Волосок – это послание.

Потому что, когда Алекс заявляла в суде о том, что никогда не подбрасывала свои волоски в гараж Гэвина Пэрри, я знал, что это ложь. Узнал об этом за много месяцев до суда. Не с самого начала – но уже тогда, когда стало слишком поздно. Я знал. И я ничего не сказал, не остановил ее, потому что это был единственный способ остановить его. Он был виновен, а у нас ничего не было. Однако это все равно оставалось ложью. И вот теперь Гэвин Пэрри заставляет меня расплачиваться за это…

Гис внимательно смотрит на меня, и я возвращаюсь к насущным делам.

– Они утверждают, что я пытался выдать это за самоубийство, чтобы полиции не пришло в голову искать ДНК.

Гис морщится; он знает, что в этом есть смысл. До известной степени.

– Но потом я лоханулся – не обратил внимания, что внизу работает бригада путейцев, которая остановит поезд.

– Ясно, значит…

– Однако ему нужно было, чтобы кто-то остановил поезд, ведь так? Он наложил эту ДНК на ее тело, и ему надо было, чтобы ее нашли, чтобы выявили связь… и пришли за мной.

Гис опять хмурится; он не поспевает за мной.

– Подождите-ка. Он? Вы о ком говорите?

– О Гэвине Пэрри.

Он таращится на меня:

– Пэрри? Вы думаете, за этим стоит Пэрри?

Я выдерживаю его взгляд.

– А кто еще может быть?

– Но на нем же метка…

Я киваю:

– Да. Но все равно.

Он колеблется, потом кивает:

– Что вы хотите, чтобы я сделал?

– Найди путейца из бригады – того, который позвонил в полицию. Мне нужно знать, видел ли он кого-то еще на мосту сразу перед случившимся. Потому что если это действительно Пэрри, он не мог просто сбросить ее вниз и сбежать. Ему нужно было выждать – дождаться, когда эти техники подойдут поближе, и убедиться, что они видят, как падает тело, и что у них есть достаточно времени, чтобы остановить поезд.

Гис делает записи, закрывает блокнот и смотрит на меня.

– Ладно, босс. Посмотрим, что можно сделать.

* * *

Марина Фишер останавливается у французского окна. Ее сын стоит на четвереньках и наблюдает, как жук-олень осторожно ползет по каменным плитам.

– Тобин, дорогой, мне нужно поговорить с тобой.

Но мальчик, кажется, не слышит ее; он полностью погружен в свое занятие, полностью сосредоточен.

Жук поднимает сначала одну ногу, затем другую; его жвалы пронзают воздух, как будто он ощупывает путь.

– Тобин? – Она подходит ближе. – Тобин, я к тебе обращаюсь.

Никакой реакции.

– Оставь жука в покое, солнышко, – произносит Марина терпеливым тоном, срок годности у которого ограничен. – Мне нужно поговорить с тобой.

И опять ничего. Она выходит на ослепительный солнечный свет, берет сына за руку и вынуждает его встать. Вероятно, жук почувствовал изменения в потоках воздуха – он спешит прочь и исчезает за одним из высоких терракотовых вазонов.

– Я смотрел на него! – взвивается Тобин. – А ты прогнала его!

– Извини, дорогой, но это важно. Маме нужно поговорить с тобой.

Насупившись, сын отказывается смотреть на нее, пока она ведет его в дом и усаживает на стул в кухне. Там он принимается болтать ногами и бить по ножкам стула.

– Тобин, дорогой, маме только что позвонила ее подруга Ниам. Ведь ты помнишь Ниам, да?

Он не отвечает.

– В общем, ей позвонил тот самый полицейский, что приходил к нам в дом, и они хотят задать тебе кое-какие вопросы.

Тобин поднимает голову; он полон подозрений, но заинтригован.

– О чем?

Марина слегка краснеет:

– О том дне, когда здесь в последний раз был Калеб. Ты помнишь тот вечер?

Он опускает взгляд, опять бьет ногами по ножкам стула. Все это действует Марине на нервы.

