентин скрещивает тонкие ноги. — Вы приехали в Париж, чтобы забрать вещи сестры и попрощаться с ней. А вместо этого разгуливаете по городу с малознакомыми людьми, в то время как расследование еще не окончено. Вы считаете это разумным?

Он смотрит на меня, как учитель, ожидающий ответа от провинившейся ученицы.

— Вы что, следили за мной?!

— Мисс Дарби, вы эффектная женщина. У вас запоминающаяся внешность, как и у вашей сестры. Сведения, которые мы собрали о ней, ясно дают понять, насколько заметной фигурой она была в Сорбонне. Вполне возможно, что ее красота и открытый характер и привели к тому, что с ней произошло. Вряд ли стоит пытаться ей в этом подражать.

— Я не пытаюсь никому подражать. Я сама по себе.

Валентин встает.

— У нас во Франции не принято так разговаривать с полицейскими. Вы очень уязвимы здесь. Тем более что вы не владеете языком, и вам нужен надежный спутник. Убийца Анжелы все еще на свободе, не говоря о возможном серийном убийце.

Он думает, что я забыла об этом. От того, что я постоянно оглядываюсь через плечо, у меня уже сводит шею. А входя в незнакомое помещение, инстинктивно начинаю искать глазами второй выход.

— Я прекрасно об этом помню. И надеюсь, что скоро вы его поймаете. Уже есть подозреваемые? Может быть, кто-то из ее сокурсников?

Слова Дельфины, сказанные в ее кабинете, всплывают у меня в голове. «У стрелка не было сообщников среди студентов и преподавателей, как он написал в прощальной записке, оставленной в квартире».

Я вижу, что Валентин напрягается.

— Расследование еще продолжается.

— Но зачем кому-то было нужно убивать Анжелу?

— Уверяю вас, мы во всем разберемся.