Уолтер Мосли

Красная смерть

He было бы счастья, да несчастье помогло. Припев старого блюза
Глава 1

Подметать я всегда начинал с верхнего этажа. Дом на Магнолия-стрит, между Девяносто первой улицей и сквером, примерно в миле от Уаттса, трехэтажный, оштукатуренный, покрашенный в розовый цвет, – на двенадцать квартир. И на этот месяц все сданы. Я только-только смел пыль в аккуратную кучку, как услышал, что подъехал Мофасс в своем новом \"понтиаке\". Я был уверен, это он: у его машины барахлила коробка передач, и визг ее слышался за квартал. Хлопнула дверца, и Мофасс громко поприветствовал миссис Трухильо, постоянно торчавшую у окна на первом этаже. Лучшей охранной системы против воров и вообразить невозможно.

Мофасс обычно собирает квартплату с должников во второй четверг каждого месяца, поэтому я и затеял уборку сегодня. Меня беспокоили две затянувшиеся в тугой узел проблемы: деньги и закон. Мофасс был единственным из моих знакомых, способный просветить меня на сей счет.

Не я один услышал, как подъехал \"понтиак\".

Щелкнула дверная ручка, и в приоткрывшейся двери одной из квартир показалось бледное, печальное, с желтоватыми глазами и блеклыми губами лицо Поинсеттиа Джексон, высокой молодой женщины.

– Привет, Изи, – грустно произнесла она. Голос ее был высок от природы, но чтобы разжалобить меня, она почти пищала.

Меня замутило. Сквозь открытую дверь в коридор, который я только вымел, просачивалось зловоние курений из ее молельни.

Я поздоровался и тут же отвернулся, будто собранный мусор нуждался в особом наблюдении.

– Я слышала, приехал Мофасс. А ты?..

– У меня свои дела.

Она распахнула дверь и оперлась о косяк изможденным телом.

– Мне нужно с ним поговорить, Изи. Знаешь, я так слаба, сил нет спуститься по лестнице. Может быть, ты попросишь его зайти ко мне?

– Он собирает плату с должников, Поинсеттиа. Если ты не заплатила ему, сиди себе и жди. Он скоро сам явится, чтобы поговорить с тобой.

– Но у меня нет денег.

– Вот и скажи ему это. – Мне хотелось поставить на этом точку и приняться за уборку на втором этаже.

– А ты не мог бы поговорить с ним, Изи? Объяснить, что я больна.

– Да знает он, что ты больна, Поинсеттиа. Достаточно взглянуть на тебя.

– Может быть, ты все-таки замолвишь за меня словечко, Изи?

Она улыбнулась мне. Еще совсем недавно эта улыбка сводила мужчин с ума. Но прекрасная кожа Поинсеттии увяла, и от нее несло тленом, как от старухи, несмотря на благовония и духи. Хотелось сбежать подальше, и как можно скорее.

– Конечно, я попрошу его. Но ты же знаешь, что он не состоит у меня в подчинении. Как раз наоборот.

– Спустись к нему сейчас, Изи, – взмолилась она. – Попроси отсрочки на месяц или два.

Она не платила ни цента вот уже четыре месяца, но мне как-то неловко было напоминать ей об этом.

– Лучше я поговорю с ним потом. Да он взбесится, если я вдруг остановлю его на лестнице.

– Нет, ступай к нему сейчас, пожалуйста. Я слышу, он уже направляется сюда. – Она судорожно вцепилась в ворот своего халата.

Я тоже слышал. Три мощных удара в дверь, затем громкое: \"Рента!\"

– Хорошо, я спущусь к нему, – согласился я, взглянув на мертвенно-бледные пальцы ее ног.

Я смел пыль в совок с длинной ручкой и стал спускаться на второй этаж, подметая по пути ступеньку за ступенькой, и только начал сгребать мусор в кучу, как появился Мофасс.

Наклонившись вперед, он хватался правой рукой за перила и подтягивался вверх по ступенькам, сопя и хрипя, как старый бульдог.

Мофасс и впрямь был похож на старого бульдога в своей коричневой тройке. Он был толст, но крепко сложен, с покатыми плечами и мощными руками. Кожа – темно-коричневая, но словно подсвеченная изнутри. Зажатая в зубах или промеж сильных пальцев, у него вечно торчала сигара.

– Мистер Роулинз, – обратился ко мне Мофасс. Он не упускал случая подчеркнуть свое уважительное отношение к любому человеку, с которым ему случалось разговаривать. Несмотря на то что я числился у него всего лишь уборщиком, он неизменно величал меня \"мистер\".

– Мофасс... – обратился в свою очередь к нему я. Он требовал, чтобы все обращались к нему только так – по имени. – Хотелось бы кое-что обсудить с вами после того, как я закончу уборку. Может, мы где-нибудь пообедаем вместе?

– Ничего не имею против, – сказал Мофасс, прикусил свою сигару и, ухватившись за перила, ведущие на третий этаж, принялся втаскивать себя наверх.