– Послушай, Ниам говорит, что маме очень поможет, если ты поговоришь с ними. Это не страшно. Никто ничего тебе не сделает, они просто зададут тебе вопросы. А мама будет в соседней комнате.

Бум, бум, бум.

Она хватает его за одну ногу и не дает шевельнуть ею.

– Не делай так, дорогой.

Тобин продолжает бить другой ногой. И все еще не смотрит на нее. Она отбрасывает с его лба кудрявые волосы. Его лоб под пальцами горячий; он слишком долго пробыл на солнце.

– Тобин, так ты поможешь маме? Ты будешь моим умненьким мальчиком, моим особым помощником?

Удары прекращаются. Он поднимает голову, немного смущенно:

– Мама, это игра, как в прошлый раз? Та игра мне понравилась.

* * *

Эрика Сомер добирается до дома только к началу седьмого. Она толкает входную дверь и устало поднимается на свой этаж. Она не помнит, когда в последний раз чувствовала себя такой уставшей. Идя по коридору, заворачивает за угол и видит у своей квартиры букет цветов. Белые розы, штук двенадцать или больше, перемежающиеся стеблями голубого агапантуса. У нее на глаза наворачиваются слезы. Джайлс знает, как она любит эти цветы.

Сомер отпирает дверь и плечом распахивает ее, бросает сумку в прихожей и несет букет на кухню. Но не включает кран и не ищет вазу. Вместо этого тянется к ноутбуку.

* * *

Когда Эв приходит домой, никакие цветы ее не ждут. Только крикливый кот, вечно недовольный качеством обслуживания в этом заведении. Эв кормит его, потом включает чайник. Она пытается игнорировать мигающий огонек автоответчика: есть только один человек, который может звонить ей вот таким образом.

«Мисс Эверетт? Это Элейн Бейлис из «Мидоухолла». Вам не о чем беспокоиться – с вашим отцом все замечательно. Но мне все же нужно поговорить с вами. Возможно, вы перезвоните мне завтра утром?»

* * *

Гислингхэм все еще в отделе – по сути, он там единственный. Жена уже дважды звонила ему. Один раз, чтобы напомнить, что он обещал быть дома вовремя и почитать сказку Билли. Второй, час спустя, уже более раздраженно, чтобы сказать, что она убрала салат в холодильник. Надобности звонить и говорить об этом у нее не было – она все равно не ляжет спать, пока он не придет. Просто показывает: она дает ему поблажку на некоторое время, особенно после отпуска, но есть определенные пределы, и они не резиновые.

Однако он не может сказать ей, даже если б очень хотел, что не занят никакой работой. Для человека, совершенно не умеющего лгать, притворяться у него получается довольно хорошо. На самом же деле он ждет, когда последний член команды Галлахер доберется до дома.

У Саймона Фэрроу явно нет жены – или личной жизни, – потому что только в начале девятого он встает и берет свою куртку со спинки кресла. Гис ждет еще двадцать минут; какое-нибудь «ой, я тут кое-что забыл» – это самая опасная часть во всем предприятии. Гис уже принял решение: он поступает правильно и сделает все, но он не может допустить, чтобы его уволили; ему достаточно представить лицо Джанет, и волосы встают дыбом. Двадцать минут тянутся медленно, затем он встает и с нарочито беспечным видом идет в кабинет команды тяжких преступлений.

Они тут придерживаются политики чистых столов. Во всяком случае, в теории. Но люди ленивы, они делают себе поблажки. Зачем тревожиться, ведь на этот этаж не попасть без карточки-ключа сотрудника полиции долины Темзы…

Фэрроу выключил свой компьютер, но Гису на это плевать – ему нужно другое. Он быстро оглядывается и тянется за тем, ради чего пришел.

