— Ты просто расчувствовался, папа. Это непростое путешествие, да еще ты столько нового узнаёшь про маму… Но поверь мне, из моей жизни ты никуда не денешься. И для меня ты всегда будешь удивительным человеком.

«В то время (1876–1880 гг.) большой популярностью пользовались так называемые студенческие вечеринки. На них приглашались любимые профессора. Одним из самых желанных и любимых был, конечно, И[лья] И[льич]. На вечере его окружали, каждый хотел с ним говорить. От него ждали ответа на волновавшие и мучившие нас вопросы. На все у него был один ответ: „Только положительная наука, только она одна может нас приблизить к разрешению вечных проблем жизни. Наука все больше раздвигает границы познаваемого. Блестящий расцвет естествознания раскрывает пред нами новые захватывающие горизонты, и эти перспективы научного прогресса сделают для человечества больше, чем совокупность всех работ в других областях знания и жизни“. Но эта страстная проповедь положительного знания, призыв в лабораторию и научные кабинеты, не удовлетворяла молодежь. Большинство стремилось в жизнь, в народ; многим страстно хотелось теперь же водворить социальную справедливость. И[лье] И[льичу] указывают на разительные противоречия жизни. Один цитирует ему стихи: „Отчего под ношей крестной весь в крови влачится правый?“ Другой: „Отчего еще Генрих IV мечтал о курице в супе каждого своего подданного? Отчего это и доселе мечта? А что сделала наука для реализации этой мечты?“ Третий протискивается, весь волнуясь: „Вот так высоко ценимый Вами Дарвин! Что же, борьба за существование, успех наиболее сильного, наиболее приспособившегося, разве это прогресс? Почему почти всегда торжествует не право, а сила?“ Круг все более увеличивается. Все ждут, что скажет любимый профессор. Все затихли в ожидании ответа. Ведь для большинства это не спор, а, быть может, момент, который определит всю дальнейшую жизнь. И вот раздается вдохновенное слово И[льи] И[льича]. Весь разгорячившись, отметая непокорную прядь волос, нависающую на лоб, с нежной лаской умных, проникающих вас насквозь глаз, с доброй, чуть-чуть насмешливой улыбкой, он зовет нас в светлое царство пауки, где каждый работает по мере своих сил, стремясь к раскрытию истины, часто ошибается, поэтому понимает ошибки других — следовательно, должен быть терпимым, уважать чужие взгляды, ценить и преклоняться перед чужим трудом. Совокупными усилиями получаются мирные завоевания науки — это приучает человечество к коллективизму в самой высокой области — в области духа. Наука переплетается с нравственностью, определяя поведение людей, и приучает их к справедливости. Так говорит И[лья] И[льич], — и молодежь его слушает, покоряясь обаятельной силе его простой, но сильной своей убежденностью и проникновенностью речи. Действуют не столько слова, сколько проникающая их вера во всемогущество знания. Его слушают. Большинство с ним не согласно, но всех пленяет его душевный облик. Разгораются споры. Один говорит: „Я его уважаю, но он глубоко ошибается“. Другой: „Я с ним не согласен, но возражать сейчас не в состоянии“. Третий: „В его словах все-таки часть правды“. Четвертый говорит: „Конечно, я весь отдаюсь науке“. Страстные споры тянутся до рассвета и продолжаются в следующие дни в аудиториях и лабораториях».

Артур кивнул, благодарный дочери за добрые слова.

— Спасибо. — Он чувствовал, что должен что-то сказать в ответ. Он хотел бы признаться Люси, как он любит ее — с той самой минуты, как она появилась на свет. Мириам это давалось легко. Но Артур так не умел. Когда маленькая Люси засыпала, он мог поцеловать ее в лоб и прошептать «Я люблю тебя», но сейчас, при людях, в кафе он ничего толком не мог сказать в ответ. — Я… э-э… тоже.

Итак, один из преданнейших почитателей Ильи Ильича свидетельствовал, что большинство студентов с ним не соглашалось…

— Ох, папа. — Люси внезапно обняла отца.

— Люси, что с тобой? Ничего не случилось?

В конце 1876 года в Петербурге, на площади перед Казанским собором, состоялась демонстрация: над площадью взметнулось красное знамя с начертанными на нем словами «Земля и воля». Летом 1877 года петербургский генерал-губернатор Трепов приказал подвергнуть телесному наказанию студента Боголюбова, арестованного во время «казанской демонстрации». В декабре юная революционерка Вера Засулич, явившись на прием к Трепову, в упор выстрелила в него из револьвера. В марте 1878 года суд присяжных вынес Вере Засулич оправдательный приговор. В Одессе один из революционеров, Иван Ковальский, оказал при аресте вооруженное сопротивление жандармам. 2 августа Ковальский был казнен, а 4-го С. М. Кравчинский поразил кинжалом шефа жандармов Мезенцева. В 1879 году был убит харьковский генерал-губернатор князь Д. Н. Кропоткин. Было совершено несколько неудачных покушений на царя. В феврале 1880 года всю Россию потряс взрыв в Зимнем дворце, в котором революционеры сумели накопить большие запасы динамита…

Люси шмыгнула носом.

Общество бурлило, студенческая молодежь в массе своей сочувствовала террористам. И чем упорнее Мечников держался своих взглядов, тем меньшее впечатление производили на студентов его проповеди на вечеринках да и его лекции…

Нет, недостатка в слушателях он не испытывал; ему не приходилось опасаться, что студенты по жребию станут выделять на его лекции трех дежурных, чтобы только не срывать занятия. Читал-то он по-прежнему замечательно!..

— Просто скучаю по маме, вот и все. Как жаль, что ее сейчас нет с нами.

— Я знаю. — Артур погладил дочь по спине, не зная, какие слова тут могут помочь. Люси первой разомкнула объятия и начала рыться в своей сумочке в поисках носового платка.

А все же молодежь предпочитала теперь бегать на юридический факультет, где политическую экономию преподавал молодой профессор А. С. Посников. Читал он с блеском. Илья Ильич и сам посещал его лекции, а с самим Посниковым настолько сдружился, что тот в какой-то мере заменил ему Сеченова, перешедшего в Петербургский университет. Когда профессор Цитович напечатал на диссертацию Посникова отзыв, смахивавший на политический донос, Мечников так разволновался, что с ним впервые случился сердечный припадок.

— Мадам? — Официант вновь появился у их столика. Он удивленно поднял бровь: — Все в порядке? — Официант искоса взглянул на Артура, как будто заподозрив, что это он огорчил свою молодую спутницу.

Но теории нового профессора Мечникову казались неглубокими.

— Да. Со мной все в порядке. Это мой отец. И мы счастливы.

— Вы счастливы?

Посников доказывал преимущества общинного землевладения, выступал против частной собственности. От его лекций попахивало социализмом, и Илья Ильич считал, что Посников лишь сбивает молодежь с толку, отвлекает от серьезного дела. Но слово «социализм» под влиянием последних событий стало популярным не только в замкнутых революционных кружках, но и среди широких слоев студенчества. В этом и состояла та пропасть, что незаметно разверзлась между Ильей Ильичом и его учениками.

— Да. Очень. Спасибо, что беспокоитесь. Мне просто нужна салфетка, — сказала Люси.