А я вернулся к уборке и своим тревожным мыслям.

На каждом этаже дома на Магнолия-стрит в конце холла было большое окно, глядевшее навстречу восходящему солнцу. Я обожал это место. Утреннее солнце согревало холодные бетонные стены здания и заполняло светом начало моего дня. Я приходил сюда независимо от того, была работа или нет. Обычно миссис Трухильо останавливала меня у дверей и осведомлялась: \"Что-нибудь не в порядке с водопроводом, мистер Роулинз?\" И я сочинял, будто Мофасс велел осмотреть крышу или что Лили Браун видела мышку несколько недель назад и нужно проверить мышеловки. Безотказнее всего действовало упоминание о грызунах или насекомых. Миссис Трухильо была женщина чувствительная и не могла даже допустить саму мысль о том, что эти твари будут копошиться у нее под ногами.

По утрам жильцы со второго этажа отправлялись на службу и меня никто не беспокоил. Я поднимался наверх и стоял себе у окна, глядя на улицу, когда час, а когда и дольше, следя за движением автомобилей и облаков. В те дни на улицах Лос-Анджелеса царила какая-то умиротворяющая атмосфера.

Но, похоже, этой идиллии пришел конец. Письмо из влиятельного правительственного учреждения оборвало мою безмятежную жизнь.

Все думали, что я обычный подсобный рабочий, а Мофасс собирает ренту для какой-то белой леди, живущей в центре города. На самом же деле мне принадлежали три дома. Дом на Магнолия-стрит – самый большой из них. Кроме того, у меня был маленький домик на Сто шестнадцатой улице, где я жил. Я сам присматривал за состоянием моих владений. И это мне нравилось, потому что наемные работники всегда отлынивают от работы и заламывают большую плату.

Я не только был домовладельцем, но и выполнял определенного рода поручения и, в свою очередь, мог надеяться, что мне отплатят добром за добро. Это был чисто деревенский способ делать бизнес. В то время почти каждый мой сосед был выходцем из сельской местности Южного Техаса или Луизианы.

Люди приходили ко мне, если у них случались крупные неприятности, а обращаться в полицию было не с руки.

Я находил сбежавших мужей, узнавал, кто вломился в магазин, помогал отыскать украденные деньги или незаконно зарегистрированную машину, отваживал от слишком бесшабашной компании чью-то дочь или наставлял сына, сбившегося с пути истинного, разрешал споры, грозящие привести к кровопролитию. Среди бедняков я слыл справедливым и твердым в своих убеждениях человеком. А если вспомнить, что в те времена девяносто девять процентов чернокожих были бедняками, то не придется сомневаться: слава моя росла не по дням, а по часам.

Я не состоял ни у кого на службе, и, хотя рента никогда не была стабильной, на еду и выпивку мне хватало.

* * *

– Что значит не сегодня? – прервал мои мысли зычный голос Мофасса, перемежаемый истерическими всхлипываниями Поинсеттии. – Слезами не заплатишь за квартиру, мисс Джексон!

– У меня нет денег! Нет денег, и вы знаете почему!

– Да, знаю, что нет денег, именно потому-то я и здесь. Пришел сказать неплательщикам: благотворительная компания прогорела.

– Я не могу заплатить вам, Мофасс. У меня ничего нет, я больна.

– Поймите меня. – Он чуть понизил голос. – Это моя работа. И заработок зависит от ренты, которую я собираю для миссис Дейвенпорт. Я приношу ей пачку денег, она их пересчитывает, а потом выделяет мою скромную долю. Если я приношу ей больше, я и получаю больше, а если меньше, то...

Мофасс не закончил фразу, потому что Поинсеттиа разрыдалась.

– Прекратите! – закричал Мофасс. – Дайте мне уйти!

– Но вы же обещали!

– Ничего я не обещал! Пропустите меня! – Он начал спускаться по ступенькам. – Я зайду в субботу, и если не получу денег, вам лучше исчезнуть! – прокричал он снизу.

– Иди к дьяволу! – в ответ завизжала Поинсеттиа. – Ты вонючий подонок! Я натравлю Вилли на твою черную задницу. Он все знает!

Мофасс, держась за перила, спустился вниз. Он невозмутимо шествовал среди проклятий и воплей. Интересно, слышал ли он их вообще?

– Негодяй! – прокричала Поинсеттиа.

– Вы готовы, мистер Роулинз? – спросил он меня.

– У меня остался первый этаж.

– Поганый сукин сын! – снова донеслось сверху.

– Я подожду вас в машине. Не спешите. – Мофасс взмахнул в воздухе своей сигарой, оставив мирный след голубого дыма.

Едва парадная дверь на первом этаже закрылась, Поинсеттиа перестала вопить и захлопнула свою дверь. Вновь воцарилась тишина. Солнце согревало бетонные этажи, жизнь была прекрасна, как всегда.