* * *

Опрос Тобина проводится на следующее утро в комнате для уязвимых свидетелей в Кидлингтоне. Это помещение обычно используется для жертв жестокого обращения. Бледно-голубые стены, темно-синий ковер; игрушки, шторы, манеж; коробка со специальными куклами, которые применяются для того, чтобы заставить детей говорить о частях тела и о том, что члены их семей делают с ними. При взгляде на все это Эв непроизвольно ежится. Она вместе с остальными членами команды находится в соседней комнате и наблюдает по видео.

Тобин Фишер забился в угол дивана, как можно дальше от двери. Колени он подтянул к груди и из-под челки смотрит на специально обученную женщину-офицера. Женщина уже минут пятнадцать болтает без умолка. Эв и раньше сталкивалась с ней и всегда была под впечатлением. Она выглядит заботливой и уютной, она не настолько эмоциональна, чтобы дети пугались и замолкали. Однако Тобин Фишер, вероятно, стал для нее тяжелым испытанием. Они уже обсудили «Историю игрушек»[60] и «Форнайт»[61], предметы, которые нравятся ему в школе, но все это время она по большей части говорит сама, а не с ним. Даже когда Тобин отвечает, он сначала очень долго думает, и нередко кажется, что он вообще промолчит. Складывается впечатление, будто мальчик ищет подвох в самом безобидном вопросе, будто его предупредили (и Эв не удивилась бы, если б это сделала его мать), что повсюду прячутся драконы. Кстати, о драконе…

– Тобин, у тебя действительно отличные рисунки, – говорит офицер, открывая раскраску и листая страницы. – Особенно мне нравится дракон.

Он хлопает глазами, ерзает.

– Должно быть, ты и раньше видел картинки с драконом, если так здорово его раскрасил.

Тобин пожимает и что-то бормочет насчет «Хоббита».

Женщина переворачивает раскраску и показывает ему картинку.

– Другая тетя, с которой ты разговаривал, Эрика, она сказала, что ты раскрашивал эту картинку в последнее время, правильно?

Он медленно кивает.

– Красный цвет – это фантастика. Очень страшно. Почему ты выбрал его?

Нет ответа.

– Ты раньше где-нибудь видел такого?

На этот раз снова кивок. Однако он все еще не смотрит на нее.

– Когда видел, Тобин? – мягко спрашивает она.

– У Калеба такой. На спине.

– Понятно. Помнишь, когда ты видел его?

Мальчик упирается лбом в колени. Его волосы падают вниз, и ей приходится наклониться, чтобы расслышать.

– Это было на кухне.

– В тот вечер, когда он сидел с тобой?

Он кивает:

– Я спустился вниз, чтобы попить.

– Понятно. И что ты увидел – ну, на кухне?

Ответа нет. Она протягивает к нему руку, но он отпихивает ее.

В соседней комнате все затаили дыхание. Это пятьдесят на пятьдесят – решит ли она давить на него, хотя он уже вот-вот…

Когда Тобин заговаривает, его голос звучит не громче шепота, и они даже на экране видят, что он плачет:

– Я больше не люблю Калеба. Он сделал маме больно. Я убью его. Я убью его большим мечом, как Георгий убил дракона.

* * *

– Ну, что у тебя?

Дэйв Кинг стоит позади Фэрроу и через его плечо смотрит в экран. Сгорая от нетерпения, он переступает с ноги на ногу.

Фэрроу оглядывается на него:

– Я по камерам на их парковке проверил, в какое время детектив-инспектор Фаули покинул тренажерный зал в Хедингтоне. В восемь сорок три. И на нем точно была белая футболка и темные шорты; он был одет так же, как видела свидетельница в Шривенхэм-Клоуз.

– Да, – говорит Кинг, – но он и не скрывал, что поехал туда, так что это ни к черту не годится. Его адвокат нас за это засмеет. Что еще?

– Мы также проверили путь от тренажерки до дома Смит, но там одни жилые дома – ни системы распознавания госномеров, ни камер видеонаблюдения, ничего.

– Проклятье… – начинает Кинг.

– Детектив-констебль Дженкинс проехал по этому маршруту, и это заняло у него двенадцать минут, что полностью соответствует тому времени, что назвал Фаули. Это уже кое-что.