10

Официант исчез и сразу же вернулся с упаковкой салфеток:

В феврале 1878 года умер Илья Иванович… Весть эту Илья Ильич, против ожидания, перенес сравнительно спокойно. Уговорив Ольгу Николаевну остаться в Одессе, он поехал в Панасовку, где у гроба отца собрались все близкие, кроме Льва Ильича, которому дорога в Россию была заказана.

— Прошу.

После похорон, когда несколько улеглась первая острая боль от понесенной утраты, старший брат Иван Ильич, харьковский прокурор, много рассказывал о политических событиях. Илья Ильич не преминул написать об этом Ольге Николаевне, но, к сожалению, содержание разговора излагать не стал — обещал передать по возвращении в Одессу.

— Мерси, вы очень любезны.

О чем шла у них речь? Скорее всего о харьковских делах, где генерал-губернатор князь Кропоткин (ему оставался еще год жизни) особенно усердствовал в искоренении крамолы. В Харькове располагалась центральная Новобелградская тюрьма. Политических в ней содержали в одиночках, но камер уже не хватало. Режим был настолько суровый, что заключенные сходили с ума, иногда кончали жизнь самоубийством. Смотритель тюрьмы при прямом попустительстве губернатора изощрялся в издевательствах над узниками, за малейшую провинность или без всякой провинности сажал их в карцер, заковывал в кандалы.

— Клод, — представился официант. — Меня зовут Клод.

Как сам Иван Ильич относился к подобным «мерам», нам судить трудно, ибо нет прямых свидетельств о его политических взглядах. Все же можно предположить, что зверств губернатора он не одобрял. Через год с небольшим, когда убитого Кропоткина заменит граф Лорис-Меликов, акции Ивана Ильича сильно поднимутся. «Мечников у него (то есть у Лориса-Меликова. — С. Р.) первый человек»,[21] — напишет в частном письме один из подчиненных Ивана Ильича. Скорее всего, и по политическим взглядам Иван Ильич был близок к графу — стороннику «законности» и постепенных реформ, а не к крайнему реакционеру Кропоткину…

— Я плачу, — решительно сказала Люси, вытерев глаза и высморкавшись. — Это мои деньги, и я их трачу как хочу. Ты не забыл?

11

— Да, дорогая. — Артур улыбнулся, почувствовав себя подкаблучником.

Правительство видело главный источник крамолы в университетах. Ведь по политическим делам привлекались, как правило, либо студенты, либо недавно окончившие высшие учебные, заведения, либо, наконец, исключенные из них.

Он отправился в туалет, а выйдя оттуда, увидел, что Клод разговаривает с его дочерью. Он держал под мышкой поднос, а Люси улыбалась и крутила между пальцами прядь волос. Артур нагнулся и перезавязал шнурки, а когда, поднявшись, обнаружил, что эти двое продолжают разговаривать, принялся пересчитывать деньги в бумажнике. Когда Клод отошел от столика, Артур вернулся на место.

— Все в порядке? — спросил он.

26 октября 1878 года были изданы «Временные правила», фактически уничтожавшие те ограниченные свободы, которыми пользовались университеты по уставу 1863 года. Согласно правилам, учреждалась новая должность — инспектора, не избираемого советом, а назначаемого попечителем по согласованию с генерал-губернатором. Инспектору передавались важнейшие функции, прежде принадлежавшие совету: только он имел теперь право распределять пособия, стипендии, освобождать от платы за обучение, причем в прямую его обязанность входило при помощи этих поощрений влиять на «образ мыслей» студентов. Инспектору вменялось следить за жизнью студентов, за их нравами, даже за тем, чтобы на них была «приличная» одежда; особенно подчеркивалась необходимость следить, чтобы среди студентов не устанавливалось отношений товарищества, взаимной солидарности.

— Да. Все хорошо, — ответила Люси. Щеки ее раскраснелись.

— Я видел, как ты разговаривала с официантом.

5 ноября попечитель Одесского учебного округа запросил А. С. Посникова, бывшего в то время проректором, может ли он совмещать функции профессора и инспектора. Посников, естественно, отказался. Он же стал основным автором записки, составленной комиссией профессоров по поводу «Временных правил». Мнение Посникова было резко отрицательным, и составленную им записку совет одобрил единогласно: перед лицом опасности, нависшей над университетскими свободами, отошли на второй план все «партийные» распри. Но с мнением совета власти не посчитались. Новыми правилами все студенчество было фактически отдано под гласный надзор полиции.

— А, ну да. Он… э-э… — Она откашлялась. — Он пригласил меня прогуляться с ним сегодня вечером. Это было несколько неожиданно.

Мечников мечтал «урваться» на Средиземное море, и в 1879 году ему удалось получить заграничную командировку. Узнав об этом, к нему явилась «депутация» студентов. Назревают большие события, объясняли они, профессор должен отложить поездку.

— Вот так совпадение. А меня пригласила на ужин Сильви.

— Я считаю мою чистую научную деятельность слишком высокой, чтобы пожертвовать ею для чего бы то ни было, — гордо ответил Мечников.

Отец и дочь поглядели друг на друга и расхохотались.

12

— Надеюсь, ты согласилась, — сказал Артур.

2 марта 1881 года профессоров Новороссийского университета собрали на чрезвычайное заседание. В глубоком молчании выслушали они известие о том, что император Всероссийский Александр II принял мученическую смерть от разрыва бомбы, брошенной заговорщиками…

14 марта — опять чрезвычайное заседание. «Члены Совета императорского Новороссийского университета, — гласил протокол, — после благодарственного господу богу молебствия о восшествии на престол государя императора Александра Александровича, собравшись в актовом зале, под председательством ректора, с участием и других преподавателей, единогласно постановили: повергнуть к стопам его императорского величества выражение верноподданнических чувств».

Мечникова на этих заседаниях не было.

Парижский шик

Он лежал в тифозном бреду…

Артур намылил подбородок и взялся за бритву. Он внимательно изучал свое отражение в зеркале ванной гостиничного номера. Прихорашиваться было непривычно. В пятницу вечером в Париже ему предстоял ужин с незнакомкой. Удивительно, что у такой эффектной женщины, как Сильви, не было на это время других планов.

Мы подошли к самому загадочному и в то же время самому ответственному моменту биографии Ильи Ильича…

В пальцах было какое-то странное покалывание. Артур не хотел об этом думать, чтобы не начать себя отговаривать. В пятницу вечером они с Мириам обычно усаживались перед телевизором, пили чай и ели чипсы. Но, сказал себе Артур, он встречается с Сильви для того, чтобы вспомнить и поговорить о Мириам. Надо идти. Артур не желал прятаться от прошлого.

Дело в том, что возвратным тифом он заболел не случайно. Тиф он себе привил.

И вот мотивы этого акта остаются не совсем выясненными.

Ольга Николаевна пишет, что в Неаполе, куда они приехали в конце 1879 года, она заболела тяжелой формой тифа. Состояние ее было опасным. Илья Ильич, полный тревоги, днем и ночью не отходил от ее постели, сильно переутомился, у него появились боли в сердце, бессонница, стойкие головокружения и даже легкое заикание; он решил, что начинается паралич. «Это окончательно подкосило его, и в 1881 году, под влиянием нервного возбуждения, он решил покончить с собой. Чтобы скрыть от близких, что смерть его произвольна, он при вил себе возвратный тиф, избрав именно эту болезнь для решения вопроса, заразительна ли она через кровь».

