На кургане чернел орёлик, чернел молодой орёлик. Был он небольшой, взглядывая, поворачивал голову и желтеющий клюв…
Пыльная дорога извилисто добежала к самому кургану и поползла, огибая.
Тогда вдруг расширились крылья, – ахнул я… расширились громадные крылья. Орёлик мягко отделился и, едва шевеля, поплыл над степью.
Вспомнил я синеюще-далёкое, когда прочитал “Тихий Дон” Мих. Шолохова. Молодой орёлик желтоклювый, а крылья размахнул…»
Это надо было уложить в голове.
Не просто рядовое издание, каких много, а сама «Правда» славила его: та самая газета, где публиковались главные вести Страны Советов, где генсек и наркомы выступали с государственными речами.
«Правда» устами Серафимовича во всеуслышание на всю страну определяла Михаила Шолохова как литератора, размахнувшего громадные крылья.
Нет, ну видано ли?
Он ещё не знал, какое количество его коллег по ремеслу испытало мучительную судорогу зависти: как так? да кто он такой? – о них в «Правде» не упоминали, и шансов на такой панегирик не было – от лица, повторимся, не только члена РКП(б) с 1918 года, но ещё и самого маститого, старейшего на тот момент советского писателя – ведь Горький был за границей, вернувшийся Алексей Толстой ещё недобрал веса, а Вересаев, Сергеев-Ценский, Вячеслав Шишков и другие в негласной табели о рангах находились безусловно ниже.
21 апреля 1928 года Шолохов выехал из Букановской в Москву. Жене написал, что по пути впервые видел разлив Хопра. В Михайловке хотел купить билет до Москвы, но, «несмотря на то, что на станцию пошёл рано, билетов на сегодня уже не было. Страшно неприятно жить на полпути, не люблю. Думаю два дня этих убить на правку 5 части, там ещё осталось мне 90 стр.».
Договорились так: жена с дочкой сами доберутся в Вёшенскую, и он тоже, все московские дела сделав за неделю, в первые майские дни приедет домой.
Но судьба распорядится иначе: он останется в столице до конца мая.
Начиналось его время.
Были годы: он приезжал в Москву никому не нужным, лишним. Затем навещал её наездами, как подающий надежды казачок. Теперь – явился как молодой победитель. Все, всюду читали «Тихий Дон». Вмиг ставший почти всеобщим любимцем, он переходил из компании в компанию – завидный товарищ и козырная карта любой литературной партии.
Приглянувшихся ему сам зовёт в гости в станицу Вёшенскую. Он теперь хозяин своего дома и наконец при свободных деньгах. Жене отписывает, что летом к нему в гости собираются Леопольд Авербах, Джек Алтаузен, Марк Колосов, Мате Залка.
Что за причудливая игра теней творилась! После наводящего брезгливый ужас портрета Штокмана, кто к нему стремится в первые товарищи?
Критик Леопольд Леонидович Авербах, при рождении носивший имя Исер-Лейб Меер-Шоломович Авербах. Мать его была родной сестрой виднейшего большевистского деятеля Якова Свердлова. Член РКП(б) с 1920 года, Авербах какое-то время работал за границей в структурах Коминтерна. По возвращении был назначен редактором журнала «Молодая гвардия». Рекомендацию ему дал сам товарищ Троцкий. Будучи всего на два года старше Шолохова, к тому времени Авербах занимал прочнейшее положение в литературной среде, являясь ответственным редактором журнала «На литературном посту». Его соратники-«напостовцы» были оплотом ортодоксального, воинствующего левачества.
Один из основателей Всероссийской ассоциации пролетарских писателей (ВАПП), Авербах со временем выдавил своих конкурентов, став главой этой организации. В группу Авербаха входили на первых порах упоминавшийся Лузгин, молодые писатели Фадеев и Юрий Либединский, драматург Владимир Киршон. Бритый наголо, улыбчивый, круглоголовый молодой человек в очках – Авербах был типической фигурой того времени: идейный карьерист, неистовый и безапелляционный.
Поэт Джек – на самом деле Яков Моисеевич – Алтаузен был на два года моложе Шолохова. В детстве некоторое время жил в Китае, служил прислугой на пароходе. Вернулся в Советскую Россию, вступил в комсомол. В 1923-м приехал по комсомольской путёвке в Москву. Достаточно скоро обрёл заметное поэтическое имя. Евреем был и приятель Шолохова, красавец, комсомольский активист, редактор и писатель Марк Колосов.
Венгерского писателя Мате Залку – улыбчивого и добродушного человека, самого старшего в этой компании, 1896-го года рождения, – звали на самом деле Бела Франкль, и он тоже происходил из еврейской семьи. Мате-Бела воевал с 1914 года в составе австро-венгерской армии сначала на итальянском фронте, а затем, против русских, – на Восточном. В 1916 году попал в плен, увлёкся большевистскими идеями, вступил в РКП(б). На фронтах Гражданской воевал за красных. Ни Колосова, ни Залку военная судьба на Дон не заносила. Марк воевал на Западном фронте, а Мате-Бела – сначала в Сибири, а потом на Украине.
Был ли Шолохов расчётлив? Конечно. Но главное состояло в том, что теперь он отвечал за свой роман. За всех там описанных и тем самым сохранённых навек.
Эти люди, – Леопольд, Джек-Яков, Марк и Мате-Бела – роман приняли и готовы были в литературной борьбе стать на шолоховскую сторону.
Чем бы они ни руководствовались – Шолохов был им за то безусловно благодарен. Он только начинал свой путь. Он очень нуждался в поддержке.
Тем летом Шолохов сообщит жене, что хочет вступить в партию, потому что работа его – партийная. В стране, где партия управляла всем, литературная работа неизбежно становилось частью партийной деятельности.
Желал ли Шолохов продать подороже партии своё перо? Нет.
Надеялся ли, что партия позволит ему сказать всю, столь необходимую народу правду? Да.
* * *
Он был хорошо опьянён успехом.
В Москве сначала, по старой традиции, жил у Кудашёва, потом снял комнату. Собирался, прокрутив издательские дела и собрав дань за труды свои, снова поработать на Клязьме, но никак не выходило.
Марусёнку докладывал в письме от 13 мая: «…верчусь, как заводной волчок…», – каждый день сидел в корректорской, дома снова правил роман, – «…ни в театре, ни в кино не был ни разу», – зато: «Ты, по всей вероятности, будешь ругать меня, но я признаюсь заранее: хочу купить себе ружьё. (Вру, Маруська! Купил уже! Хотел сбрехать, но не вышло.) Да, милота моя, купил себе чудеснейшую двухстволку, бельгийскую, системы “Пипер”, безкурковку за 175 р. У тебя, небось, волосы дыбом? Ну, ничего, пригладь их и читай дальше. Думаю охотиться, да ещё и с тобой… Заранее “упреждаю”, ежели будешь сильно ворчать – махну прямо из Москвы на Алтай и глаз не покажу».
В начале июня «Тихий Дон» прошёл комиссию Главполитпросвета – учреждения при Наркомпросе РСФСР, которое готовило рекомендательные списки для библиотек и учебных заведений всего СССР. Получив от Главполитпросвета (вот чудеса!) наилучшую рекомендацию, первый том «Тихого Дона» вышел наконец отдельным изданием.
Издательство «Московский рабочий». На форзаце значится: РАПП, «Новинки пролетарской литературы». Тираж: 10 тысяч экземпляров.
Книга – в руках!
Раскрой, запусти веером пахучие страницы – и там навек ожившие Григорий, Петро, Пантелей Прокофьевич, Василиса Ильинична, Наталья, Аксинья…
Московский писатель Пётр Сажин вспоминал: «После выхода “Тихого Дона” Михаил Александрович решил отметить это событие. Мы зашли в проезде Художественного театра в магазин и вынесли оттуда корзину с продуктами и бутылками».