– Ничего это не кое-что, черт побери, – говорит Кинг. – Все это шаг вперед, два шага назад.

– Я также проверяю систему распознавания госномеров по «Хонде» Клиландов…

Кинг выпрямляется:

– Кажется, я сказал, чтобы ты не заморачивался с этим дерьмом.

Фэрроу краснеет:

– Но нам же надо исключить его…

– Нет, – говорит Кинг, тоже краснея, – не надо. У нас нет никаких улик, связывающих этого придурка с преступлением, а улик, выдвигающих Фаули на первое место, навалом. – Он пристально смотрит на Фэрроу. – Если ты никак не можешь смириться с этим, я буду рад заняться твоим переводом…

– Нет, – поспешно говорит Фэрроу. – Нет. Нет надобности, босс. Я в игре. Я полностью в игре.

* * *

– И где они были, твоя мама и Калеб, когда он делал ей больно?

Мальчик садится прямо. Он шмыгает носом и вытирает глаза. Трудно понять, что именно так неожиданно изменилось, но то, что что-то изменилось, это точно.

– У мойки. Мама была у мойки, а Калеб был позади нее, толкал ее. Она выглядела смешно.

– Серьезно? А почему смешно?

Он пожимает плечами.

– Не знаю. Шаталась из стороны в сторону. Как будто спала.

– А Калеб был совсем без рубашки?

Тобин смотрит на нее, потом качает головой.

– Значит, она просто сползла с его плеча? И ты увидел татуировку?

Он кивает.

– А как же твоя мама? На ней была одежда?

Мальчик отводит взгляд:

– У нее платье было задрано. Как когда ходят в туалет.

– Тобин, мама видела тебя? – осторожно спрашивает офицер. – Она или Калеб знали, что ты там?

* * *

– Господи, – говорит Куинн, глядя в экран. – Как будто у нас и так мало сложностей…

У Эв озадаченный вид.

– Не понимаю, как восьмилетний мальчишка мог придумать эту историю. Единственное объяснение – он все видел.

– Ага, ясно, – говорит Бакстер, – у них был секс. Но откуда нам знать, был ли он по согласию…

– Ты серьезно? – говорит Сомер. – Разве может быть яснее?

Она бледна – настолько, что Эв удивлена тем, что она вышла на работу.

Гис оглядывает свою команду:

– Сомер права. Похоже, в ту ночь действительно было совершено преступление. Но жертва не Морган. А Фишер.

* * *

– Они не видели меня, – угрюмо говорит мальчик. – Я убежал.

– В свою комнату?

Он кивает.

– Она на верхнем этаже, да?

Еще один кивок.

Офицер просматривает что-то в своей папке.

– А вот комната мамы, как мне кажется, в другом месте. На этаж ниже?

На этот раз ответа нет.

– Ты, наверное, не слышал, как она легла спать?

Тобин смотрит в сторону и что-то бормочет. Она ласково просит его повторить, и в конечном итоге он повторяет:

– Я был под своей кроватью.

– Тобин, а что ты там делал?

Он опускает взгляд вниз; у него дрожат губы.

– Я прятался.

* * *

– Но если Морган изнасиловал ее, почему она не рассказывает об этом? – говорит Куинн. – Почему не обвиняет его? И вообще, почему не обвинила его в самом начале?

– Потому что она ничего не помнит, – тихо говорит Эв. – Потому что Морган опоил ее чем-то.

Асанти кивает:

– Классическое «дружеское изнасилование»: она уже навеселе, он усердно подливает ей… А шипучее вино – лучший друг хищника. Пузырьки прикрывают наркотик.

– В лаборатории ничего не нашли… – начинает Бакстер.

– Они и не смогли бы, – вмешивается Асанти. – Если это был ГХБ[62], то он усваивается настолько быстро, что его невозможно выявить при полном токсикологическом исследовании. Именно поэтому все эти ублюдки пользуются им.

Тишина.