Он старался не волноваться и не думать, что они будут заказывать. Во всех французских ресторанах подают лягушачьи лапки и все готовят с чесноком или бывают исключения? Он надеялся на второе. На секунду ему ужасно захотелось какого-нибудь пирога в исполнении Бернадетт. Он соскучился по ее стряпне, и по ее обществу тоже. Хорошо бы встреча с Сильви прошла без потрясений.

В версии этой, однако, много сомнительного. Хорош самоубийца, если он больше всею заботится скрыть истинные причины своей смерти! И что это за нервное возбуждение, которое заставляет самоубийство совместить с решением научного вопроса! К тому же еще в 1874 году прозектор Одесской городской больницы Григорий Николаевич Минх ввел себе кровь тифозного больного и заболел типичным возвратным тифом. Через два года другой одесский врач, Осип Осипович Мочутковский, повторил опыт и с тем же результатом.

Выйдя из кафе рядом с бутиком Сильви, Артур и Люси отправились по магазинам. Он редко делал это вместе с Мириам. А когда такое случалось, Артур большую часть слонялся у примерочных кабинок, поглядывая на часы. Когда одежду покупали Артуру, Мириам просто прикладывала к нему рубашки и брюки и либо клала их в корзинку, одобрительно кивнув, либо вешала обратно. Затем эти вещи волшебным образом появлялись у него в шкафу. Точно так же, когда у кого-то из родственников случался день рождения или наступало Рождество, на кухонном столе сам собой возникал со вкусом подобранный, нарядно упакованный и перевязанный бантиком подарок с надписью «От Артура и Мириам». Собственно говоря, Артуру и самому было бы интересно походить по магазину и выбрать для родных что-то симпатичное, но покупка подарков была прерогативой Мириам. Она это умела и любила.

Правда, эти опыты не всем казались убедительными; Минх и Мочутковский как врачи находились в постоянном контакте с больными и могли заразиться другим путем.

Ходить по магазинам с Люси оказалось просто здорово. Торопиться им было некуда. Они перепробовали кучу разных французских сыров и несколько сортов оливкового масла. Нашли магазин одежды, где как раз заканчивалась распродажа, и Люси настояла на покупке пяти рубашек, двух свитеров и пары брюк. Стоя в примерочной во всем новом и глядя на свое отражение в зеркале, Артур вынужден был признать, что выглядит моложе.

Выдающийся медик, О. О. Мочутковский стал популярным в городе практикующим врачом. У него постоянно лечился и Илья Ильич. От Мочутковского и от Минха, с которым Илья Ильич тоже был близко знаком, он, вероятно, и узнал о трудностях в изучении тифозной инфекции, к которой невосприимчивы обычные лабораторные животные. Мечников, с его способностью увлекаться, мог предложить себя для решающего эксперимента безо всяких мыслей о самоубийстве. Однако таков мог быть только предлог! Но и впоследствии Мечников, всегда охотно рассказывавший о своем прошлом, прививку себе возвратного тифа с покушением на самоубийство не связывал.

Артур купил букет фрезий для Сильви и черную эмалевую кошку-брошку для Люси — улучив момент, когда та на что-то отвлеклась. В витрине антикварного магазина он привлек внимание дочери к простой нитке жемчуга.

Словом, загадка… И прежде всего в том, почему вдруг он заинтересовался тифом? Почему такой скачок в совершенно неведомую, совершенно чуждую ему область?

— Я думаю, вот это маме очень понравилось бы.

Скачок, правда, не покажется таким большим и таким неожиданным (хотя все же останется очень большим и очень неожиданным), если мы сделаем коротенький экскурс в предшествовавшие ему годы.

Люси согласилась.

С тех пор как Мечников женился на Ольге Николаевне, он частенько проводил отпуск в имении своего тестя Поповке в Киевской губернии. Благополучие многодетной семьи Белокопытовых зависело от урожаев пшеницы.

— Ты ее хорошо знал, — сказала она.

Среди вредителей, сильно изреживавших посевы, особенно грозен был хлебный жук; в отдельные годы насекомые размножались так сильно, что пожирали добрую половину урожая. От хлебного жука страдала вся южная Россия. Мечников стал задумываться, как избавить посевы от этого вредителя. Однажды на подоконнике Илья Ильич заметил мертвую муху, все тело ее проросло плесенью. Было ясно, что насекомое погубил плесневый грибок. Явилась мысль: а если искусственно распространять среди вредителей эпидемии и тем самым препятствовать их размножению?..



В 1878 году урон, причиненный хлебным жуком, был особенно велик, и Мечников взялся за опыты. Из литературы он знал, что во Франции в отдельные годы гибнет огромное количество гусениц шелкопряда от грибковой болезни, называемой «мюскардина». Он обнаружил аналогичных грибков у хлебного жука, а поставив опыты, убедился, что они действительно губительны для насекомого и что, растирая умерших от этой болезни жуков и смешивая их прах с землей, можно легко распространять заразу. Аналогичные результаты дали опыты по свекловичному долгоносику.

Вечером Артур вернулся к свадебному бутику и стал дожидаться Сильви. Свет в магазине был выключен, и на короткий миг Артур малодушно понадеялся, что, может быть, Сильви передумала. Он ходил взад-вперед перед дверью, стараясь не слишком сильно сжимать в руке фрезии.

Этими работами заинтересовался херсонский помещик Г. Л. Скадовский. Ученик и преданный почитатель Льва Семеновича Ценковского (после ухода из Новороссийского университета Ценковский получил место в Харькове), он вел различные полудилетантские исследования в своем имении. Скадовский запросил у Мечникова материал и повторил опыты. Результат получился отрицательный. Причину неудачи установить не удалось, так как свой эксперимент Скадовский провел без должной строгости и контроля. Но вместо того чтобы повторить его еще и еще раз, он заявил об ошибочности выводов Мечникова. Илья Ильич ответил Скадовскому резкой статьей. Это было его первое столкновение с учеником Ценковского…

Похоже было, что вечер пятницы в Париже принято проводить вдвоем. Шикарные разодетые пары всех возрастов шествовали мимо Артура одна за другой. Они улыбались ему, как будто подбадривая: не переживай, она обязательно придет.

Начав опыты в университете, Мечников затем продолжил их в лаборатории сахарного завода графа Бобринского в местечке Смела недалеко от Поповки, а также в самой Поповке.

Через десять минут дверь магазина скрипнула, и на пороге появилась Сильви:

Так ученый сделал первый шаг на пути к новой для себя области — патологии…

— Прошу прощения, Артур. Я уже собиралась выходить, но позвонила одна молодая невеста, которая паникует из-за своего платья. Ради этого дня она морила себя голодом и перестаралась, и теперь платье на ней болтается. Я велела ей не беспокоиться и приходить завтра. Свадьба у нее через три недели, так что успеет набрать вес. Мне кажется, ничего ушивать не надо. Разве что сделать лиф поплотнее… ну, ладно. — Она провела рукой по волосам. — Зачем я вам все это рассказываю? Я прошу меня простить за опоздание, вот что я пытаюсь сказать.