Попутно Шолохов заскочил в магазин «Кавказ», там же располагавшийся, и, пишет Сажин: «…купил там себе каракулевую кубанку, бурку, бешмет с газырями, сапоги, рубаху, застёгивающуюся на множество пуговиц, несколько кинжалов и несколько поясов, отделанных серебром. Один такой пояс получил я в подарок… Потом мы все поднялись к Василию Кудашёву, и началось застолье, пригласили мы в нашу компанию соседку, приятную девушку, пели, танцевали, беседовали до утра…»
* * *
Следом, с июля, «Тихий Дон» начал публиковаться в «Роман-газете» – с предисловием Серафимовича. Первый выпуск вышел тиражом 150 тысяч экземпляров.
В силу того, что роман сразу же произвёл неслыханный фурор – уже летом его рвали из рук в руки по всей стране, – тираж последующих выпусков пришлось увеличить до 250 тысяч экземпляров. Всего на первый том ушло восемь тетрадок «Роман-газеты» – довольно толстого журнала, в котором ежемесячно печатались главные новинки советской литературы.
Что за книга получилась! Как обрадовался ей читатель! Как желал человек первого в мире социалистического государства читать, осознавать, удивляться, верить…
Деньги у Шолохова разом появились в таких количествах, о которых раньше и мечтать не мог. Жене писал: «”Октябрь” мне платит не 125, а 175 р. за лист; по договору за роман-газету 150 р… Так что я своих доходов даже не учту. Что-то много очень. Выхожу я Ротшильдом».
«Московский рабочий», издававший первый том «Тихого Дона» отдельной книгой, платил ещё больше – 200 рублей за лист. «Вчера, – докладывал Шолохов, – вызывают меня в издательство “Пролетарий”, и зав изд-ством Ацеркин предлагает заключить договор на следующую вещь, причём сроками не связывает и даёт 20 % стоимости вещи».
Никакой новой вещи у Шолохова, кажется, и в мыслях ещё не было – зато какое ощущение удачи исходило от него! То за сто рублей неделями бился с редакторами, а то: хотите, Михаил Александрович, выдадим вам, скажем, тысячу – в счёт будущего романа? Вернёте, когда закончите!
Это, между прочим, тот самый 1928 год, когда Сталин писал председателю правления Госиздата Халатову: «Я очень нуждаюсь в деньгах. Не могли бы вы прислать 200 руб. (вместо гонорара) для меня?»
За считаные месяцы перевернулась прежняя шолоховская жизнь и началась совсем иная.
Первыми из зарубежных издателей на появление романа отреагировали немцы – одно из коммунистических, тогда ещё существовавших в Германии издательств. В Москву явились сразу агент и фотограф – заключили с Шолоховым договор. Ещё прибыток!
В те летние месяцы Шолоховы, расплатившись с долгами и кредитами, окончательно стали владельцами своего дома в Вёшенской на улице Большой. Принимайте, предки-купцы! Теперь – на полных правах!
К деньгам он относился легко – копить Шолоховы не научатся никогда. В дом купил 12 стульев, кресло, кровать и огромную куклу дочке Светлане. В книжных, чаще букинистических лавках Шолохов начал собирать себе библиотеку: такую, какой никогда не было у отца. Мировая классика – в этом случае издания брал дореволюционные: надёжные, пухлые, в отличных переплётах, с ятями. Затем: современная история и беллетристика. Основные работы по марксизму и коммунистическому строительству. Западноевропейская философия.
Еще приобрёл патефон с пластинками. И мандолину – чтобы научиться играть. Вернулся в станицу Вёшенскую к июлю: вёз целый воз подарков. Никогда ни он, ни его отец с любых ярмарок такого количества добра не привозили. Мать смотрела озадаченно, но вида, как у Шолоховых всегда было принято, не выказывала.
«Недаром, значит, была эта мука длиной в целую жизнь. Вот он, значит, в кого вырос – татарчук и нахалёнок».
Дочка во все глаза удивлялась на куклу, не решаясь к этому чуду прикоснуться.
Шолохов уже крепил у себя над кроватью ружьё. Он был – казак. У настоящего казака в доме должно быть много оружия. Всё остальное – неважно: сегодня есть, завтра нет. Но оружие – навсегда.
* * *
Оставшуюся часть лета работал над романом.
Марусёнок – Мария Петровна: «Писал он в молодости по ночам. Вообще, работал он… Не знаю, был ли ещё такой человек, как он. Вот так сидишь – он всё работает, ляжешь уснуть – работает, работает, проснёшься – всё сидит… Лампа керосиновая, абажур из газеты – весь обуглится кругом, не успевала менять. Спрошу: “Будешь ложиться?” – “Подожди, ещё немножко”. И это “немножко” у него было – пока свет за окнами не появится. Я удивлялась всегда, да и теперь дивлюсь, откуда такая сила была?»
О Шолохове заговорили разом, во всех концах страны – как ни о ком другом больше. Для людей – огромное количество которых только-только начало осваивать опыт постоянного чтения художественной литературы, – он был, с одной стороны, безусловно писатель – такой же, как Пушкин и Лев Толстой, – но с другой стороны, обладающий удивительным даром: быть своим, равным, близким. Просто научившимся ставить слова в наилучшей из всех возможных последовательности и оживлять на бумажных листах людей. Простых людей, таких же, как они – читатели.
Советская критика изо всех сил пыталась эту ликующую, бурлящую витальность вогнать в рамки положенных представлений. Озадаченный Шолохов, сначала хватая текст целыми абзацами, а потом заново перечитывая, пытался понять: ругают его? Хвалят? Приняли? Поняли? Или на критический убой потащат?
И понимал: хоть и с оговорками, но приняли. Не смогли не принять.
Журнал «На подъёме» (1928, № 10): «Этот роман – целое событие в литературе: отзывы о нём не сходят со страниц журналов и газет вот уже несколько месяцев. Причём все отзывы благоприятные, на редкость единодушные».
За первый же год понаписали про роман столько, что можно было уже отдельную книжку сделать из одних рецензий. Оговорки имелись у каждого второго рецензента, но никто на первых порах так и не решился крикнуть во всеуслышание: «Да он же контру защищает!»
Напротив! Пытались сами себя заранее убедить, что автор выправит некоторые очевидные недоразумения.
И. Машбиц-Веров в десятом номере «Нового мира» за 1928 год писал: «”Тихий Дон” выдвигает Шолохова в первые ряды советской литературы». И далее: «Григорий Мелехов – наиболее яркий, наиболее внимательно и полнокровно очерченный тип ищущего, революционно перерождающегося казака… Вначале Григорий – обычный, ничем не выделяющийся парень, малый работящий, неглупый и пылкий… Мы ещё не знаем, чем кончит Григорий (роман ещё не закончен), но, по всей видимости, автор ведёт его к коммунизму».
Можно вообразить, как Шолохов горько посмеивался: «Ага, веду. Как вы Харлампия Ермакова привели – вот так же и я веду».
Похвалам Машбиц-Верова вторил в журнале «На литературном посту» заместитель ответственного редактора, один из секретарей РАППа – молодой, на год старше Шолохова, но многообещающий критик Владимир Ермилов (вырастет до крупнейшего литфункционера): «Когда автор описывает казацкий быт, казацкий уклад, когда – короче – нити стягиваются вокруг Григория Мелехова, у Шолохова хватает и красок, и мастерства, и художественно выполненных деталей. Но когда нити стягиваются на другом полюсе – рабочем Бунчуке или Штокмане, герои эти начинают говорить газетным языком… В некоторых местах роман “автобиографичен”: Шолохов там смотрит глазами Мелехова – человека, постепенно идущего к большевизму. Сам автор этот путь уже проделал, доказательством чего служит беспощадно выводимая Шолоховым дикость традиций казачества, многие отвратительные черты быта».