Но не для нас. Похоже, Поинсеттиа вот-вот окажется на улице, а мне придется любоваться утренним солнышком из-за тюремной решетки.

Глава 2

– Ваша машина здесь? – спросил Мофасс, когда я уселся рядом.

– Нет, я приехал на автобусе. – Убираться я всегда приезжал на автобусе, потому что мой \"форд\" был слишком шикарен для подсобного рабочего. – Ну, и куда бы нам заглянуть?

– Ведь это вы хотели поговорить со мной, мистер Роулинз.

– Что правда, то правда. Поехали-ка в мексиканский ресторан.

Он лихо развернул машину посредине улицы, и мы отправились в заведение Ребозо.

Мофасс хмурился и сосредоточенно сосал длинную черную сигару, а я смотрел в окно на Центральную авеню. Мелькали винные лавки, магазинчики одежды и даже ателье по ремонту телевизоров. На углу Центральной авеню и Девяносто девятой улицы группой сидели южане. Они оживленно болтали, ожидая, не подвернется ли какая-нибудь работенка. Такой уж у них был обычай: усаживаться где попало, пить вино из коричневых бумажных стаканчиков и играть в кости в ожидании, не понадобятся ли кому-нибудь их услуги. Иногда им везло, и они получали работу за два доллара. Тогда их дети могли рассчитывать на кусок мяса к ужину.

Наконец Мофасс привез меня в свой излюбленный мексиканский ресторан. Здесь подавали ломтики авокадо в соусе чили и наперченные кусочки мяса, завернутые в маисовые лепешки.

За все время пути мы не обмолвились ни словом. Остановившись у входа в ресторан, Мофасс вышел из машины и запер дверцу на ключ, а потом сделал то же самое с моей стороны. Он всегда сам запирал обе дверцы. Мофасс не доверял даже собственной матери. Пожалуй, именно поэтому из него получился отличный агент по недвижимости.

Мофасс устраивал меня тем, что приехал из Нового Орлеана, и, хотя мы говорили на одном языке, он не был близок с моими друзьями из Хьюстона, Галвестона и Лейк-Чарлза в Луизиане. А значит, я со своей тайной финансовой деятельностью был застрахован от каких-либо разоблачений.

Ресторан Ребозо представлял собой темную комнату с маленькой стойкой в глубине и с тремя отдельными кабинками по обеим сторонам. Возле стойки притулился автоматический проигрыватель, подсвеченный красным неоном, беспрерывно исторгавший рокот труб, вздохи аккордеонов и треньканье гитар. Если случалось, автомат молчал, Мофасс, входя, обязательно засовывал в него несколько монет и нажимал кнопки.

В первый раз я спросил его:

– Вам нравится такая музыка?

– Я ее не слышу. Просто приятно, когда вокруг легкий шум. Можно поговорить, не опасаясь посторонних ушей. – И он подмигнул, напомнив мне при этом сонную ящерицу-ядозуба.

Мофасс и я пристально смотрели друг на друга через стол. Между пальцами его левой руки, покоящейся на столе, торчала, как черная Пизанская башня, длинная сигара. Правую руку украшало золотое кольцо с ониксом, в центре которого сверкал крошечный бриллиантик.

Ох, как мне не хотелось обсуждать с Мофассом личные дела. Он собирал для меня квартирную плату, получал девять процентов и пятнадцать долларов за каждое выселение. На этом наши взаимоотношения заканчивались. И все же Мофасс был единственным человеком, с которым я мог посоветоваться.

– Сегодня получил письмо, – сказал я наконец.

Он взглянул на меня, терпеливо ожидая, что будет дальше, но я не мог продолжать. Я все еще был не готов. Мне казалось, что стоит упомянуть вслух о дурных новостях, как они сразу же станут реальностью.

– Что вы собираетесь делать с Поинсеттией? – спросил я для начала.

– Это вы о чем?

– Я говорю о квартирной плате.

Росс Макдональд

– Дам ей под задницу, если не заплатит.

Спящая красавица

– Вы же знаете, она серьезно больна. После автомобильной катастрофы совсем зачахла.

– Я, что ли, должен платить за нее?

Глава 1

– Я готов платить за нее, Мофасс.

Я возвращался домой из Мацатлана в среду, дневным рейсом. Подлетая к Лос-Анджелесу, самолет авиакомпании «Мексикана», снизил высоту и пошел над самым океаном. Тогда-то я и увидел впервые пятно.

– Вот что, мистер Роулинз. Я собираю квартирную плату, и до тех пор, пока не вручу ее вам, она принадлежит мне. Если эта девушка проболтается другим жильцам, что я не беру с нее денег, те сразу же этим воспользуются.

Оно раскинулось на голубой глади недалеко от Пасифик-Пойнта бесформенной массой, которая тянулась на много миль в длину и ширину. С его наветренной стороны виднелась нефтяная вышка. Она очень напоминала стальную рукоятку кинжала, который кто-то вонзил в тело нашей Земли, отчего из нее хлынула черная кровь.