При виде цветов Сильви улыбнулась. Склонив голову, она с наслаждением вдохнула их аромат, затем отнесла цветы в магазин и заперла его. Артур обратил внимание, что костюм на Сильви остался тот же, что и утром, но к нему добавилось блестящее ожерелье из бирюзы и бежевая вязаная шаль. Оттого что Сильви не стала специально переодеваться к ужину, Артур немного успокоился.

Но какой это маленький шаг в сравнении со вторым, когда он ввел себе кровь тифозного больного!

По булыжной мостовой они направились в сторону реки. В одном месте Сильви споткнулась — Артур поддержал ее, но, взявшись за его согнутый локоть, Сильви руку уже не убрала. Локоть Артура начал затекать. К такой близости он не привык. А если прохожие подумают, что они — пара? Все это заставляло Артура нервничать. Он очень надеялся, что Сильви не считает совместный ужин чем-то большим, чем просто дружеская встреча. У французов просто так принято, убеждал себя Артур. Доброжелательность и непринужденность у них в порядке вещей.

Он заразил себя 27 февраля… К 1 марта температура у него поднялась за сорок.[22]

Он взглянул на Сильви. Она улыбалась и шла почти пританцовывая, показывая своему спутнику то голубя, усевшегося на проводах, то граффити — девочку, которую уносят в небо воздушные шарики. Проходя мимо продуктовой лавки, Сильви помахала владельцу и взяла из стоявшей у двери плошки две оливки. Одну она протянула Артуру. Он взял оливку — из нее брызнуло масло. Артур полез в карман за носовым платком и после этого шел, прижав локоть.

Илья Ильич бредил, смутно осознавал окружающее, но известие об убийстве царя ужаснуло его; он нисколько не сомневался, что теперь последует сильнейшая реакция…

Они зашли в маленькое, всего на восемь столиков, бистро. Оно называлось «Chez Rupert»[11]. Владелец заведения оказался приятелем Сильви.

Через несколько дней первый кризис миновал, но 14-го у него опять было под сорок. Больному становилось все хуже — это показывают торопливые записи температуры: 40,6; 40,7; 39,9; 40,4; 40,9. Самым тяжелым был день 18 марта. Температуру мерили восемь раз, и она неуклонно росла. Последнее показание термометра в 11 часов вечера — 41,2…

— Я попросила их принести все блюда, которые, по их мнению, нам понравятся. Я им объяснила, что вы англичанин и непривередливы в еде, — со смехом сказала она. — Мы можем попробовать всего понемногу.

Он чувствовал, что умирает, и это было особое чувство. «В полусознании, — пишет Ольга Николаевна, — ему чудилось, что он решил вопросы человеческой этики, что доставляло ему несказанное удовольствие. Впоследствии факт этот даже подал ему повод предположить, что смерть может сопровождаться приятными ощущениями».

…В это самое время Толстой писал свою «Исповедь»:

— Будет что-то вроде тапас? — поинтересовался Артур. Однажды они с Мириам пошли на «испанский вечер» — его проводили, чтобы изыскать средства на ремонт церковной крыши. Там каждому давали по бокалу сангрии с дольками апельсина и кусочками яблок. «Что-то вроде фруктового салата с бренди», — констатировал Артур, сделав глоток. На каждом столе стояли по шесть коричневых глиняных мисочек с разными кушаньями. Они с Мириам по очереди изучили каждую из них. Из чего были некоторые тапас, так и осталось загадкой, но они съели все. Вечер им понравился, даже несмотря на то, что по пути домой пришлось зайти в закусочную, чтобы нормально перекусить.

— Да, что-то вроде тапас, — подтвердила Сильви.

«Я не мог придать никакого разумного смысла ни одному поступку, ни всей моей жизни. Меня только удивляло то, как мог я не понимать этого в самом начале. Все это так давно всем известно. Не нынче — завтра придут болезни, смерть (и приходили уже) на любимых людей, на меня, и ничего не останется, кроме смрада и червей. Дела мои, какие бы они ни были, все забудутся — раньше, позднее, да и меня не будет. Так из чего же хлопотать? Как может человек не видеть этого и жить — вот что удивительно! Можно жить только, покуда пьян жизнью; а как протрезвишься, то нельзя не видеть, что все это — только обман, и глупый обман! Вот именно, что ничего даже нет смешного и остроумного, а просто — жестоко и глупо».

В ожидании еды они, даже не заметив, выпили бутылку мерло и заказали еще одну. На душе у Артура полегчало, все тревоги будто исчезли.

Однако, сколь ни приятно было чувство «умирания», как только миновал кризис, в Мечникове вдруг проснулась сильнейшая жажда жизни, неуемное душевное ликование. Он не переставал шутить и смеяться радостным детским смехом. Он впервые был счастлив беспредельно, счастлив просто оттого, что жив, что дышит, что светит солнце. И никакие внешние обстоятельства не могли омрачить его, хотя веселого было мало. Прежде всего вследствие тифа началось новое острое воспаление глаз. Правда, последнее. Теперь до конца жизни глаза его больше беспокоить не будут. Но он-то не мог знать об этом…

Он, к собственному удивлению, отважился попробовать мидии в чесночном масле и густой французский рыбный суп под названием буйабес. Потом съел телячье жаркое с грибами и выпил еще красного вина. О том, что ему раньше мешало пробовать что-то новое, Артур старался не думать.

Пришла и «смерть любимых людей».

В бистро появился уличный музыкант со своим аккордеоном, и Сильви вытащила Артура танцевать. Над хореографическими потугами англичанина хохотали все посетители, но он только посмеялся вместе с ними и отвесил поклон.

Когда они вышли на улицу после ужина, Сильви вновь взяла его под руку, но теперь Артур не волновался. Они шли по набережной Сены. Закат в этот день был необычайно красив, казалось, что кто-то поджег небо. Гулять с Сильви оказалось замечательно, но Артур не мог избавиться от мысли, что на ее месте должна быть Мириам. Именно с ней он хотел смеяться и наслаждаться закатом. Артуру невыносимо захотелось произнести вслух ее имя, напомнить самому себе, что он оказался в Париже благодаря ей.

Умер отец Ольги Николаевны. За годы замужества дочери он примирился с нигилизмом и крайним материализмом зятя, проникся к нему безграничным доверием, и Илья Ильич платил тестю тем же. Перед кончиной Николай Николаевич призвал зятя к себе и поручил ему заботы о многочисленном семействе…

— Мириам здесь очень понравилось бы, — сказал он.

— Почему «бы»? — ответила Сильви. — Мы несколько раз здесь гуляли и строили планы на будущее. Мы были молоды и полны амбиций. Я собиралась стать лучшим в мире дизайнером свадебных платьев. Я представляла себе, как все знаменитости и кинозвезды будут мечтать о платье от Сильви Бурден. Но время идет — и начинаешь смотреть на вещи более разумно. Становится ясно, что мечты — это мечты.

— Но вы создали свой магазин. Вы добились огромного успеха. Вы помогаете осуществлять мечты другим людям.

— А Мириам свою мечту осуществила? Она хотела выйти замуж, и чтобы у нее было много детей и дом в деревне, с большим садом.