За Шолохова словно бы договаривали, в меру сил объясняли его, впихивая автора и текст в прокрустово ложе своих представлений. Впрочем, Ин. Оксёнов («Жизнь искусства». 1928. № 51) печалился: «Социальный образ рядового казачества представляется в романе совершенно стихийным: звериная грубость, невежество, отсутствие элементарной политической сознательности – наряду с буйным брожением сил, ещё не находящих себе достойного применения… Эротические сцены занимают большое место на страницах романа… Общий уклон автора в физиологию выражен порой слишком сильно».
Морализм всегда свойствен охранителям, даже если это пролетарские ортодоксы. Странно, что никто тогда не взвился по причине настойчивого использования Шолоховым ненормативной лексики. Тем не менее, в надежде на перерождение главного героя, автору многое прощалось. Даже «эротизм» и «физиология».
А. Дубовиков («Молодая гвардия». 1928. № 8) находил литературный язык автора не просто богатым, но даже «расточительным». И. Мотылёв («Книги и профсоюзы». 1928. № 9) написал, что «у классической школы (Толстого) взял автор форму, композиционное построение, оставаясь в то же время самим собою, утверждая свою ещё молодую, но характерную поступь в современной литературе».
Толстой, конечно же, постоянно возникал в рецензиях не только в силу соразмерного эпического замаха, но и потому что праздновалось 100-летие со дня рождения Льва Николаевича, в связи с чем готовилось к изданию 90-томное собрание его сочинений. У старика – 90 томов, а тут его наследник третий том сочинений готовит.
27 июня 1928 года, выступая в Тифлисе перед рабкорами и писателями, Горький скажет: «Мы создали литературу, которой можем похвастаться перед Европой», – и в пример приведёт «Тихий Дон». К августу эти слова разнесутся по литературному сообществу.
Сообщество поставит себе очередную заметку: так, значит. Сам Горький похвалил. Который жал руку Льву Николаевичу Толстому и Антону Павловичу Чехову.
Благословляет, значит, Шолохова от имени всей русской литературы. Шолоховым, значит, мы можем похвастаться, а больше вроде как и некем.
* * *
Без ложки дёгтя никакое признание не случается.
Своя же – ростовская! – газета «Молот» вдруг опубликовала подборку якобы читательских писем в номере от 14 октября 1928 года. Под симптоматичными заголовками: «Однобокая картина» и «Кривое зеркало».
Только что переболевший малярией Шолохов прочитал, что «кругозор его героев крайне сужен», что «упрощённая композиция знаменует слабость и беспомощность автора».
«Конечно, Шолохов – не Толстой», – пишет некто П. Максимов (О эта вечная интонация, с которой так удобно произносить любую глупость и казаться себе при этом мудрым и снисходительным: «Конечно, Чехов – не Шекспир», «Конечно, Есенин – не Байрон»). «Всё, что дано в романе, это есть просто неудачное фотографирование. Вспоминаются герои Л. Толстого – вот подлинно живые люди. С шолоховскими героями их даже сравнивать нельзя».
Советская пресса была весьма демократична: мало ли что там в «Правде» пишут про эти крылья орлиные – мы тут в Ростове сами в крыльях разбираемся.
Традиционно на малой родине любого выбившегося литератора, мягко говоря, оценивают строго: если мы все ещё тут – почему он уже там? Но в данном случае куда более важным оказался другой вопрос: а не было ли явлено здесь скрытое раздражение ростовских партийных товарищей, напрямую причастных к расказачиванию?
Словно бы отвечая на публикацию 5 декабря 1928-го Шолохов – в компании Михаила Светлова, прозаика Николая Ляшко и ростовского поэта Григория Каца, – нагрянул в Ростов, где в течение четырёх дней дал несколько выступлений – в университете, на рабфаке, в доме работников Просвещения, на заводе «Аксай».
Из газет: «На вечер Мих. Шолохова, Мих. Светлова и РАППа собралось в Доме печати свыше 500 человек. Все выступления принимались восторженно. Особый успех выпал на долю т. Шолохова, читавшего новую главу из 5-й части “Тихого Дона”». Свидетельствует П. Вениаминов: «Михаил Шолохов, сидя за небольшим столиком на сцене, ровным, чуть взволнованным голосом стал читать новые главы из “Тихого Дона”… Мы видели могучий талант, хотя перед нами был простой, скромный молодой человек. После того как Шолохов сложил в папку рукопись, многие тут же поднялись на сцену и выразили восхищение. Похвалу писатель принял сдержанно».
Как наглядно умыл он своих критиков! Где ж авторы ваших подмётных писем, куда они все подевались? Почему залы полны совсем другими людьми?
Неожиданно главный редактор «Молота», участник Гражданской, коммунист Евсей Абрамович Цехер, явился к Шолохову на встречу и попросил разрешения дать для публикации главу «Тихого Дона».
Мысленно выругавшись, писатель дал первую главу третьей книги. 28 декабря «Молот» опубликовал её, сократив её текст с двенадцати до двух страниц и дав своё заглавие – «Казачья ”Война и мир”».
Заголовок сочинил Цехер.
Шолохов раскрыл газету и выругался уже вслух.
* * *
В декабре 1928 года нарком просвещения Анатолий Васильевич Луначарский в итоговом интервью «Правде», подбивая итоги года, в числе прочего сообщил: «“Тихий Дон” – произведение исключительной силы по широте картин, знанию жизни и людей, по горечи своей фабулы… Это произведение напоминает лучшие явления русской литературы всех времён».
В «Красной панораме» (№ 1, 4 января 1929 года), в статье Луначарского «Литературный год» та же самая оценка была воспроизведена ещё раз. Нарком недвусмысленно поставил Шолохова в один ряд с Пушкиным, Достоевским и Горьким.
Той же зимой в журнале «Искусство» была опубликована статья Луначарского «Классовая борьба в искусстве». Бережно увещевая ортодоксальных леваков, объявивших классической традиции войну, он приводил в пример два главных, на его наркомовский взгляд, достижения молодой советской литературы: «Такие бесспорно глубоко художественные произведения, как “Разгром” Фадеева и “Тихий Дон” Шолохова, с очевидностью показывают, что авторы их учились у классиков. Форма у Фадеева очень близка к Толстому, с известной примесью Чехова. Форма у Шолохова – насыщенная реалистическая форма, к которой поднимались многие наши классики, выражая большие бытовые явления. Повредило это Шолохову и Фадееву? Конечно, нет…»
Шолохову – 24, Фадееву – 28. Нарком произвёл их в главные государственные писатели.
Новый, 1929 год Шолохов встретил в станице Вёшенской. Свой дом, дочка, мать, любимая женщина и третья книга романа в работе. Никаких долгов. Удивительные перспективы по новым гонорарам. «Донские рассказы» и две книги «Тихого Дона» читают по всей стране.
В первых трёх номерах журнала «Октябрь» за 1929 год начала публиковаться третья книга романа. Шолохова пригласили в члены редакционной коллегии журнала, оказав честь самому многообещающему автору.
Редактором «Октября» был уроженец Херсона, поэт и критик Семён Абрамович Родов. В редакционный совет входили поэт Александр Безыменский из Житомира, сын своего отца Иоиля-Шимона Гершановича, писатель Юрий Либединский из Одессы, сын своего отца Натана Либеровича, а также Леонид Авербах. Проверенные бойцы литературных баталий.
Шолоховский парадокс состоял в том, что он, по меркам тех лет, должен был восприниматься в качестве «попутчика». Однако он изначально выбрал себе самую что ни есть левацкую компанию. Если б Шолохов опубликовал свой роман в журнале «Красная новь», где закрепились «попутчики» и крестьянские поэты, с него сразу пролетарский критический спрос был бы втрое жёстче. Но заход через «Октябрь», с предварительной рекламой в «Правде», на какое-то время сбил пролетарским ортодоксам прицел. На левом фланге, в редакционном портфеле «Октября» не было сильных прозаиков, способных составить конкуренцию матёрым «попутчикам» – Алексею Толстому, Леониду Леонову или Всеволоду Иванову. Шолохов стал козырем «Октября».