– Стоит отметить, – наконец говорил Куинн, – что Морган тщательно вымыл бокалы из-под шампанского. Либо ему было что прятать, либо он готовится стать хорошей домохозяйкой.

Сомер бросает на него гневный взгляд, но он игнорирует ее.

Бакстер поворачивается к Эверетт:

– Эв, ты проходила тренинг по сексуальным преступлениям. Фишер поняла бы на следующее утро, что ее изнасиловали?

Эв глубоко вздыхает:

– Не обязательно. Многие жертвы не понимают. Особенно когда насильник использует презерватив или не оставляет следов. И если на следующее утро все выглядит как обычно.

– Как у Фишер: ее платье висело на спинке стула, а туфли были убраны на полку, – замечает Асанти.

– Верно. Именно так.

– Однако Тобин был напуган, – тихо говорит Сомер. – Настолько, что спрятался.

Бакстер складывает на груди руки:

– Но даже если ты права, что это нам дает? Мы всерьез собираемся заявиться в прокурорскую службу и сказать: «Между прочим, ребята, мы передумали. Теперь мы считаем, что это он изнасиловал ее, только вот опереться мы можем на слова немного странноватого восьмилетнего мальчика, не подкрепленные никакими доказательствами»? Поднимите руку, кто думает, что они это скушают.

Никто не двигается.

Он пожимает плечами:

– Вот видите… Они высмеют нас и погонят отсюда прочь.

Асанти хмурится:

– Хуже другое. У нас нет доказательств, что он изнасиловал ее, зато все, что у нас есть, указывает в противоположном направлении: что это она напала на него.

– Фишер тогда уже приняла душ, – начинает Эв, – так что это создало проблему для экспертизы…

– Нет, – быстро говорит он. – Я не об этом, я о Моргане. У него есть ее ДНК в паховой зоне, но нет на пенисе. Даже если он пользовался презервативом, осталось бы больше, чем мы нашли.

– Верно, – говорит Куинн. – Если б он изнасиловал ее, он был бы весь в ее ДНК.

– Да, – говорит Эв, – но разве у него не хватило бы мозгов найти тряпочку, а? Даже игроки в регби моются.

Куинн настроен скептически:

– И при этом сохранить ее ДНК на своих руках? Такое непросто.

Эв пожимает плечами:

– Резиновые перчатки?

Но Куинн все еще не убежден.

– Значит, он насилует ее, заморачивается с тем, чтобы она об этом не вспомнила, а потом привлекает к себе всеобщее внимание и устраивает себе кучу проблем, заявляя на нее? Ради чего все это?

– Думаю, ты прав, – говорит Гислингхэм. – Там есть что-то еще – то, чего мы не видим.

Сомер поднимает голову, на ее лице мрачное выражение.

– Может, мы просто задавали не те вопросы?

– Ладно, – медленно произносит Гис, – еще не все потеряно. Марина Фишер в соседнем кабинете.

* * *

Допрос Марины Фишер в комнате для уязвимых свидетелей в Кидлингтоне, Оксфорд

13 июля 2018 года, 12:15 дня

Присутствуют детектив-сержант К. Гислингхэм, детектив-констебль В. Эверетт, мисс Н. Кеннеди (адвокат)



КГ: Допрос начинается в 12:15. Сегодня пятница, 13 июля. Это третий допрос в связи с обвинением в сексуальном нападении, выдвинутым Калебом Морганом. Должен напомнить вам, что вы все еще под предостережением. Для протокола: Тобин, сын профессора Фишер, только что был опрошен офицером-специалистом полиции долины Темзы. Во время опроса Тобину задавались вопросы о вечере 6 июля. Он говорит, что видел вас, профессор Фишер, в кухне. С Калебом Морганом.

МФ: В каком смысле «видел нас»?

КГ: Судя по описанию, вы двое занимались сексом.

МФ: Но я же сказала вам…

КГ: Что вы не можете ничего вспомнить. Да, знаю. В общем, не исключено, что для этого есть причина. По тому, как все описывает Тобин, Морган, возможно, опоил вас каким-то препаратом, который обычно используется для «дружеского изнасилования». Этим можно объяснить, почему вы ничего не помните.