– Она нездорова.

По проходу прошел бортпроводник, проверяя, пристегнули мы ремни или нет. Я спросил его, что случилось с океаном. Он пожал плечами и развел руками — типичный мексиканский жест, означающий упрек беспечности Anglos[1].

– У нее есть мать, сестра и этот парень Вилли, о котором она постоянно твердит. Пусть они за нее и заплатят. Мы занимаемся бизнесом, мистер Роулинз. Бизнес – жесткая вещь. Тверже алмаза.

— Пятно появилось в понедельник. — Он перегнулся через меня и глянул в иллюминатор. — Сегодня оно больше, чем вчера. Пристегните ремень, сеньор. Мы садимся через пять минут.

– А если никто не станет за нее платить?

В международном аэропорту я купил газету. Вице-президент нефтяной компании, которой и принадлежала вышка, человек по имени Джек Леннокс, уверял, что с выбросом разберутся в течение суток. Судя по фотографии, Леннокс был хорош собой, но, к сожалению, нет таких фотографий, которые бы помогали понять, говорит изображенный на них человек правду или нет.

– Да вы через полгода забудете ее имя, мистер Роулинз. Будто и не было ее вовсе на свете.

Пасифик-Пойнт был одним из моих любимых мест на побережье. Пока я шел к стоянке, мысль об угрозе городским пляжам сама превратилась в пятно, повисшее в углу моего сознания.

Я не успел что-либо ответить, как к нам подошла юная мексиканка с густыми черными волосами и такими темными глазами, что, казалось, у них нет белков.

Вместо того, чтобы поехать к себе домой в Западный Лос-Анджелес, я повернул на юг к Пасифик-Пойнту. Когда я туда приехал, уже наступал закат. Сверху, с холма, возвышавшегося над гаванью, я видел, как по воде расползалась чернота, словно раньше времени наступавшая ночь.

Она недоуменно взглянула на Мофасса, и я понял: девушка не говорит по-английски.

Пятно было примерно в тысяче ярдов от берега, за темно-коричневыми скалами, образовывавшими естественную преграду. Там уже сновали катера, обрабатывая край пятна химикатами. Никаких других лодок и кораблей в море не было. Выход из гавани перекрывало белое пенопластовое заграждение, а над ним летали чайки, тоже выглядевшие пенопластовыми.

Он выставил два жирных пальца и сказал: \"Пиво, чили, буррито\", тщательно артикулируя каждый звук, чтобы она могла читать по движению его губ.

Я спустился к городскому пляжу и пошел по берегу к песчаному мысу. Несколько человек, в основном женщины и девочки, стояли у самой воды, вглядываясь в открытое море. У них был такой вид, словно они ждали конца света, или же конец света настал и они навеки оцепенели.

Девушка улыбнулась и исчезла.

Волны лениво разбивались о берег. В прибое барахталась черная птица с острым клювом. У нее были черно-оранжевые глаза, которые, казалось, горели гневом. Птица была так перепачкана нефтью, что я не сразу узнал в ней поганку.

Я вынул из нагрудного кармана письмо и протянул его Мофассу.

– Хотелось бы знать ваше мнение, – сказал я, пытаясь изобразить доверие, которого не ощущал.

Женщина в белой рубашке и брюках вошла в воду по колено и вытащила птицу. Она держала руку с птицей на отлете, чтобы та не клюнула ее. Когда она прошла мимо меня, я заметил, что она хороша собой, а в ее темных глазах тлел тот же гнев, что и у птицы. Ее узкие ступни оставляли на мокром песке изящные отпечатки.

Следя за непроницаемым лицом Мофасса, я припоминал, что было в этом письме.

Я спросил ее, что она собирается делать с птицей.

\"Реджинальд Арнольд Лоуренс,

— Возьму домой и попробую отмыть.

инспектор налоговой инспекции.

— Боюсь, что она вряд ли выживет.

14 июля 1953 года.

— Она, может, и нет, зато выживу я.

Мистеру Изекиелю Роулинзу.

Она пошла по берегу, стараясь держать черную бьющуюся птицу подальше от белой рубашки. Я двинулся по ее элегантным следам. Она быстро обнаружила преследование и обернулась.

Сэр, нам стало известно, что за период с августа 1945 года по сентябрь 1952 года вы стали владельцем по меньшей мере трех жилых помещений.

— Что вам угодно?

Нами проверены ваши налоговые платежи начиная с 1945 года, и, судя по ним, у вас не было сколько-нибудь значительных доходов. А значит, у вас не было и легальных возможностей для приобретения домов.

— Я хотел бы извиниться. Зря я все это наговорил.

В связи с начатым нами расследованием по вышеизложенному факту вам надлежит явиться в налоговую инспекцию в течение семи дней после получения настоящего письма. Прошу иметь при себе налоговые квитанции за означенный период и подробный отчет о доходах\".