Литература во второй половина 1920-х твёрдо воспринималась как часть политики – причём в куда большей степени, чем кинематограф или театр. С основными литературными новинками в обязательном порядке знакомилось всё партийное руководство. На какое-то время Шолохов угодил в зазор: патентованные литературные «пролетарии» – к пролетариату, впрочем, как правило, не имевшие никакого отношения, – видели в нём своего. Шолохов был им нужен – он усиливал их политический вес. Власть же в лице Луначарского (но не только его), занимавшая, как правило, куда более консервативные позиции, чем ортодоксы, радовалась шолоховскому явлению в силу сложившихся ещё в конце XIX века эстетических предпочтений. В их представлении Шолохов был идеальным образцом новой литературы: «классический», но «про классовую борьбу».
В итоге стало ясно, что до сих пор, за 12 лет существования Советской власти, столь обескураживающего успеха не имел никто из русских писателей.
Что-то нравилось одной литературной группировке, что-то прославляла другая. Кого-то принимала партийная критика, кого-то – интеллигенция «из бывших». Но чтобы писатель разом стал своим и для наркомов, и для рабочих, и для казаков, и для столичной публики, и для левацкой критики – такое случилось впервые.
Шолоховское признание можно было бы отчасти сравнить со статусом Есенина в последние два года его жизни, но всё-таки в поэзии подобные тиражи даже не предполагаются. За год с романом Шолохова ознакомился как минимум миллион жителей Страны Советов. И все понимали, что это лишь первый миллион.
Ещё позавчера Шолохов был почти неотличим от молодых комсомольских писателей, занимая своё место в одном ряду с Василием Кудашёвым, Марком Колосовым или Георгием Шубиным. Теперь от его вертикального взлёта перехватило дыхание: бывает же!
К тому же посмотрите, как этот юный и зелёный гнёт свою линию: уже третья книга началась, а он Григория своего так и не привёл к большевикам! Кто ему право дал? Каким образом этот хват всех обхитрил и в дамки угодил?
Впервые будто бы лёгкая тень промелькнула во всё той же ростовской газете «Молот».
В номере от 11 декабря 1928 года за подписью Ю. Юзовского был опубликован вполне себе комплиментарный отчёт о литературном вечере Шолохова. Рецензия, где «Тихий Дон» был назван «грандиозной эпопеей» завершалась риторической фразой: «И такой размах – в 23 шолоховских года!?»
На самом деле автора звали Иосиф Ильич Бурштейн. Родился он в 1902 году в Варшаве, находившейся в составе Российской империи. В 1919 году приехал в Ростов-на-Дону. Выступал в печати как театральный критик, хотя такое событие, как приезд знаменитых литераторов упустить не мог. Ничего плохого он, скорее всего, не хотел сказать. Однако поставленный вопрос вполне мог попасться на глаза критически настроенному человеку и зацепить, как репейник: «Нет, ну а действительно, как так?»
* * *
Первые слухи появились зимой 1929-го.
Поначалу говорили так: Шолохов не тот, за кого себя выдаёт. Слишком серьёзное знание фактуры давало возможность предположить, что он – бывший белогвардеец.
Скоро появились подробности: он – подъесаул Донской армии и работал в контрразведке.
Из этого предположения вырастет позже версия о том, что Шолохов уменьшил свой возраст на несколько лет: чтоб избегнуть даже предположений об его участии в Гражданской войне.
Уже эта версия заводила Шолохова в известный тупик. Возраст свой доказать он мог, но объяснить откуда ему известны многочисленные подробности, было уже сложней. Ему неизбежно пришлось бы так или иначе указывать на свои источники.
– Аникушка? Это ж наш каргинский сосед Аникей Андриянович Антипов, 1888 года рождения. Братья Шамили? Да там же проживают, в Каргинской, на соседней улице…
– Ах, они там проживают, Михаил Александрович? А давайте-ка их сопроводим в ГПУ на разговор?
И вот Аникушка и оставшиеся в живых Шамили отправляются вслед за Харлампием Ермаковым.
Судьба иных персонажей Шолохову была просто неизвестна. Одни умерли, другие оказались в эмиграции, а третьи могли жить в соседнем хуторе и не догадываться о том, что их описали в книге.
Кто-то из этих героев действительно мог являться активным участником Вёшенского восстания. А кто-то, нося имя персонажа, мог не иметь ничего общего со своим двойником в романе. Но при должном внимании ГПУ человеку пришлось бы доказывать, что он и названный его именем герой не идентичны. А если бы и доказал, то в процессе допросов у него могли бы выявиться иные грехи.
Помимо этого, Шолохову пришлось бы оповестить всех интересующихся и о своём проживании в семье повстанцев Дроздовых, и о многочисленных фактах перемещения в составе повстанческих соединений, и о белом генералитете, принимаемом шолоховской семьёй в родовом доме в Вёшенской, и много ещё о чём.
«Правда ли, что сцена убийства Ивана Алексеевича Котлярова списана со сцены убийства Ивана Алексеевича Сердинова?» – «Да, Сердинов работал на мельнице моего отца, а убила его Мария Дроздова, жена одного из братьев Дроздовых, у которых мы жили дома». – «Сама? Как в романе Дарья убила Котлярова?» – «Да, как в романе, сама». – «Какие у вас отношения были с Марией Дроздовой?» – «Дружеские».
И так далее, даже не на десятки, а на сотни пунктов.
Тут уж никто бы в авторстве не усомнился, конечно. Но с тем же успехом можно было б явку с повинной написать.
* * *
Другой слух был: Шолохову досталась чужая рукопись.
И здесь уж у кого на сколько хватало фантазии.
Почему-то многим показалась правдоподобной история про подобранную полевую офицерскую сумку убитого белогвардейца. Что-то в этом было от приключенческих романов. Даром что в офицерскую сумку, даже если вогнать в неё пять мелко исписанных блокнотов, и половина первого тома не убралась бы.
Известно воспоминание Ильи Ильфа, как они с Евгением Петровым везли в редакцию на санках (огромная кипа бумаг!) рукопись романа «12 стульев». Роман был написан в 1927-м за год. Петрову, между прочим, было всего 25 лет. В этом возрасте он стал соавтором мирового бестселлера, лучше которого они с Ильфом уже ничего не напишут. «12 стульев» – это примерно один том «Тихого Дона». Для трёх томов понадобилась бы не офицерская сумка, а подвода, которую желательно было угнать вместе с лошадью.
Увы, известно, где этот дикий слух зародился, – литературное объединение «Кузница». Создано оно было в 1920 году и претендовало на ведущую роль и в развитии пролетарской культуры, и в литературной политике как таковой. В том же году «Кузница» организовала I Всероссийский съезд пролетарских писателей и там учредила Всероссийскую ассоциацию пролетарских писателей (ВАПП), в управлении которой лидеры «Кузницы» заняли ряд ключевых позиций. В 1921 году ВАПП была утверждена Наркоматом просвещения как головная литературная организация.
«Кузница» вела себя дерзко не только по отношению к литературным врагам в лице футуристов или имажинистов, но и дерзила партии: например, резко выступая против НЭПа. Но период ее доминирования оказался недолог. У «кузнецов» начались расколы, конфликты с другими претендовавшими на власть литературными группами – в том числе с группой «Октябрь», создавшей одноимённый журнал. «Октябрь» в отличие от «Кузницы» настаивал на безоговорочной поддержке партийной линии и на определённом этапе оказался сильней.