Умер от гнойного заражения и старший из братьев Мечниковых, Иван Ильич. Ему было сорок пять лет. Еще недавно он был полон сил; умница и жизнелюб, он неизменно посмеивался над нытиками, уверял всех, что смерти не боится, что бояться неотвратимого глупо…

— Так и говорила? А о тиграх и романе с богатым писателем она, значит, не мечтала?

— Дразнитесь?

Об этом же Иван Ильич, по всей видимости, говорил Толстому, когда за год до своей роковой болезни (а не в 1867 году, как принято считать) провел день в Ясной Поляне.[23] По воспоминаниям Т. А. Кузминской, Толстой нашел его человеком умным и незаурядным. Иван Ильич же, наоборот, пришел к заключению, что Лев Николаевич не очень умен. Брату своему он пояснял:

— Немного. — Они остановились, наблюдая, как мимо них по реке, сверкающей в вечернем свете, как ртуть, проплывает лодка. — У нас двое детей и небольшой дом на окраине города. Боюсь, я не смог исполнить мечты Мириам.

— Я думаю, что из нас двоих именно она добилась того, чего хотела. У меня ведь нет детей. Я всегда была поглощена работой. И теперь у меня есть красивый магазин вместо детей. Мои покупательницы для меня как дочери. У меня очень много дочерей. — Сильви рассмеялась. — Надеюсь, кто-то из них вспоминает меня после свадьбы. Иногда я жалею, что не придумала себе мечту попроще — или не смогла выкроить время и на магазин, и на семью.

«Вот ты — профессор зоологии; ты отлично знаешь все учение, касающееся лесной дичи. Ты знаешь, например, что написано о вальдшнепе на разных языках, как устроены его внутренности и тому подобное. Но, идя на охоту, я возьму не тебя, чтобы ты помог мне найти вальдшнепа в лесу, а собаку, которая, ничего не зная о нем, разыщет его гораздо лучше, чем ты, одним чутьем. Таков и Толстой. Чутье его относительно внутреннего содержания человеческой души необыкновенно, и он отгадывает самые скрытые побуждения с изумительной верностью. Там же, где нужно решить вопрос при помощи рассуждения и логики, Толстой очень часто не выдерживает критики».

Они нашли маленький бар, весь гудевший от веселых криков, и уселись за черный кованый столик на тротуаре.

— Даже я в этом месте впервые, — воскликнула Сильви. — Я с вами, Артур, открываю для себя Париж.

Илья Ильич провел у постели брата последние дни и видел, как болезнь сделала его другим человеком. Все свои силы Иван Ильич посвятил тому, чтобы получше устроиться, сделать карьеру, и теперь, перед лицом смерти, видел, сколь бесцельна и пуста была его жизнь. Временами в нем просыпалась надежда, он говорил о том, как выздоровеет и вместе с Ильей уедет в Италию. Но чаще он не обманывался о своей участи, и мысль о неотвратимо надвигающемся конце, о полном своем несуществовании мучила его сильнее, чем физические страдания. В загробную жизнь Иван Ильич не верил.

Когда они вернулись к магазину Сильви, было уже два часа ночи. Артуру вдруг почувствовал уколы стыда — он понял, что они почти не говорили о Мириам. Артур рассказывал Сильви о Йорке, о Люси и Дэне, о Бернадетт и Фредерике, об историях, которые таили в себе шармы на браслете. А Сильви в ответ — о мужчинах, которых любила, о том, как собиралась уехать из Парижа вместе с одним нищим художником, чтобы поселиться в деревне на водяной мельнице, но в последний момент одумалась. «У меня магазин свадебных принадлежностей, но сама я никогда не была невестой», — сказала она.

Он помирился только на мысли, что между смертью в сорок пять или семьдесят лет разница всего лишь количественная.

Чем ближе они подходили к магазину, тем сильнее Артур волновался. Что он должен сделать по правилам приличия? Поцеловать в щеку? Один раз или дважды? Обнять? Неизвестно. Артур молча стоял возле витрины.

— Это был замечательный вечер, Артур. Давно мне не было так хорошо.

Младший брат с ним не спорил. И не только потому, что оспаривать то, чем утешился умирающий, значило лишь усугублять его страдания; младший брат еще не знал, что через много лет придет к убеждению, что старость дает человеку совершенно особые ощущения и иное отношение к смерти…

— И мне. — Он сразу успокоился. С Сильви было как-то удивительно легко — так легко Артуру не бывало ни с кем, кроме Мириам. Сильви знала его жену, и от этого Артура тянуло к ней. Тянуло дотронуться до ее щеки, до «гусиных лапок» в уголках ее глаз. Сильви придвинулась к нему. Он чувствовал ее дыхание, видел, как подрагивают ее ресницы, и морщинку между бровями.

Со смертью Ивана Ильича оборвалась та тонкая ниточка, которая связывала Илью Ильича с Толстым. Иван Ильич познакомился с Львом Николаевичем через Кузминских. Шурин Толстого, Александр Михайлович Кузминский, служил под началом Ивана Ильича и был ему многим обязан. Заикнись в ту пору младший брат, и старшему не составило бы труда — самому или через Кузминского — устроить ему встречу с Львом Николаевичем.

Артуру хотелось поцеловать ее.

Поцеловать ее?

Но в ту пору, когда Мечников еще только искал свою истину (а Толстой искал, или, по крайней мере, еще не обнародовал, свою), чего ради ему было добиваться этой встречи?

Что за фантазия? Как можно целовать кого-то, кроме своей жены?

Сильви улыбнулась, будто прочла его мысли.

Потребность видеть Толстого появилась у него много позднее.

Артур вдруг понял, что уже обнимает ее за талию. Наверное, надо остановиться, пока не поздно?

Пока он раздумывал, их губы встретились.

Это было странное ощущение — целовать не Мириам. Следовало остановиться и обдумать все происходящее, но Артур не мог. Ему хотелось тепла другого тела, хотелось чувствовать, что он кому-то нужен. Губы Сильви были мягкими и теплыми. Время остановилось.

Сильви отстранилась первой.

— Холодает. — Она поежилась, поправляя шаль на плечах. — Может быть, зайдете на чашку кофе?

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Вопрос застал Артура врасплох. Но ведь это, наверное, будет логичное завершение вечера — выпить кофе, посидеть, поговорить. Он сможет еще о многом расспросить Сильви. С другой стороны, здесь может таиться опасность. Вдруг у нее на уме нечто большее, чем кофе?

Ясная Поляна. 30 мая 1909 года, 7.30–13.00

— Мне пора бы возвращаться в гостиницу, — сказал Артур. — Люси, наверное, волнуется. — Артур и сам понимал, что звучит это глупо. У них ведь с Люси разные номера. И увидятся они только за завтраком.

1

— Но Люси ведь встречается со своим новым другом-официантом.

Итак, в сопровождении Александры Львовны они вошли в дом и тотчас увидели его, не по-стариковски быстро спускавшегося по лестнице.

— Да, с Клодом.

Он метнул на них пронизывающий взгляд, но тут же расцвел в доброй, сердечной улыбке.

— Мне кажется, она уже взрослая.

— Между вами, — сказал, — есть сходство; это бывает, когда люди долго и хорошо живут вместе.

— Это верно, но я всегда буду из-за нее волноваться.