— Ничего, — сказала она. — Действительно, очень многие из них погибают, искупавшись в нефти. Но мне удалось спасти несколько птиц, когда был нефтяной выброс в Санта-Барбаре.

* * *

— Вы, похоже, специалист по птицам.

При одной мысли о письме, у меня снова возникло чувство, будто кишечник мой наполняется ледяной водой. Солнечное тепло, которое я вобрал в себя в холле, бесследно исчезло.

— Пришлось сделаться — для самозащиты. Моя семья занимается нефтяным бизнесом.

– Они попали в самую точку, мистер Роулинз, – сказал Мофасс, кладя письмо на стол.

Опустив глаза, я увидел стоящую передо мной кружку пива. Ничего себе, подумал я, даже не заметил, когда официантка принесла ее.

Она кивнула головой в сторону вышки. Затем повернулась и молча зашагала дальше. Я стоял и смотрел, как она идет по берегу и прижимает несчастную птицу к себе, словно больного ребенка.

– Ну что ж, если они смогут доказать, что вы утаили доходы, – неприятностей не оберетесь, – сказал Мофасс.

Я двинулся в том же направлении и дошел до причала, служившего южной границей гавани. Один из катеров открыл заграждение, чтобы впустить в гавань остальных. Они как раз подходили к причалу и швартовались.

– Чепуха! Я просто внесу недоимки, и делу конец.

Ветер переменился, и я почувствовал запах нефти. Пахло распадом, который пребудет с нами во веки вечные. На причале был ресторанчик с неоновой вывеской, которая гласила: «Морская кухня Бланш». Мне хотелось есть, и я вошел. У дальней стороны ресторана причал был загроможден тарой из-под химикатов, какими-то механизмами, оборудованием для вышки. Из причаливших катеров выгружались люди.

Мофасс решительно покачал головой, и у меня душа ушла в пятки.

Я подошел к пожилому краснолицему рабочему в красной каске и спросил, как обстоят дела.

– Видите ли, мистер Роулинз, власти требуют, чтобы вы представили им достоверную информацию. В противном случае они отправят вас прямехонько в федеральную тюрьму. И знаете, судья, недолго думая, назовет какую-нибудь круглую цифру – пятерку или десятку.

— Нам велено об этом помалкивать. Компания сама растолкует, что к чему.

– Но ведь мое имя не значится даже в документах. Я создал так называемую фиктивную компанию. Джон Маккензи помог мне в этом. Официально эти здания принадлежат некоему Джейсону Вейлу.

— Компания Леннокса?

Мофасс скривил рот и сказал:

— Вроде бы так.

– Налоговая инспекция в одну минуту установит, что эта компания фиктивна.

В наш разговор вмешался дюжий тип, державшийся как начальник. Его одежда была перепачкана нефтью. Нефть стекала и с его сапог с высокими каблуками.

– Тогда я просто скажу им, что знать ничего не знаю.

— Вы представляете средства массовой информации?

– Да бросьте вы. – Мофасс откинулся на спинку стула и погрозил мне сигарой. – Незнание закона не может служить оправданием. Их это не заботит. Представьте себе: вы застали какого-то малого с вашей девушкой и сгоряча ухлопали его. Станете говорить, будто не знали, что убийство – преступление? Так или иначе, если вы пуститесь во все тяжкие, стараясь скрыть свои доходы, они смогут обвинить вас еще и в попытке обвести их вокруг пальца.

— Нет, сам себя.

– Ведь речь идет не об убийстве. В моем деле все вполне поправимо, так почему же не дать мне возможность возместить недоплату.

— Местный? — спросил он, подозрительно меня оглядывая.

– Не думайте, что вам удастся таким путем выйти сухим из воды, мистер Роулинз. Если они обнаружат какие-то ваши доходы и решат, что вы о них не заявили, то... – Мофасс многозначительно покачал головой.

— Из Лос-Анджелеса.

— Вам здесь нечего делать.

Девушка вернулась с двумя огромными белыми блюдами. На каждом из них лежала свернутая в трубочку маисовая лепешка, груда желтого риса и добрая порция чили. С обоих концов из лепешки выглядывало волокнистое темно-красное мясо, напоминающее дохлых личинок. А в жирном соусе чили виднелись желтовато-зеленые ломтики авокадо и кусочки свинины.

Он толкнул меня своим брюхом. Окружившие нас люди внезапно замолчали. Усталые и сердитые, они были готовы выместить свои чувства на первом встречном.

Из автомата доносился трезвон сотни гитар. Я прижал ладонь к губам, боясь, как бы меня не стошнило.

Я побрел назад, к ресторану. Возле угла стоял человек, похожий на рыбака. В шерстяной шапочке, волосатый и с молодыми глазами.

– Что же мне делать? – спросил я. – Как вы думаете, может, мне нанять адвоката?

— Не связывайтесь с ними, — сказал он.