В 1928 году ВАПП была переименована в РАПП – Российскую ассоциацию пролетарских писателей. Генсеком РАПП стал один из покровителей Шолохова Леопольд Авербах. «Кузница» в бесконечных литературных склоках к этому времени сдала позиции, но всё ещё пыталась сопротивляться, помня о том, что в своё время верховенствовала в литературе. «Кузницей» была предпринята попытка создать массовую организацию, способную конкурировать с РАПП, и в 1929 году это противостояние достигло пика.
Шолохов для литераторов «Кузницы» был не просто частный литературный конкурент. Он являлся теперь определяющей фигурой в рядах основных их литературно-политических противников: журнала «Октябрь», РАППа, группы Авербаха. Его привечали партийные деятели. Когда члену ЦИК СССР, наркому внешней и внутренней торговли СССР Анастасу Микояну сообщили, что Шолохов, возможно, бывший белый офицер, тот ответил: «Даже если это оказалось бы правдой, за “Тихий Дон” мы бы ему всё простили!» «Мы» – то есть партия.
Поимённо известно, кто из литераторов стоял за распространением слухов. Шолохов в письме жене их перечислил: Феоктист Березовский (1877 г.р.), Фёдор Гладков (1883 г.р.) Георгий Никифоров (1884 г.р.) и, судя по всему, Сергей Малашкин (1888 г.р.), но не Александр Малышкин, как предполагают ряд литературоведов. Шолохов писал о них: «Людишки с сволочной душонкой сеют эти слухи и даже имеют наглость выступать публично с заявлениями подобного рода. Об этом только и разговору везде и всюду. Я крепко и с грустью разочаровываюсь в людях…»
Все они являлись писателями старшего поколения, и каждый, так или иначе был озадачен, что их с лёту обошёл какой-то юноша.
Активнее всех проявил себя Березовский. Родившийся в Омске, он был одним из старейших советских писателей: трёх императоров пережил и одного вождя. Жизнь Феоктисту Алексеевичу выпала непростая: горевал, голодал, с шести лет работал на спичечной фабрике, а с семи – здесь внимание! – в батраках у богатых казаков. В школе урывками отучился четыре класса. Публиковаться начал в 1900 году. Член РСДРП с 1904 года. В 1906-м за участие в революционной борьбе сел на два года. В Гражданскую снова сидел. После разгрома Колчака понемногу пошёл вверх: замгубпродкомиссара в Омске, председатель Новониколаевского уисполкома, председатель Енисейского губисполкома, редактор газет «Красноярский рабочий» и «Советская Сибирь». В 1924 году переехал в Москву и занимался с тех пор только литературой.
В известном смысле, они стартовали с Шолоховым в Москве одновременно: в 1924-м, напомним, у Шолохова был опубликован первый рассказ «Родинка». Более того, Березовский, работая в издательстве «Новая Москва» готовил к публикации два шолоховских рассказа – «Двухмужняя» и «Коловерть», – выступая их редактором. Компетенций для редакторской работы у него вполне хватало, а вот писатель он был плохой.
Зато Феоктист Алексеевич был настоящим партийцем. О большевиках писал так: «Знали они, что в борьбе двух миров нельзя думать о своём, о личном. Кто-нибудь должен умереть. Чёрное крыло смерти повисло над нашим поколением. Их дело – борьба и смерть сегодня во имя жизни и счастья в прекрасном завтра».
К 1929 году Березовский был автором начатых, но неоконченных романов «В степных просторах» (публиковался, что важно, в журнале «Октябрь» в 1926 году) и «Бабьи тропы» (1929). Самым известным его сочинением была повесть «Мать» (1925, выдержала несколько изданий – правда, стоит оговориться, что первое выходило тиражом в девять тысяч экземпляров, а последующие – по пять) – про бабу Степаниду, жену рабочего-подпольщика, подорвавшую склад белогвардейских боеприпасов и погибшую.
Евгения Левицкая узнала о распространившихся слухах одной из первых и была обескуражена. Бросилась искать: откуда слухи исходят, где источник. У одного спросила: «А тебе кто сказал?» – ответил: а вот тот-то, – у другого: «А тебе кто?» – и вскоре дошла до исходной инстанции: Феоктист Березовский.
У них случился короткий разговор.
– Феоктист Алексеевич, как же так, зачем вы это говорите, с чего вы взяли?
– Что?
– Что Шолохов украл чужую рукопись?
Феоктист Алексеевич в ответ: я старый писатель, тридцать лет в литературе, а такого романа написать не могу. Что-то здесь нечисто.
– Что именно?
– Шолохов пишет с грамматическими ошибками, – говорит. – Сам видел, когда правил его рассказы. Человек, который пишет с грамматическими ошибками, – «Тихий Дон» не сочинит.
Левицкая всплеснула руками: и это всё? Березовский нахмурился: а разве неубедительно?
Нет, действительно, не поспоришь: он старый писатель – и не смог. А этот молодой – и смог.
Вид у Березовского был серьёзный, невозмутимый; он долго работал бухгалтером – лобастый малоулыбчивый человек. Казаков опять же с детства не терпел. Его, наверное, можно понять.
Или нет?
* * *
«Чем же объясняется эта писательская травля молодого автора?» – задавалась Левицкая вопросом. И отвечала: «Когда я вспоминаю то громадное впечатление, которое производил “Тихий Дон” на широкие массы читателей, мне думается, что всех поразили мастерство, сила, необыкновенная способность показать душу самых различных людей – всё то, что зачастую отсутствовало у многих писателей. Здесь была общечеловеческая зависть, желание унизить, загрязнить чистую радость творчества».
О том, что «Тихий Дон» сворован, не стесняясь, говорили на заседаниях «Кузницы».
Шолохов едва ли предполагал масштабы происходившего, но в Миллерове неизвестный прохожий остановил его и поинтересовался:
– Шолохов? А чего говорят, что вы это… уворовали книгу свою? А?
Приехал в Москву. Пошёл к Васе Кудашёву. Потом к Левицкой. Следом к Авербаху. Ему пересказали новые слухи: о женщине, которая стремится попасть в газету «Правда», чтобы показать рукописи «Тихого Дона», оставленные её сыном – убитым белогвардейским офицером.
Дурной сон. Просто дурной сон какой-то.
Шолохов делает ровно то, что сделал бы в его положении человек, безоглядно уверенный в своей правоте. В «Правду» ходит эта женщина? И я туда пойду, может, мне её покажут.
Он пишет в газету «Правда». Ещё одно письмо направляет Горькому. Просит разобраться.
Что до женщины: её никогда не было, она никуда не приходила, никто её не видел, ни в одном источнике, документальном или мемуарном, не зафиксировано её существование.
Товарищи из РАППа дали Шолохову совет: привози рукописи.
* * *
Рукописи опубликованных глав он не слишком берёг – а зачем они? Огромные кипы бумаги, которые занимают место. Хранил только то, что ещё может пригодиться в работе. Остальное отдавал Марусёнку.
Вернулся домой: Маша, а ты не выбросила бумаги, что тебе передавал? Нашлось более чем достаточно: первый вариант «Донщины», черновики «Лазоревой степи», большие фрагменты первой и второй книг и, конечно же, три четверти третьего тома, ещё находившегося в работе. В сущности, было всё необходимое. Спасибо жене! Выяснилось, что, даже когда появлялись перепечатанные копии написанных глав, Мария Петровна на всякий случай сберегала рукописи.
В кои веки пришлось в Москву ехать не налегке, а с огромным багажом: фанерный чемодан – по объёму почти сундук, полный бумаг.
В десятых числах марта отправился в обратный путь. За всеми этими заботами и не успел толком порадоваться тому, что в начале февраля в «Московском рабочем» вышла отдельным изданием вторая книга «Тихого Дона». В «Октябре» тем временем уже публиковалась третья.