МФ: (Охает и отворачивается.)

КГ: Тобин также сказал, что подумал тогда, что Морган делает вам больно. Хотя, вероятно, ему так показалось, потому что он не понимал, что видит…

МФ (начинает всхлипывать): Как же я не сообразила… на следующее утро… надо было сразу догадаться…

НК (тихо, обращаясь к клиентке): Не обязательно. Особенно если он предохранялся.

КГ: Так что, на этом основании…

НК (перебивая): Умоляю, дайте ей минуту, чтобы прийти в себя.

(Молчание.)

ВЭ: Профессор Фишер, мы понимаем, как вам тяжело, но то, что сказал Тобин, – это может все изменить.

МФ (старается овладеть собой): Хорошо. (Пауза.) Хорошо.

НК: Вы уверены? Вы не обязаны прямо сейчас…

МФ: Нет… я хочу сейчас. Я хочу покончить с этим и увезти сына домой.

НК (обращаясь к офицерам): Итак, что конкретно сказал Тобин?

ВЭ: Он сказал, что профессор Фишер «шаталась из стороны в сторону», что она «как будто спала». Вот поэтому мы считаем, что на нее могли воздействовать каким-то наркотиком, подсыпав его в шампанское. (Обращается к Фишер.) Вы можете вспомнить, видели ли вы, как мистер Морган разливал вино?

МФ: Нет, он стоял спиной ко мне. В тот момент я ничего не заподозрила.

КГ: Ясно. Мы уже проверили бутылку и бокалы, но на них нет никаких следов. Не было ничего обнаружено и в токсикологической экспертизе, так что, как вы, без сомнения, понимаете, доказать ничего нельзя.

НК: Почему-то я не удивлена…

КГ: Теперь, зная, что рассказал ваш сын, вы можете вспомнить что-нибудь еще о том вечере? Возможно, нечто, что раньше казалось неактуальным?

МФ: Нет. Простите. Я уже рассказала вам все, что помнила.

ВЭ: Если Морган раньше не применял этот препарат, возможно, он не представлял, как долго будет длиться эффект, особенно после того, как вы плотно поужинали. Этим можно объяснить царапины – вероятно, он напал на вас до того, как препарат полностью подействовал, и вы стали защищаться. Вы точно не помните ничего такого?

МФ (опускает голову): Нет.

КГ: Если б выяснилось, что вам дали препарат такого рода, это, естественно, пролило бы совершенно иной свет на все выдвинутые против вас обвинения. Вам известно, зачем мистеру Моргану могло понадобиться выдвигать против вас обвинения?

НК: Разве это не очевидно? Он хотел скрыть собственное преступное поведение, поменявшись ролями с моей клиенткой.

КГ: Это одно объяснение. Могут быть и другие. Месть, например. Вы можете назвать какой-либо мотив?

МФ (в отчаянии): Нет, совсем ничего. Я всегда считала, что мы отлично ладим. Я изо всех сил старалась поддерживать его…

НК: Вы предлагаете выдвинуть обвинения против Моргана?

КГ: Предварительно мы должны сначала опросить его…

НК: Марину-то вы арестовали незамедлительно. Неудивительно, что у Тобина по ночам кошмары – он видел, как насилуют его мать…

* * *

– Ну и ну, он ничего не делает наполовину, да? Наверное, здорово иметь родителей, которые могу позволить себе вызвать целый взвод.

Гислингхэм и Куинн, вернувшись в Сент-Олдейт, наблюдают, как Калеба Моргана и его адвокатов запускают в допросную номер один. Мередит Мелия в ментолово-зеленом брючном костюме, Патрик Данн в своей фирменной белой рубашке с открытым воротом; должно быть, он покупает их пачками. Они прихватили с собой и носильщика, серьезного вида молодую женщину в очках; она тащит два маленьких чемоданчика на колесах и стопку папок.

– Наверное, в них кирпичи, чтобы напугать нас, – говорит Куинн, кивая на чемоданы.