– Чем меньше людей знают об этом, тем лучше, – зашептал Мофасс, наклоняясь ко мне. – Мне лично все равно, откуда вы взяли деньги на покупку этих домов, мистер Роулинз, и я не считаю, что кто-то еще должен об этом знать. Найдите каких-нибудь близких родственников, кого-то из своих друзей, кому доверяете.

— Да я и не собирался...

– Для чего? – Я тоже наклонился к нему через стол. От запаха еды меня мутило.

— Половина из Техаса. Из внутренних районов. Вода их раздражает, потому что ее нельзя продать по два-три доллара за баррель. Им наплевать на все, кроме нефти, которую они сейчас теряют. По ним, так пусть пропадут пропадом и рыбы с птицами, и люди, что живут в этом городе.

– Не будьте слишком уверены, – сказал Мофасс, постукивая ногтями по конверту с письмом, – что у него нет доказательств. Сейчас он расследует, приглядывается. Отпишите свою собственность родственникам, причем оформите документы задним числом. Потом пойдете к нему и докажете: собственность не ваша.

— Утечка не перекрыта?

– Как это оформить задним числом?

– Нотариусы делают такие вещи. Разумеется, не бесплатно.

— Ну конечно, нет. Они подумали, что им удалось ее перекрыть еще в понедельник, когда стряслась авария. Тогда там все бурлило, в воздух футов на сто взлетала грязь, газы. Они опустили в скважину трос и сверху подложили балласт. Думали, что дыра заделана. Но там оказались еще дыры. Нефть, газы, грязь — все опять стало подниматься.

– Но, допустим, у меня есть сестра или кто-нибудь еще. Разве власти не наведут о них справки? Вы же знаете, мои родственники и знакомые – бедняки.

— Вы говорите как очевидец.

Мофасс затянулся, а потом отправил в рот солидную порцию чили.

Молодой человек заморгал и кивнул головой.

— Так оно и было. Я возил туда на своей моторке человека из местной газеты — Уилбура Кокса. Как раз тогда они эвакуировали обслуживающий персонал вышки. Уж больно велика была опасность пожара.

– Да, – промычал он с набитым ртом. – Вам следует найти человека, имеющего приличный доход, тогда чиновники из налоговой инспекции, возможно, поверят, что он мог приобрести эту собственность.

— Были жертвы?

— Нет, сэр. Единственное утешение. — Он прищуренно уставился на меня сквозь спутанные, падающие на глаза волосы. — А вы тоже репортер?

Я промолчал. Боже, все, чего я добился, летит коту под хвост из-за одного письма!

— Нет, я просто интересуюсь. А что, по-вашему, привело к аварии?

Я так надеялся, что Мофасс успокоит меня, мол, все в порядке, стоит лишь заплатить небольшой штраф, и они оставят меня в покое. Теперь-то я знал: все совсем не так.

Он ткнул пальцем сначала в небо, потом в землю.

Пять лет тому назад богатый белый человек нанял меня отыскать женщину. Я нашел ее. Но это было совсем не так просто, как казалось, и погибло много людей. Мой друг Крыса помог мне, и мы выпутались из этой истории, заработав по десять тысяч долларов. Деньги – краденые, но их никто не искал, и я убедил себя, что мне ничто не угрожает.

— Разное говорят. Кто-то винит конструкцию вышки. Но все дело в подземной части. Там все полетело к черту. Им вообще не следовало бурить здесь.

Я забыл одну непреложную истину: бедняк никогда не может чувствовать себя в безопасности.

Мимо потянулись нефтяники, напоминая остатки разбитой армии. Рыбак иронически отсалютовал им, сверкнул белозубой улыбкой сквозь бороду. Они посмотрели на него с сожалением, как на безумца, который не понимает, насколько все серьезно.

Большие деньги я получил впервые, когда Крыса у меня на глазах убил человека. Он стрелял в него дважды. Для бедняги соблазн завладеть этими деньгами был слишком велик. Это стоило ему жизни, а сейчас я, пожалуй, окажусь из-за них в тюрьме.

Я вошел в ресторан. В баре раздавались голоса — громкие и малоприветливые, — но обеденный зал был почти пуст. Он был отделан в морском стиле — вместо окон были иллюминаторы. У кассы стояли двое, собираясь расплатиться.

– Так что вы собираетесь делать, мистер Роулинз? – спросил наконец Мофасс.

Странная парочка. Один был молод, другой стар и еле стоял на ногах. Но они не производили впечатление отца и сына. Казалось, они вообще из разных миров.

– Умереть.

– Как вы сказали?

Старик был почти совсем лыс, голова в багровых шрамах, которые сбегали по щекам страшными складками. На нем был старый серый твидовый костюм, похоже, сшитый на заказ. Но его тщедушное тело тонуло в нем. Либо костюм был сшит на кого-то другого, либо на старика, но когда он еще был моложе и массивней. Он двигался, как человек, заблудившийся во времени и пространстве.

– Только это мне и остается.

На молодом человеке были джинсы «Левис» и черный свитер-водолазка, лишь подчеркивающий ширину его плеч. Из-за них его голова казалось крошечной. Он заметил, что я смотрю на него, и, в свою очередь, посмотрел на меня. Так смотрят на мир неудачники.