Просматривая очередной номер, увидел, что в журнальной публикации исчез фрагмент, где рассказывалось, как Пётр Краснов встречал делегацию союзников. Застолье было описано Шолоховым в сатирических тонах, тем не менее редакцию «Октября» явно смутили речи Краснова: «Лучшие представители русского народа гибнут в большевистских застенках. Взоры их обращены на вас: они ждут вашей помощи, и им, и только им вы должны помочь, не Дону. Мы можем с гордостью сказать: мы свободны! Но все наши помыслы, цель нашей борьбы – великая Россия…»
Серафимович покинул редакцию «Октября» – старик хотел ещё успеть поработать, дописать свой «Железный поток», и без него теперь в журнале дули на воду.
Шолохов не собирался сдавать из своего романа ни строчки, ни абзаца. Настроен был совершенно непримиримо. Явившись в Москву, первым делом отправился в «Октябрь»: верните, как было. Следом – в РАПП: собирайте немедленно комиссию, я привёз рукописи. РАПП, однако, не слишком торопился.
Шолохов пошёл к Серафимовичу: я привёз рукописи и требую их рассмотрения. Серафимович дал совет: вези в «Правду», это самое надёжное. Он повёз в редакцию «Правды» свой сундук: сотни рукописных страниц, выписки из архивных документов, списки мемуарной литературы, использовавшейся в работе над романом.
«Правда» отнеслась к проблеме более чем серьёзно. Создали комиссию во главе с младшей сестрой Ленина Марией Ильиничной Ульяновой. Член РСДРП с 1898 года, она окончила Московские высшие женские курсы, слушала лекции в Новом университете в Брюсселе на химико-физическом факультете, училась в Сорбонне. Неоднократно подвергалась арестам, заключению в тюрьму, высылкам. С 1917 года – член бюро ЦК РСДРП(б). С 1917-го входила в состав редколлегии «Правды». С 1929 года занимала должность секретаря газеты.
Рано постаревшая, строгая, принципиальная, очень похожая на Ленина женщина. Взгляд, как у вождя, – прямой и жёсткий.
Это была наивысшая инстанция из возможных.
Позже литературовед Прийма спросит Шолохова: волновался ли он в те дни. Тот ответит: «Нет, не волновался, а был дьявольски разгневан». И далее произнесёт фразу, которой должного внимания те времена не придали, да, пожалуй, и не могли придать: «Я-то знал, откуда ветер дует и кто более всего испугался третьей книги…»
Шолохов имел в виду инициаторов расказачивания. В третьей части они могли быть названы поимённо. Версия о том, что роман написан бывшим белогвардейцем, оказалась им безусловно на руку: «Вы что, контре поверили?» Роман бывшего белогвардейца немедленно бы сняли с печати. Они вывели бы себя из-под удара.
«Правду» возглавлял тогда Николай Иванович Бухарин. В редколлегию помимо Марии Ульяновой входили Сталин, Калинин, Молотов – никто из них к расказачиванию отношения не имел. Зато противники сталинской группы – имели прямое.
Шолохова поддержали не только и, может быть, даже не столько потому, что его роман успели прочитать многие члены Политбюро, и все, кажется, поняли, что имеют дело с огромным литературным событием. Роман мог пригодиться в политической борьбе. В любом случае он точно не мешал сталинским соратникам – хотя не факт, что сам Сталин к тому времени прочитал обе опубликованные книги.
Очнувшийся Госиздат, когда-то Шолохову отказавший, теперь вдруг предложил ему 24 тысячи рублей, целое состояние, за право переиздания первых двух книг «Тихого Дона». В главном советском издательстве уже поняли: роман этот можно переиздавать ещё не раз массовым тиражом и всякий раз его будут сметать с прилавков. Народная книга!
«Тихий Дон» уже был легализован выходом в «Октябре», в «Роман-газете» и в «Московском рабочем», но один звонок руководство Госиздата всё равно должно было сделать. Например Луначарскому.
– Анатолий Васильевич, хотим публиковать Шолохова.
– И в чём дело? Конечно, публикуйте. Превосходный роман.
Тем временем Шолохов писал жене: «Ох, как закрутили, сукины сыны! Вот по Москве слух, что авторитетная комиссия установила мой плагиат (позаимствование, грубее говоря – воровство) и передала материал прокурору Верховного Суда Крыленко. Из “Октября” звонят ему. Крыленко руками разводит – “В первый раз слышу!” А слухи уж виляют: “Материалы в ЦК партии!” Звонят туда – и там ничего не знают. Сплетня выбивается в следующее русло: “Материалы, обличающие Шолохова, в ЦИКе, и уже наложен арест на 50 % гонорара”. По выяснении – ерунда… И так последовательно ссылаются на “Правду”, на редакции разных газет, а когда там справятся, на поверку выходит сплетня. В издательстве беспрерывные звонки, в магазинах книги бесчисленные вопросы, на фабриках, на вечерах то же самое… Неплохо атаковали?
Я остаюсь до окончательного выяснения этого дела».
Изложенные Шолоховым обстоятельства говорят о том, что у распускаемых слухов был определённый источник. Интересанты поставили перед собой задачу: раскачать ЦК на реакцию.
«Установлен плагиат и материал передан в прокуратуру»: первый вброс. ЦК, вы там очнётесь? Смотрите, что творится – прокуратура уже в курсе.
«Материалы переданы из прокуратуры в ЦК»: второй вброс. Здесь уже прямое упоминание ЦК, который всё спит, а должен уже проснуться и принять меры.
«ЦИК наложил арест на 50 % гонорара»: третий вброс. То есть вторую половину надо матери белогвардейского офицера отдать; где она, кстати?
«Газета “Правда” уже располагает материалом и готовит публикацию на эту тему»: четвёртый вброс.
За всем этим чувствовалась чья-то твёрдая воля.
* * *
21 марта Леопольд Авербах был вызван к Сталину. Тот уже был осведомлён о результатах работы комиссии, возглавляемой сестрой Ленина.
Авербах выступил с подробным докладом по делу Шолохова: родился тогда-то, из такой-то семьи, служил продагентом, публикуется с такого-то года, вышли такие-то книги, в мае 1928 года участвовал в Первом Всесоюзном съезде пролетарских писателей в качестве делегата РАППа. В январе 1929 года введён в редколлегию журнала «Октябрь». Луначарский и Горький отзывались о его книге так-то, рукописи доставлены, изучены, авторство подтверждено, слухи безосновательны, судя по всему, их распространяют литераторы из «Кузницы»…
– Раз слухи безосновательны, публикуйте опровержение, товарищ Авербах. Надо помочь молодому писателю, надо беречь молодые таланты. Партийцы тоже страдают от сплетен и наветов.
24 марта в «Рабочей газете» выходит письмо: «В связи с тем заслуженным успехом, который получил роман пролетарского писателя Шолохова “Тихий Дон”, врагами пролетарской диктатуры распространяется злостная клевета о том, что роман Шолохова является якобы плагиатом с чужой рукописи, что материалы об этом имеются якобы в ЦК ВКП(б) или в прокуратуре (называются также редакции газет и журналов).
Мелкая клевета эта сама по себе не нуждается в опровержении. Всякий, даже не искушённый в литературе читатель, знающий изданные ранее произведения Шолохова, может без труда заметить общие для тех его ранних произведений и для “Тихого Дона” стилистические особенности, манеру письма, подход к изображению людей.
Пролетарские писатели, работающие не один год с т. Шолоховым, знают весь его творческий путь, его работу в течение нескольких лет над “Тихим Доном”, материалы, которые он собирал и изучал, работая над романом, черновики его рукописей.
Никаких материалов, порочащих работу т. Шолохова, нет и не может быть в указанных выше учреждениях. Их не может быть ни в каких других учреждениях, потому что материалов таких не существует в природе».
Письмо завершалось беспощадным пассажем (чувствовалась рука Авербаха): «Чтобы неповадно было клеветникам и сплетникам, мы просим литературную и советскую общественность помочь нам в выявлении “конкретных носителей зла” для привлечения их к судебной ответственности».