— Я уверена, что Клод ее проводит, и кроме того, у нее же есть мобильный телефон?

«Мы, конечно, тотчас узнали его, — писала подруге Ольга Николаевна, — но в то же время были поражены тем, как мало передают его все изображения. У него вовсе нет ни той грубости черт лица, ни того сурового волчьего выражения, кот[орое] на всех его портретах».

— Да. — Артур достал из кармана свой телефон. — Смотрите, она прислала сообщение. — СМС от Люси пришло двадцать пять минут назад. Она сообщала, что уже возвращается в гостиницу и чтобы он не волновался, а увидятся они в девять часов за завтраком. — Все в порядке. — Артур улыбнулся.

— Ну так как, хотите кофе?

Хозяин вежливо осведомился, как гости доехали и какое впечатление произвела на них Россия; извинился… и пошел к себе наверх — кончать «утренний урок».

Артур убрал телефон обратно в карман и не вынул руку.

Да. Ушел кончать утренний урок!..

— Я… — начал он.

Что ж! В Ясной Поляне посетители не переводились; если бы не неукоснительное следование заведенному распорядку, Толстой вообще ничем не мог бы заниматься.

Сильви прервала его. Гордо вскинув подбородок, она сказала:

…Правда, для такого гостя можно было, кажется, сделать исключение… Не хотел ли он показать «этому Мечникову», что приезд его не настолько важен, чтобы он, Толстой, нарушил сложившийся уклад?..

— Вот в чем дело, Артур. Иногда я чувствую себя одинокой. Мне кажется, что жизнь проходит мимо. Я бы очень хотела, чтобы вы выпили со мной кофе и, возможно, остались до утра. Мне встречаются молодые люди, женихи, мне попадаются и отцы невест, которые предлагают мне то, чего им предлагать не следует. Я профессионал, и я говорю им «нет». Не так часто я вижу мужчин, которые мне нравятся и к которым я что-то испытываю сама.

2

Артур почувствовал, как в нем шевельнулось желание. Он не ожидал, что когда-нибудь испытает такое вновь. Стыдное, но сладкое чувство. Ведь его возбудила не кинозвезда или еще кто-нибудь недостижимый, что извинительно для человека, состоящего в браке. А живая женщина. Она была прекрасна, и стояла рядом, и хотела, чтобы он зашел к ней.

В 1888 году в публичной лекции о чахотке Илья Ильич впервые высказал свое мнение по поводу взглядов Толстого на науку. Лекция была опубликована, но Льву Николаевичу, по-видимому, осталась неизвестна.

Он собирается изменить жене.

В 1891 году в журнале «Вестник Европы» появилась обширная статья Мечникова «Закон жизни. По поводу некоторых произведений графа Л. Толстого». В Яснополянской библиотеке этого журнала нет; возможно, Толстой и эту статью не читал. Но вряд ли он ничего о ней не слышал. В печати статья вызвала большой резонанс; некоторые видели в ней первую серьезную попытку критического разбора взглядов Толстого, другие же считали, что критика направлена не по адресу. Впрочем, ни в 1891, ни в 1892, ни в 1893 году Толстой ни словом не обмолвился о Мечникове — по крайней мере, мы не располагаем материалами, которые позволили бы заподозрить противное.

Эта мысль поразила Артура. Конечно, он мог оправдаться тем, что Мириам умерла, и, значит, ни о какой измене речи быть не может. Но Артур знал, что для него это все равно будет измена. Сильви была подругой Мириам. Пусть это было очень давно, но предать Мириам он не мог.

Лишь в 1894 году, по свидетельству одного мемуариста, Толстой будто бы сказал:

Он опустил руки.

«Я знаю, что есть Мечников, но то, о чем он говорит, не существует (речь шла о теории фагоцитоза. — С. Р.). Когда я был маленьким, то очень любил рассказ моего отца о монахе, который показывал волосы богородицы, тянувшиеся до бесконечности. Монах садился перед публикой и делал так (Лев Николаевич сложил пальцы в щепотки и стал разводить руками), и все ахали и удивлялись. Так и ученые говорят теперь о том, чего нет, а все удивляются».

— Простите меня, Сильви. Я очень хочу выпить с вами кофе, но…

Слова эти вполне в духе Толстого. Но приведены они через 20 лет после того, как были сказаны, так что считать их вполне достоверными нельзя. Однако если они и впрямь были произнесены, то вскоре Толстой, по-видимому, забыл о Мечникове и не вспоминал о нем добрых восемь лет.

Сильви, стоявшая неподвижно, слегка кивнула:

Но вот стали появляться работы Ильи Ильича о старости и смерти, и Толстой словно бы встрепенулся.

— Кажется, я понимаю.

10 марта 1902 года, больной, он продиктовал дочери Марии Львовне Оболенской: «Читал статью Мечникова в „Русск[их] вед[омостях]“ и возмущался».

— Я очень на это надеюсь. Потому что вы мне очень нравитесь. Вы такая красивая, элегантная и умная. Но…

В «Русских ведомостях» от 7 марта была напечатана (в пересказе) лекция Мечникова о его воззрениях на человеческую природу.

— Но вы по-прежнему любите кого-то другого?

С того времени, судя по всему, Толстой как бы постоянно чувствует незримое присутствие Мечникова. 20 июля Гольденвейзер записал: «Вчера Лев Николаевич порицал ученых (поминал при этом Мечникова) за их отрицание и непонимание религиозного миросозерцания».

— Свою жену. И думаю, что это навсегда. Я не могу себе представить, что в моей жизни может появиться кто-то еще, но, если такое произойдет, мне понадобится время. Я послезавтра уезжаю. И если я встречу кого-то, я должен быть уверен, что Мириам одобрила бы мой выбор.

— Я думаю, она хотела, чтобы вы были счастливы, — сказала Сильви, доставая из сумочки ключи.

Меньше чем через год уже известная нам дневниковая запись: «…если вырезать прямую кишку, то люди не будут более думать о смысле жизни, будут так же глупы, как сам Мечников…»

— Я не уверен в том, что буду счастлив потом. А я этого хочу. Мне важно, чтобы чувство было настоящее — тогда я буду уверен в том, что поступил правильно.

Еще через два месяца Толстой получает от Ильи Ильича его только что вышедшую книгу «Этюды о природе человека» и заносит в дневник: «Книга от Мечникова. Хочется написать о ней». А через пару дней — в письме к брату Сергею Николаевичу: «Ты читал или прочтешь о книге Мечникова. Он прислал мне ее, и она очень интересна по своей ученой глупости» (опять этот оборот!).

Сильви дотронулась до своего ожерелья.

— Вы не поверите, но когда-то мне не приходилось уговаривать мужчин. Они меня ждали и делали то, что я хотела.

Свое намерение написать о книге Мечникова Толстой, к сожалению, не исполнил, но вскоре в печати появилась статья некоего Мирского, который приводил его слова:

— Верю. Вы — trés magnifique[12]. — Они оба расхохотались над французским Артура. — Но, — тут Артур извлек из кармана браслет, — до тех пор, пока я не узнаю историю каждого шарма, я бессилен. Я не могу думать ни о ком, кроме Мириам.