– А как насчет письма?

Грузная блондинка в оранжевом платье взяла деньги и нажала клавиши кассового аппарата. Молодой человек забрал сдачу. Человек в сером костюме взял его под руку, как инвалид или слепой санитара. Блондинка отворила им дверь и, явно отвечая на какой-то вопрос, показала рукой на юг. Когда она принесла мне меню, я спросил, кто были ее посетители.

– Как вы думаете, Мофасс, что я должен делать?

Он затянулся и подобрал лепешкой остатки чили.

— Первый раз вижу. Наверное, туристы. Они не знают, где что в Пойнте. В последние дни у нас тут много зевак. — Она подозрительно на меня взглянула. — Вы ведь тоже не из местных. Вы, случайно, не приехали сюда чинить вышку?

— Нет, я еще один турист.

– Не знаю, мистер Роулинз. Насколько я понимаю, у них пока нет никаких доказательств. Я согласился бы солгать ради вас. Но вы же знаете, если они затребуют мой гроссбух, я вынужден буду его представить.

— Что ж, вы правильно выбрали место. — Она по-хозяйски оглядела ресторан. — Меня зовут Бланш, если вам это интересно. Что-нибудь выпить? Я всегда подаю двойные порции. В этом секрет успеха.

– Ну и как же быть?

Я заказал «бурбон» со льдом. Затем я совершил роковую ошибку, попросив рыбы. От нее воняло нефтью. Не доев, я ушел.

– Ступайте к ним и лгите, мистер Роулинз. Не признавайтесь, что будто чем-то владеете. Вы рабочий человек, и кто-то, мол, оклеветал вас. И послушайте, что они вам скажут. Они наверняка ничего не знают о вашем банке или кредиторе.

– Ну хорошо. Мне нужно все это как-то переварить.

Глава 2

Глядя на меня, Мофасс о чем-то думал. Может быть, о том, останется ли он при новом домовладельце.

Было время прилива, и я опасался, что с ним принесет нефть. К завтрашнему дню она уже выплеснется на сушу. Я решил напоследок еще раз пройтись по берегу. Я двинулся в том же направлении, что и женщина с птицей.

Закат пылал на небе и проливался в море. Небо меняло окраску словно хамелеон и наконец стало темно-серым. Мне казалось, что я в огромной пещере, где пылают потаенные костры.

Береговая линия делала крутой изгиб, за которым выступали скалы. Запоздалые серфисты покачивались на воде в ожидании последней большой волны.

Глава 3

Я прошел по берегу еще с полмили. Берег делался все уже и уже, с одной стороны бился прибой, с другой подступали скалы. В этом месте они были высотой в пятьдесят-шестьдесят футов. То здесь то там в них были проделаны крутые тропинки или шаткие лестничные марши, что вели к домам, расположенным наверху.

Мофасс предложил подвезти меня. Но ресторан неподалеку от моего дома, и я предпочел пройтись пешком. Мне было о чем подумать.

Я сказал себе, что прилив мне нипочем. Но ночь опускалась, а волны поднимались ей навстречу. Впереди, примерно в сотне шагов, проход загораживали валуны. Я решил дойти до них и повернуть назад. Это местечко действовало мне на нервы. В сумерках валуны и скалы выглядели как последний ландшафт, который ты видишь перед смертью.

Я медленно шел по Центральной авеню. В полдень здесь мало пешеходов – все на работе. Вообще-то на улицах Лос-Анджелеса и всегда не слишком людно. Большинство его обитателей даже в магазин за углом отправляются на машине.

Высоко в камнях я заметил что-то белеющее. Приблизившись, я увидел, что это женщина. Сквозь шум прибоя было слышно, что она плачет. Она быстро отвернулась, но я успел ее узнать.

Я подошел, она застыла, как бы прикидываясь случайно попавшим в расселину предметом.

Бродя в одиночестве, я вскоре понял: думать мне, в сущности, не о чем. Когда Дядюшке Сэму было угодно послать меня на войну с немцами, я безропотно повиновался. И если он теперь отправит меня в тюрьму, значит, так тому и быть. В сороковых и пятидесятых годах мы повиновались закону, насколько это возможно для бедняков, потому что закон оберегал нас от врагов. Тогда нам казалось, мы знаем своих врагов. Врагом был белый человек, говорящий на другом языке и желающий лишить нас свободы. Во время войны это были Гитлер и нацисты, потом товарищ Сталин и коммунисты, а еще позже на смену им пришли Мао Цзэдун и китайцы. Все это были люди со зловещими замыслами против свободного мира.

— Что случилось?

Мое мрачное настроение улетучилось, когда я дошел до Сто шестнадцатой улицы. Здесь у меня был домик, маленький, зато с большим газоном перед ним. В последние годы я пристрастился к садовничеству. У изгороди посадил красноднев и шиповник, а на больших квадратных грядках в центре дворика выращивал клубнику и картофель. Веранду огораживала деревянная решетка, увитая цветущей пассифлорой.