Под письмом стояли следующие подписи: А. Серафимович, Л. Авербах, В. Киршон, А. Фадеев, В. Ставский. Все названные принадлежали к числу руководителей РАПП.
В течение этой недели Сталин успел наконец дочитать первые книги романа. Он увлёкся как читатель, а как партиец – оценил заход.
В своё время член РВС Южного фронта Сталин был отозван с этого направления. Расказачивание началось и случилось без него. Ответственность за трагедию несли ряд деятелей, находящихся ныне в антисталинской оппозиции.
Писателю даже не надо помогать. Ему просто не надо мешать.
Сталинский внимательный интерес к «Тихому Дону» мог иметь мотивации, схожие с его же интересом к булгаковской пьесе «Дни Турбиных». Да, и там, и там – про белых. Да, и там, и там – мечутся русские люди, не умея выбрать верной стороны. Но ведь всё равно наша большевистская правда побеждает? Да, победа была трудной, да, случались обидные ошибки. Но окончательная правда оказалась на нашей стороне. А о тех, кто эти ошибки допустил, мы ещё поговорим. Оградим товарища Шолохова от нападок и поблагодарим его за честность.
29 марта «Правда» повторяет публикацию письма в защиту Шолохова.
Так партия вернула ему честное имя. Сталин, Мария Ильинична Ульянова, Серафимович – они смогли остановить кампанию. Попутно, воспользовавшись ситуацией вокруг Шолохова, Авербах и другой виднейший деятель РАППа, Ставский, нанесли жесточайший удар по «Кузнице», публично назвав её лидеров «врагами пролетарской диктатуры».
В том же 1929 году «Кузница» заявит о капитуляции и расколется на две части, которые, пройдя чистку, войдут в РАПП на правах творческих группировок.
* * *
История с письмом в «Правде» стала поводом для версий о том, что Сталин осмысленно создал проект «Шолохов» с далеко идущими целями.
Только вообразите себе этот диалог.
Диктатор, пыхая трубкой, вдруг выступает с неожиданным предложением.
«Давайте создадим писателя-гомункула. Который вообще ничего не пишет, а только выступает на съездах».
«Хорошо, товарищ Сталин. Надо создать идеального советского писателя. Чтоб никаких с ним проблем не было».
«Да».
«Комсомолец. Коммунист. Пролетарий. Лет тридцати. Верно?»
«Нет. Непонятного происхождения, то ли казак, то ли сын приказчика, то ли купца. Совсем молодой. Почти юнец».
«Юнец, записали. Участник Гражданской?»
«Нет, не надо. Пусть просто пишет про Гражданскую. Делает вид, что пишет».
«Хорошо. Пусть смотрит свежим взглядом на те героические события. Даёт образы коммунистов как лучших людей человечества».
«Нет, пусть пишет натуралистическую прозу с расстрелами, насилием и мародёрством. Пусть в хорошем свете подаёт казачьих повстанцев, а коммунистов изображает как ублюдков. А главный герой пусть мечется между белыми и красными».
«Хорошо, товарищ Сталин. И чтобы главный герой к красным пришёл в итоге, верно?»
«Это не важно».
«Но чтоб автору были открыты дороги в издательства и публикации шли без сучка без задоронки?»
«Нет, пусть ему годами портят кровь, прорабатывая и мешая публиковаться».
«Хорошо, товарищ Сталин. Интересно. А книги кто за него напишет?»
«А книги пусть напишут за него Серафимович, Алёшка Толстой и кто-нибудь из молодых… А этот пусть отдыхает у себя в станице. Пусть ничего вообще не делает. Только изображает, что он писатель».
«Позвольте спросить, товарищ Сталин. А зачем это всё? У нас и так 10 тысяч писателей есть. Под своими именами пишут. Участники Гражданской. Комсомольцы. Партийцы. Активисты…»
«Да низачем».
* * *
Можно было бы праздновать в кругу друзей и родни окончание этой грязной кампании. Но с апреля «Октябрь» остановил публикацию шолоховского романа на двенадцатой главе (из шестидесяти пяти).
Читателям ничего не объяснили.
Те, кто не был заинтересован в публикации этих глав, – ликовали.
Сложившаяся ситуация характеризует, сколь ещё была велика степень реальной демократии внутри советского государства. Письмо в «Правде» весило достаточно, но вес его был не определяющим. Сталин не руководил литературной политикой, а только с бо`льшим или меньшим успехом влиял на неё.
Фёдор Гладков, вспоминают свидетели, «на заданный ему вопрос о Михаиле Александровиче ответил с кислой миной, что да, хороший писатель, хороший, но не наш, не пролетарский… И прибавил – надеюсь, что в будущем станет нашим».
Мемуарист Михаил Обухов: «Как-то один партийный работник сказал Шолохову, что нельзя было так описывать смерть Петра Мелехова, как это сделал Михаил Александрович…
– Расстрелян белый бандит, матёрый враг, один из главарей контрреволюционного мятежа. Читатель должен радоваться, что одним гадом стало меньше. А мы смерть Петра воспринимаем глазами его родного брата, Григория, тоже контрреволюционера. Так ли должен писать пролетарский писатель?
Ответил Михаил Александрович только двумя словами:
– Так написалось».
Шаг за шагом, статья за статьёй – начался критический накат на Шолохова.
Литературовед Сергей Динамов, на самом деле Оглодков, в статье «“Тихий Дон” Мих. Шолохова», опубликованной в журнале «Красная новь», 1929, № 8, уверял: «Белые для Шолохова – враги, но герои, красные – друзья, но не идут в сравнение с белыми». И продолжал: «Не сумел Шолохов передать и энтузиазма рабочего класса и крестьянства. Странное равнодушие сквозит в его описании борьбы с контрреволюцией. Единственный развернутый образ большевика, а значит и единственное противопоставление огероиченным белым – Бунчук – снижен Шолоховым, показан сломавшимся и в горе своём по убитой жене – отвратительным».
Иоанн Нович, на самом деле Файнштейн, в статье «Пролетарская литература», опубликованной в «Ежегоднике литературы и искусства», признавая, что по итогам 1928 года Шолохов «сразу вырос в крупную писательскую величину», ставил автору на вид: Григорий должен пойти в большевики! И вбивал непререкаемое: «Всякий другой путь, пожалуй, покажется насильственным и отменит опубликованные части романа в их значении для пролетарской литературы».
Критик Михаил Майзель опубликовал тогда сразу две рецензии на роман: в журнале «Знамя» и в журнале «Звезда». Он уверял, что «временное участие в гражданской войне на стороне большевиков» Мелехова «плохо мотивировано». Вот дали бы Майзелю в руки перо – он бы мотивировал как следует, – загнанно скалился улыбкой Шолохов.
Резал глаз критику и шолоховский стиль: «Шолохов пишет: “Пластая над головой мерцающий визг шашки”. Непонятно, как можно пластать визг. Неубедительно звучит сравнение “борода цвета линялой заячьей шкуры”. Как будто все должны знать, какого цвета бывает заячья шкура, да к тому же ещё полинявшая. Или “роса, брызнувшая молозивом” и т. д. Это, правда, мелочи, но во множестве рассыпанные по роману они досадно мешают повествованью».
Между тем, фраза «пластая над головой мерцающий визг шашки» даёт предельно чёткий и зрительный, и слуховой, и психологический образ. А линялую бороду и брызнувшую молозивом росу способны вообразить себе даже те люди, которые не видели ни живого зайца, ни жёлтую клейкую жидкость, вырабатываемую людскими и звериными самками в последние дни беременности.
Михаил Обухов свидетельствует, вспоминая 1929 год: «…многие критики в то время скучно жевали резину о пристрастии писателя к бытовизму. Помню, разговорился я с одним из таких критиков.