«Я этой книги не прочел, а только просмотрел ее. И читать не буду. Все, что скажет и может сказать Мечников, я знаю. Он очень образованный и ученый человек, но он не понимает того, что нужно людям. Горе не в том, что мы живем мало времени, а в том, что мы плохо живем, живем против себя и своей совести. Мы наполняем свою жизнь делами, которых не надо бы было делать, или тратим ее на шумиху слов. Одно надо, чтобы проснулось сердце человеческое и чтобы там засела мысль о боге. Чтобы эту вот мысль человек признал единственным своим руководителем, единственной властью над собой и жил по ее указаниям».

— Вы благородный человек. — Сильви поджала губы. — Однако, если вы продолжите свои поиски, вас могут ждать неприятные открытия.

Однако труд Мечникова Толстой не просмотрел, а именно прочитал, и очень внимательно. Экземпляр книги, присланный ему Мечниковым, сохранился в Яснополянской библиотеке.

— Это уже произошло.

В холодной, со сводчатым потолком комнате полуподвального этажа Яснополянского музея я перелистываю ее и с трудом сознаю, что после Толстого и В. Ф. Булгакова, составившего опись библиотеки Льва Николаевича, если кто и брал ее в руки, то дальше первого свободного листа с дарственной надписью не открывал.

— Могут последовать и другие.

Дарственная надпись гласит:

От Артура не укрылось, как холодно она это произнесла. Он дотронулся до руки Сильви:

«Великому писателю графу Льву Николаевичу Толстому в знак глубочайшего почтения. Ил. Мечников».

— Вы что-то знаете?

В ее глазах что-то блеснуло.

Первые 138 страниц — чистые; возможно, их Толстой действительно только просмотрел.

— Нет… просто подумала…

— Если вы что-то знаете, пожалуйста, поделитесь со мной.

Но вот Мечников перешел к «общественному инстинкту, свойственному всякому человеческому существу». Как широко должно распространяться чувство симпатии: «Только ли на близких и дальних родственников или на всех сограждан и соотечественников, или на всех белых и черных, добрых и злых людей?» Вот вопрос, который, по убеждению Мечникова, «никогда не могли решить как следует ни рационалистические теории, ни религиозные доктрины».

— Я вам говорила, что Мириам прислала мне несколько писем.

— Что в них было?

Эти слова Толстой подчеркивает и ставит на полях знак вопроса. Он убежден, что религиозные доктрины на все это давно ответили…

Сильви помолчала. Затем сказала:

«Инстинктивное чувство само по себе остается совершенно немым на этот вопрос», — пишет через несколько строк Мечников, и Толстой опять подчеркивает и ставит знак вопроса. Лев Николаевич убежден, что если довериться тому, что Мечников называет инстинктивным чувством и что он сам называет непосредственным религиозно-нравственным чувством, то оно даст ясный ответ; не надо только затуманивать себя суемудрыми рассуждениями…

— Если хотите знать больше, вам нужно найти ее подругу Сонни.

На следующей странице опять пометки Толстого; видно, как растет его раздражение.

— Сонни? — переспросил Артур.

— Она ювелир, если я правильно помню.

Артур подумал о браслете.

«Слишком усиленная симпатия может оказаться вредной, — пишет Мечников. — Как известно, некоторые нации, влекомые симпатией, принимали деятельное участие в войнах, результаты которых не были благоприятны. Симпатия, обнаруживаемая к дурным и опасным людям, может точно так же быть пагубной. Итак, общественный инстинкт часто приходится сдерживать в интересах самой группы людей, соединенных для общей цели». Первую фразу Толстой подчеркивает, остальное отчеркивает и ставит еще одну закорюку вопроса. Он решительно не согласен…

— А фамилию ее вы не знаете?

Всего им сделана тридцать одна пометка!

— М-м-м… кажется, она начиналась на «я». Точно, Ярдли. Я запомнила, потому что моя двоюродная сестра вышла замуж за человека с такой же фамилией. Память, однако, пока меня не подводит.

В одном месте Толстой пишет: «Не знает Христа»; в другом фразу Мечникова «Со времени пробуждения в Европе научного духа признано было, что понятие будущей (то есть загробной. — С. Р.) жизни не имеет никакой серьезной основы» Толстой удостаивает восклицательным знаком, имеющим, разумеется, иронический смысл.

— Это верно. Итак, Сонни Ярдли. Инициалы С. Я. выгравированы на шарме-палитре. Похоже, здесь есть какая-то связь. Но где искать эту женщину?

Попытки Мечникова проводить параллели между человеком и животными Толстой пресекает репликами вроде: «Кто сказал, что эти существа такие же живые существа, как человек».

— Я не знаю, Артур.

«Потеряно понятие жизни», — замечает Толстой еще в одном месте; иронично — «научность!» — в другом; «что такое инстинкт» — в третьем; «совершенно детское рассуждение» — в четвертом, и даже — «эротомания» — в пятом.

Мечников жалуется на предрассудки, мешающие изучению человеческой природы, и приводит пример: во Франции вскрытие трупа разрешается только через 24 часа после констатации смерти и лишь с согласия родственников покойного.

— А чего-нибудь еще, связанного с ней, вы не припомните?

Толстой саркастически: «За этим дело стало?»

Сильви наморщила лоб.

Мечников: «Нравственность, следовательно, должна основываться не на извращенной человеческой природе, какова она теперь, но на идеальной, т. е. такой, какой должна она стать в будущем».

— Кажется, ее брат был художником. Больше ничего не знаю.

Толстой опять ставит вопрос, обозначающий, по-видимому, то же, что и недавняя дневниковая запись: «Как же до сих пор жить людям? И ведь жили уже миллиарды с прямой кишкой».

— Я попробую ее найти.

«Где же должна остановиться любовь к ближнему, если она не может в одинаковой степени обнять все человечество?» — спрашивает Мечников.

— Если у вас это получится, вы можете услышать от нее кое-что, чего бы вам не хотелось.

«Нигде», — отвечает Толстой.

— Что вы имеете в виду?

«Нужно, чтобы люди убедились в могуществе науки и вреде глубоко укоренившегося суеверия», — пишет Мечников.

Сильви пожала плечами:

«Да, — соглашается Толстой (единственный раз соглашается!), но тут же добавляет, — только главная superstition[24] это science».[25]

— Будет лучше, если вы узнаете это сами.

Но и окончив полемику на полях книги, Толстой продолжает мысленно спор с Мечниковым.

Артур видел, что Сильви хочет закончить разговор. Он задел ее гордость. Артур поцеловал Сильви в щеку, поблагодарил за чудесный вечер и отправился к себе в гостиницу. На душе было тяжело и неловко, но он знал, что поступил правильно.

Посетивший его в августе Вересаев писал:

«…Толстой заговорил о присланной ему Мечниковым книге „Essai de philosophie optimiste“.[26] С негодованием и насмешкой он говорил о книге, о „невежестве“, проявленном в ней Мечниковым.

Звезды уже гасли, ночное небо потихоньку начинало светлеть в преддверии рассвета. Артур крепче сжал лежавший в кармане браслет. Подойдя к двери гостиницы, он на секунду задержался, чтобы поправить воротник и боковым зрением уловил на улице какое-то движение. Артур обернулся и увидел Люси и Клода. Люси поцеловала своего спутника в щеку и направилась к дверям.