Гислингхэм мрачно улыбается.

– Что ж, это работает. – Он расправляет плечи, затем поворачивается к Куинну. – Найди Эв, ладно? Давай-ка соберем собственный маленький взвод.

Куинн усмехается:

– Постараюсь найти для тебя и большую бляху шерифа.

* * *

В отличие от своих адвокатов, Калеб Морган не удосужился одеться подобающим образом. Эв не удивилась бы, если б такой стиль одежды ему посоветовали адвокаты: немного неряшливая футболка и шорты-карго не хуже неоновой вывески сигнализируют, что «наш клиент полностью расслаблен, весь процесс не вызывает у него беспокойства».

К тому моменту, когда все рассаживаются и выпивают по стакану воды, в комнате становится душно, и Эв завидует Калебу, что тот в футболке. Она чувствует, как под мышками скапливается пот.

Гислингхэм оглядывает всех и заговаривает только тогда, когда устанавливается полная тишина:

– Калеб Оуэн Морган, я арестовываю вас по подозрению в сексуальном нападении шестого июля две тысячи восемнадцатого года. Вы не обязаны ничего говорить, но вы нанесете вред своей защите, если при допросе не упомянете о том, на чем потом будете опираться в суде. Все сказанное вами может быть использовано в качестве доказательства.

У Моргана отвисает челюсть.

– Какого черта…

– Калеб, позвольте нам разобраться, – говорит Мелия, поворачиваясь к Гислингхэму. – Что происходит, черт побери? Наш клиент – жертва… ой, я забыла, мужчины не могут быть жертвами. Невероятно…

– А вот я хотел бы узнать, – говорит Данн, перебивая ее, – какие улики у вас есть, чтобы выдвигать подобные обвинения.

Гислингхэм твердо выдерживает его взгляд:

– У нас появился свидетель событий того вечера, и его показания опровергают то, что мы знали ранее.

Судя по виду, Морган не верит своим ушам:

– Что?

Мередит Мелия поднимает голову:

– Свидетель?

Гислингхэм выдерживает многозначительную паузу:

– Тобин Фишер.

Морган мотает головой:

– Нет. Не может быть. Он спал. Я проверял его всего за несколько минут до возвращения Марины.

– Может быть, но он сказал нам, что спускался вниз, чтобы попить воды.

Морган откидывается на спинку стула:

– Ну, я его не видел.

– Да. Так он нам и сказал.

Морган недовольно сводит брови:

– И что он сказал?

– Он сказал, что видел, как вы занимались сексом с его матерью.

Комнату затапливает гробовая тишина.

– Такого не было, – наконец говорит Морган. – Никогда. Не было.

– Ну, описание было очень подробным, – замечает Куинн.

– И что?

Куинн изгибает одну бровь:

– А как восьмилетний мальчик может описать процесс совокупления, если не видит его своими глазами? Кстати, он сказал, что вы овладели ею сзади. Вам так больше нравится?

Морган бросает на него дикий взгляд, затем поворачивается к Гислингхэму:

– Кто знает, сколько любовников было у Марины! Он мог видеть ее с одним из них.

Данн подается вперед:

– Мой клиент высказал очень обоснованный довод. Для протокола: я считаю последнее замечание вашего коллеги чрезвычайно оскорбительным.

– Поддерживаю, – говорит Мелия. – Как бы то ни было, ребенку всего восемь. Сомневаюсь, что все сказанное им может рассматриваться как надежное свидетельство.

– Верно, – говорит Гислингхэм, – он очень юн. Но у нас есть специально обученные офицеры с обширным опытом для опроса детей его возраста. Если до этого дойдет дело, уверен, прокурорская служба сочтет его показания полностью приемлемыми. Так что, хочу уточнить, позиция мистера Моргана…

Куинн хмыкает. Мелия сверлит его взглядом.

– Позиция мистера Моргана состоит в том, что никакого секса между ним и профессором Фишером не было?

– Да, – говорит Морган. – Не было.