– Вы преувеличиваете значение таланта Шолохова, – авторитетным тоном внушал он мне. – Шолохов не имеет своего языка и формы, он целиком зависит от Льва Толстого и Мельникова-Печерского».
Остаётся лишь дивиться упрямству Шолохова.
Левицкой он так и сказал:
– Сколько бы ни изгалялись браты-писатели, оказавшиеся через одного лютой сволочью, – а Гришку я напишу таким, каким считаю нужным.
Левицкая, кажется, первой заметила: в Мелехове явно кроется что-то автобиографичное. Он сам как Гришка был. Соврать – значит, предать и Харлампия Ермакова, зарытого в землю, и отцовскую память, и свою собственную совесть.
Сдался бы Шолохов – не было бы такого романа.
* * *
Какое-то время он был уверен, что всё поправимо. Третий том ещё находился в работе – публикацию неизбежно пришлось бы остановить и так.
В апреле в журнале «Пламя» был опубликован фрагмент 9-й главы романа. В мае, в газете «Красноармеец и краснофлотец», – начало 8-й части.
Запрета не было.
Чтобы как-то уйти от пережитого, в последние дни апреля Шолохов поехал по верхнедонским станицам. Отмотал в течение двух недель на лошадях 500 вёрст по округе.
Это было главное в нём качество: человечность, обращённость к земле. В любой горести – он шёл к людям, а не от людей.
Ведь мог бы иначе жить: остаться в Москве, раз такие хороводы вкруг его имени водятся. Так и сидел бы там в редакции «Правды» – возле Марии Ильиничны Ульяновой. В ЦДЛ бы обедал со стариком Серафимовичем. С Авербахом чай попивал бы. С рапповцами добивал бы «Кузницу». С Фадеевым на заседания ходил бы. Носил бы коньяк в редакторскую Госиздата в ожидании заявленных 24 тысяч рублей. Заводил бы знакомства в ЦК.
Вместо этого Шолохов следил за хлебозаготовками и горевал о судьбе крестьян. Левицкой отчитывался: «Жмут на кулака, а середняк уже раздавлен. Беднота голодает. Имущество, вплоть до самоваров и полостей, продают в Хопёрском округе у самого истого середняка, зачастую даже маломощного. Народ звереет, настроение подавленное, на будущий год посевной клин катастрофически уменьшится. И как следствие умело проведённого нажима на кулака является факт (чудовищный факт!) появления на территории соседнего округа оформившихся политических банд.
Вчера меня разбудили в 2 ч. ночи вёшенские милиционеры. Прибежали за седлом».
Шолохов был уже настолько обеспечен, что имел запасные сёдла: жил богаче, чем станичная милиция.
«Выезжала конная разведка вёрст за 25, т. к. банда ожидалась в районе одного из наших с/сов<етов>. Сегодня выяснено: банда численностью в несколько десятков сабель (конная) пошла в глубь Хопёрского округа. Вновь возвращается 1921 г., и если дело будет идти таким ходом и дальше, то к осени край будет наводнён этими мелкими летучими отрядами. Горючего материала много».
«Об этом свидетельствует и наш авторитетный орган, высылавший отряд по борьбе с бандитизмом. Что же это такое, братцы? Дожили до ручки? В 29 г. и банда. Ужасно нелепо и дико. Если их не разгромят, то они уйдут в Красную Дубраву (лес протяжением на многие десятки вёрст в 40 в. от Вёшенской), и оттуда их не выкуришь никак и ничем. Там в 1921 г. 1½ г. жили бело-зелёные, их жгли, выкуривали, извели несколько десятин леса и не выкурили. Лес в гористой и овражистой местности. Жили они там и лишь в 22 г. вышли добровольно, по амнистии».
Тут с Левицкой говорит автор ещё не написанного, четвёртого тома «Тихого Дона».
И далее – беспощадное, предвещающее подобную переписку Шолохова со Сталиным:
«Мне не хочется приводить примеров, как проводили хлебозаготовки в Хопёрском округе, как хозяйничали там районные власти. Важно то, что им (незаконно обложенным) не давали документов на выезд в край или Москву, запретили почте принимать т-мы во ВЦИК, и десятки людей ехали в Вёшенскую (другой край, Сев<еро-> Кавказ<ский>), слали отсюда Калинину т-мы, просили, униженно выпрашивали, а оттуда лаконические стереотипные ответы: “Дело ваше передано рассмотрение округа”. Один парень – казак х<утора> Скулядного, ушедший в 1919 г. добровольцем в Кр<асную> армию, прослуживший в ней 6 лет, красный командир – два года, до 1927 года, работал пред. сельсовета. В этом году имел: 6½ д<есятин> посева, 1 лошадь, 2 быка, 1 корову и 7 душ семьи, уплачивал налог ед. с/х. в размере 29 р., хлеба вывез 155 п<удов>, до самообложения чрезвычайной комиссией в размере 200 п. (в четырёхкратной замене 800 р.). У него продали всё, вплоть до семенного хлеба и курей. Забрали тягло, одежду, самовар, оставили голые стены дома. Он приезжал ко мне ещё с 2 б<ывшими> кр<асноармей>цами. В т-ме Калинину они прямо сказали: “Нас разорили хуже, чем нас разоряли в 1919 г. белые”. И в разговоре со мною горько улыбался. “Те, – говорит, – хоть брали только хлеб да лошадей, а своя родимая власть забрала до нитки. Одеяло у детишек взяли. Просил, купить хотел, взял бы денег взаймы. «Нет, мол, денег нам не нужно, лови 14 штук курей”.
Вот эти районы и дали банду. А что творилось в апреле, в мае! Конфискованный скот гиб на станичных базах, кобылы жеребились, и жеребят пожирали свиньи (скот весь был на одних базах), и всё это на глазах у тех, кто ночи не досыпал, ходил и глядел за кобылицами… После этого и давайте говорить о союзе с середняком. Ведь всё это проделывалось в отношении середняка».
Так начиналась «Поднятая целина». В эти майские недели зарождалась её интонация, тема, мука.
Левицкую письмо поразило. Она показала его одному из секретарей Московского комитета партии. Тот, в свою очередь, передал Сталину.
* * *
Весной затеялось удивительное дело: режиссёры Иван Правов и Ольга Преображенская решили экранизировать первую книгу «Тихого Дона».
Сколько фильмов в детстве своём, в юности, да и в зрелости Шолохов пересмотрел! Кино он любил. А тут его герои окажутся на экране: мыслимо ли? И Гришка, и Аксинья, и весь Татарский, читай Каргинский хутор, и часть Плешакова заодно.
Преображенская ещё до революции была одной из ведущих российских актрис, а первый свой фильм – «Барышня-крестьянка» по Пушкину – сняла в 1916 году. С 1918-го преподавала во ВГИКе; в 1927-м они начали работать с Правовым, поставив нашумевший фильм «Бабы рязанские» – о русской деревне в революционные годы. Снимали на Рязанщине, те самые рязанские бабы составили массовку. Режиссёры добились желаемого: художественный фильм зачерпнул реальности и получился зрелищным и ярким. Главную роль в нём сыграла восемнадцатилетняя дебютантка Эмма Цесарская – украинская еврейка из Екатеринослава, в 16 лет переехавшая в Москву. Деревенской жизни Цесарская толком не знала, но с ролью справилась отлично.
Экранизацию «Тихого Дона» готова была поддержать германская кинофирма «Дерусса». Но немцы сразу поставили условие: Аксинью будет играть Цесарская. В итоге её утвердили без проб за девять месяцев до начала съёмок.
Когда Шолохов с ней встретится – онемеет. Эти быстрые чёрные глаза, эта ослепительная улыбка – кипенные зубы, задорный поворот головы… Просто чёрт знает что, а не девка.
Он влюбится. Не так чтоб голову потерять, а по-казачьи сдержанно. Коготком в сердце уязвлённый, вида поначалу не подаст.