— Он, профессор Мечников, хочет… исправить природу! Он лучше природы знает, что нам нужно и что не нужно! У китайцев есть слово „шу“. Это значит — уважение. Уважение не к кому-нибудь, не за что-нибудь, а просто уважение — уважение ко всему за все. Уважение вот к этому лопуху у частокола за то, что он растет, к облачку на небе, к той грязной, с водою в колеях, дороге… Когда мы, наконец, научимся этому уважению к жизни».

18 июля 1904-го Толстой заносит в дневник на редкость емкие и страстные строки:

Артур выдержал паузу, чтобы оказаться у входа одновременно с дочерью.

— А, привет, папа, — произнесла Люси делано небрежным тоном.

«Мечников придумывает, как посредством вырезания кишки, ковыряния в заднице обезвредить старость и смерть. Точно без него и до него никто не думал этого. Только он теперь хватился, что старость и смерть не совсем приятны. Думали прежде вас, г-н Мечн[иков], и думали не такие дети по мысли, как вы, а величайшие умы мира, и решали и реш[или] вопрос о том, как обезвредить старость и смерть, только решали этот вопрос умно, а не так, как вы: искали ответа на вопрос не в заднице, а в духовном существе человека.

— Привет. Как провела время?

Смерть (и старость) не страшны и не тяжелы тому, кто, установив свое отношение к Богу, живет в нем, знает, что то, что составляет его сущность, не умирает, а только изменяется. И умирает и стареет легко тот, кто не только знает это, но верит в это, верит так, что живет этим, так живет, что старость и смерть застают его за работой. Всякий знает, что умереть легко и хорошо, когда знаешь, за что, зачем умираешь, и самой смертью своей делаешь предназначенное себе дело. Так легко умирают взрыв[ающие] себя или убитые в сражении воины. Так легко должны были умирать и умирали мученики, самой смертью своей служа делу всей своей жизни и жизни всего мира. Хочется сказать, что счастливы такие мученики, и позавидовать им, но завидовать нечего, во власти каждого в каждой жизни нести это мученичест[во] в старости и смерти: умирать благословляя, любя, умиротворяя своими последними часами и минутами».

— Очень хорошо. А ты?

Артур посмотрел на небо — солнце уже поднималось.

Итак, все ясно — писания Мечникова не стоят выеденного яйца. Но почему такой пыл, такое яростное негодование? И самое любопытное: книгу, интересную только «своей ученой глупостью», Толстой перечитывает минимум еще раз, о чем свидетельствует запись Гольденвейзера от 22 октября 1904 года:

— Тоже, — сказал он. — Тоже. Хотя мне кажется, что мы с Сильви больше не увидимся. Я… э-э… видишь ли… твоя мать..

«Нынче он сказал мне:

Люси кивнула и толкнула дверь.

— Я много вынес из этой книги интересных сведений, так как Мечников, несомненно, большой ученый. Только удивительна в нем самодовольная ограниченность, с какой он убежден, что решил чуть ли не все вопросы, волнующие человека. Он так уверен, что счастье человека в его животном довольстве, что, называя старость злом (вследствие ограничения в ней способности физического наслаждения), даже и не понимает, что есть люди, думающие и чувствующие совершенно наоборот. Да, я дорожу своей старостью и не променяю ее ни на какие блага мира».

— Я понимаю, папа. Мне Клод тоже был нужен только на вечер. Иногда так надо.

Краткая запись в дневнике от 19 мая 1905 года интересна тем, что сделана по совершенно постороннему поводу:

«Саша от боли впрыснула морфий. Няня не одобрила: пострадать надо, когда бог посылает. А Мечников хочет уничтожить не только страдания, но и смерть.

Разве он не жалкий, испорченный ребенок в сравнении с народной мудростью старушки?»

Букфейс

Мечников не собирался уничтожить смерть и считал злом лишь преждевременную старость, но не эти уточнения важны нам сейчас.

Как же приятно снова оказаться дома, в собственной постели. После ночевок в хостеле, на диване у Майка, в изысканном парижском отеле и особняке со стенами тигриного цвета Артур с особым удовольствием расположился в своей спальне. Здесь ему было привычно и уютно, как в коконе. И чаю можно было попить в любой момент, стоит лишь захотеть.

Артур лежал и вспоминал, как поцеловал Сильви, как встретились их губы. Его руки до сих пор помнили тепло ее тела, ее нежную талию. Снизу живота поднялась горячая волна. Закрыв глаза, Артур как будто перенесся обратно в Париж. Он все еще ощущал запах ее духов.

Он был убежден, что решил чуть ли не все вопросы, волнующие человека! Вот что Толстой считал самодовольной ограниченностью…

Он не жалел о том, что отказался от кофе, но невольно думал, что было бы ответь он согласием. Что, если бы они оказались в ее спальне? Они занялись бы любовью? Или он позорно бежал бы посреди ночи, не в силах преодолеть себя? Этого уже не узнать. Артур никогда не делил постель ни с кем, кроме своей жены. Мысль о том, что на месте Мириам могла оказаться другая, вызывала у него одновременно отвращение и любопытство. Артур перевернулся на бок и выбрался из кровати, стыдясь своих фантазий. Но избавиться от них окончательно у него не получалось.

Еще в 1890 году он сердился на сына Сергея Львовича, — зачем тот изобретает велосипед, зачем «столь разумный и как бы практический в приобретении знаний, не выдумывавший сам логарифмов и т. п. вещей, которые давно выдуманы», он, Сергей Львович, «в самом важном знании — что хорошо, что дурно и потому как жить», пытается дойти «своим умом и опытом», а не пользуется «тем, что давно, несомненно и очевиднее всякой геометрической теоремы объяснено и доказано», ибо на главные вопросы уже ответили «величайшие умы человечества». (Себя Толстой к «величайшим умам» не причислял: называл Будду, Сократа, Христа, Лао-Цзы… Но настаивал на своем толковании их учений!)

Он надел брюки и рубашку, которые они с Люси купили в Париже, а рубашку, которая до сих пор пахла духами Сильви, сунул в корзину с грязным бельем. Посмотрев на себя в зеркало, Артур с удивлением отметил, что неплохо выглядит. Волосы на макушке отросли. Будь Мириам жива, она бы потребовала, чтобы Артур отправился в парикмахерскую, но Артуру его собственный вид понравился. Он взъерошил волосы.

Поразительно! Столь чуткий к движениям души человеческой, сам столь долго и мучительно искавший Истину, он, оказывается, не понимал, что именно потому, что знание того, «что хорошо, что дурно», есть «самое важное знание», что именно поэтому до него следует доходить «своим умом и опытом»!

И вдруг какой-то Мечников заявляет о своей Истине, своем понимании смысла человеческого существования…

Артур уже готов был, не теряя времени, вернуться к своему распорядку: взглянул на часы — не пора ли жарить тост? Но внезапно решил — да черт с ним. Пусть все идет как идет, а там видно будет.

Но Толстой — всегда Толстой. Сколько ни докапывайся до сути его взглядов, обязательно еще останется «х», неизвестное, выкидывающее самые необычные фокусы. Из письма к Софье Андреевне от 16 мая 1906 года узнаем, что Лев Николаевич ест рекомендованную Мечниковым простоквашу и относит на ее счет свое хорошее самочувствие.