Она перестала плакать, издав такой звук, словно разом проглотила все слезы.

Но больше всего я любил свое дерево авокадо сорока футов высотой. Под его густой темной короной всегда было прохладно. Вокруг его ствола я соорудил чугунную скамейку. Когда мне бывало по-настоящему плохо, я садился на нее и наблюдал, как в траве птицы охотятся на насекомых.

— Ничего не случилось, — проговорила она, глядя в сторону.

Подходя к изгороди, я уже почти забыл про письмо из налоговой инспекции. Да ничего они не знают обо мне. Неоткуда им знать! Они ничего не обнаружат.

— Птица умерла?

И тут я увидел мальчишку.

— Да, умерла, — голос ее звенел как струна. — Вы удовлетворены?

Он исполнял дикий танец на моих картофельных грядках. Размахивая руками, закинув голову назад, исторгая какие-то странные звуки. Время от времени он топтал землю ногами, потом наклонялся и выдергивал ботву с завязями будущих картофелин.

— Меня не так легко удовлетворить. Вам не кажется, что здесь сидеть опасно?

Когда ворота скрипнули и мальчишка наконец заметил меня, глаза у него расширились от испуга, и он стал судорожно оглядываться по сторонам, ища пути к бегству. Убедившись, что улизнуть ему не удастся, он изобразил невинную улыбку и протянул мне картофельную ботву. А потом засмеялся.

Сначала она промолчала. Затем медленно повернула голову в мою сторону. Влажные глаза сверкнули в потемках.

К подобной уловке я и сам частенько прибегал в детстве.

— Мне здесь нравится. Может, я хочу, чтобы прилив подхватил меня с собой.

Я вознамерился строго его отчитать, но, глядя на него, не мог сдержать улыбки.

— Из-за того, что умерла поганка? Сегодня погибнет много морских птиц...

– Что ты здесь делаешь, малыш?

— Пожалуйста, не говорите о смерти. — Она выбралась из расселины. — А кто вы, собственно, будете? Вас послали разыскать меня?

– Играю, – отвечал он с ярко выраженным техасским акцентом.

— Я пришел сам по себе.

Это был маленький, темнокожий мальчик лет пяти, с большой головой и крошечными ушами.

– Как ты думаешь, чью картошку ты держишь в руках?

— Вы следили за мной?

– Мамину.

— Да нет, я просто решил прогуляться. — Удар волны, разбившейся о валуны, окропил мне лицо холодными брызгами. — Может, нам лучше уйти отсюда?

– Мамину?

Она быстро и с отчаянием оглянулась по сторонам, потом посмотрела вверх, где к скале прилепился дом. Он навис над нашими головами, словно угроза.

– Угу. Это дом моей мамы.

— Я не знаю, куда...

– С каких это пор? – спросил я.

— Вы разве не живете где-то здесь?

Вопрос был слишком сложен для него. Он прищурил глаза и набычился.

— Нет. — Немного помолчав, она спросила: — А вы где живете?

– Это так, вот и все.

— В Лос-Анджелесе. В западном Лос-Анджелесе.

– И давненько ты вытаптываешь мой огород? – Я огляделся. Лепестки красноднева и шиповника развеяны по земле. На грядке – ни одной красной клубнички.

В ее глазах мелькнуло что-то похожее на решимость.

– Мы только что приехали. – Он широко улыбнулся и потянулся ко мне, а я поднял его на руки, не успев подумать, зачем это делаю. – Мама потеряла ключ, и мне пришлось влезть в окно, чтобы открыть дверь.

— Я тоже.

– Что?!

Я не очень поверил в такое совпадение, но решил не противоречить и посмотреть, что выйдет дальше.

Прежде чем я опустил его на землю, мой слух уловил голос что-то напевающей женщины. Я еще не узнал этот голос, но его тембр наполнил душу невыразимым блаженством. А потом и сама она появилась из-за угла дома. Женщина с кожей цвета сепии, рослая, но хорошо сложенная. В простом синем хлопчатобумажном платье и белом фартуке. На правой руке у нее висела корзинка с плоским дном, явно моя, взятая из чулана. А в корзинке лежали кумкваты[1], гранаты и клубника из моего сада. Красивая женщина с полным лицом, серьезными глазами и губами, которые, как я знал, всегда готовы одарить тебя улыбкой. На руке, державшей корзину, четко обозначились сильно развитые мускулы. В юности Этта-Мэй стирала белье по девять часов, шесть дней в неделю. Она легко могла скрутить мужчину в бараний рог или же прижать его к себе так крепко, что он ощущал себя ребенком в объятиях любящей матери.

— У вас есть машина?

– Этта, – произнес я чуть слышно.

— Нет.

Мальчуган все еще трясся от смеха. Он так извивался в моих руках, что постепенно сполз на землю.