– Убить его? – Аполлоний оглядывается на меня и видит мою настороженность. – Ухо – всего лишь ухо. Но жизнь… – Он качает головой. – Это мой брат. – Он снова переводит взгляд на Тарсуса. – Мой брат, который предал меня. Мой брат, который бросил своего возлюбленного родича гнить. – Он крепче вцепляется в волосы Тарсуса и тянет сильнее. – Мой брат, который хотел быть единственным ребенком.
– Я не…
– Что не?
– Я не хотел умирать, – жалобно ноет Тарсус. – Он сказал, что убьет меня, если я не подчинюсь. Но если пойду навстречу, имя Валий-Рат будет жить. Мать и отец скончались. Я не знал, как поступить.
– Конечно не знал. Тебе нужен я, – успокаивающе говорит Аполлоний. – Тебе нужен твой большой брат. – Он отпускает волосы брата и нежно гладит его по голове. – Ты слишком долго был один. А нужно было принимать решения… К какому ужасному одиночеству привело тебя честолюбие!
Тарсус закрывает глаза, отдаваясь прикосновениям брата.
– Прости…
– Понимаю.
– Если бы я мог все вернуть…
– Конечно. Но многое надо исправить. Потребовать фунт мяса. – Он поглаживает Тарсуса по лицу. Глаза младшего, полные слез, распахиваются в ужасе. – Нет, не у тебя, брат. Нас осталось всего двое во всех мирах. Что за радость будет наблюдать за возвышением нашего дома, если я останусь один? Я прощаю тебя, мой дорогой. – Тарсус, кажется, не верит, но Аполлоний наклоняется и поцелуями убирает слезы с лица брата. – Я прощаю тебя, Тарсус. За твои грехи. За твою природу. За все.
Тот заливается пьяными слезами.
Эта сцена не греет мое сердце. Она демонстрирует отвратительную, гнилую сущность этой семьи. Я чувствую себя замаранным оттого, что нахожусь здесь с ними и дышу тем же воздухом, и больше всего на свете мне хочется покончить с этим. Хочется быть дома с семьей, чувствовать подлинную любовь, вместо того чтобы смотреть, как эти извращенцы ткут перед нами гобелен из доминирования и жестокости. Бедный Тактус. Был ли у него хоть малейший шанс?
Севро явно тошнит от этой картины, и у меня разрывается сердце: я увел его так далеко от его девочек, от Виктры в эту яму со змеями. Возможно, Виктра была права и мне следовало оставить Севро. Тогда ни на его, ни на моих руках не было бы крови Вульфгара, и нам не пришлось бы делить воздух с этими людьми.
– Благодарю тебя, Аполлоний, – говорит Тарсус. – Благодарю тебя. Но почему ты здесь? Почему с… ними?
– Потому что фунт мяса нам нужно срезать с человека, который заставил брата пойти против брата. Вскоре Повелитель Праха умрет. Вот то дело, которое связывает меня со Жнецом. И ты, мой милый, отдашь Гримуса нам.
– Как? – спрашивает Тарсус.
– Ты устроишь нам аудиенцию, – поясняет Севро. – Доставишь нас туда ловко и аккуратно.
– Но… Повелитель Праха никого не принимает вот уже три года. Он правит в одиночестве.
– Три года? – повторяю я, не веря своим ушам. – Это абсурд.
– И тем не менее это правда.
– Но как, черт побери, такое возможно? – недоумевает Севро.
– Ходят слухи, что была попытка покушения.
– Кто его устроил? – продолжает давить Севро.
Я озадачен. Кто-то из людей Виктры? Из моих никто не смог даже близко подобраться.
Озадачен и Тарсус:
– Я думал, ты. Нет? Если кто-то хочет увидеть Повелителя Праха, приходится действовать через его дочь Аталантию.
Он смотрит на брата, и что-то происходит между ними, они будто ведут мысленный диалог. Мне это не нравятся. Рискованно было сводить их вместе. Люди, понимающие друг друга без слов, как мы с Севро, – самые опасные.
– Но Аталантия исчезла, – говорит Тарсус.
– В каком это смысле? – спрашиваю я. – Такая женщина не может просто исчезнуть.
– В таком, что я не знаю, где она. Если Картии или Сауды знают, то мне они не говорят. Меня отстранили от дел.
– Повелитель Праха засел на острове Горгона? – Я надеюсь, что хотя бы насчет темной зоны республиканская разведка не ошиблась. – Скажи нам хотя бы это.
– Да, – кивает Тарсус. – Но к этому острову не приблизишься, если тебя не приглашали. Это настоящая крепость. – (Севро смотрит на меня.) – В воздушной зоне радиусом двести километров разрешено появляться лишь воздушным судам Гримусов. Остров защищают легионы Праха. Вам нипочем не пробраться туда.
– Если только мы не приведем собственную армию, – с улыбкой говорит Аполлоний.
47. Лисандр
Зубы и слезы
Я бросаюсь к Кассию, а Дидона посылает своих людей за сейфом. Кассий лежит на полу. В лице ни кровинки. Я встряхиваю его:
– Кассий, очнись! – Поддерживая его, я чувствую, как он обмяк после большой потери крови, запятнавшей вокруг белый мрамор. – Останься со мной, – шепчу я, проверяя его пульс – такой слабый, что едва ощущается. – Кассий!
Он приоткрывает глаза.
– Юлиан? – бормочет он.
Я колеблюсь, потом говорю:
– Да. Да, это Юлиан. Останься со мной, брат. Останься со мной.
Кассий моргает, глядя на меня, и взгляд его проясняется.
– Лисандр. – (Я улыбаюсь. Я счастлив, что он меня узнал.) – Лисандр, что ты натворил? – Из его глаз текут слезы. – Что ты натворил?
Обвинение заставляет меня встать. Я машинально разворачиваюсь к Дидоне:
– Ему нужен врач.
– Он получит помощь, когда я буду удовлетворена.
– Нет, он получит ее сейчас. Его жизнь – за сейф.
– Уже выдвигаешь требования? Возможно, ты и вправду Луна.
Серафина опускается на колени, чтобы проверить пульс Кассия.
– Мама!
– Ну что ж… – Дидона жестом велит своей свите забрать Кассия, но Диомед преграждает им дорогу:
– Орден олимпийцев берет его под опеку.
– Ты не доверяешь мне? – спрашивает Дидона.
Диомед игнорирует ее. Увидев беспокойство в моих глазах, он говорит:
– Наши врачи сделают все, что в их силах. Если он умрет, то не от их руки.
Я с признательностью киваю. Этот стоик делает знак двум рыцарям-олимпийцам. Они поднимают Кассия, беспрепятственно проходят через толпу и исчезают в одном из каменных дверных проемов.
Он выживет. Должен выжить.
Задумавшись, я вздрагиваю, когда сейф падает на пол в центре пропитавшегося кровью мрамора. Люди Дидоны отходят.
– Твоя очередь, молодой Луна, – говорит Дидона. – Докажи, кто ты есть.
Я прохожу мимо Серафины, не глядя на нее. Ощущаю на себе сотни взглядов. За мной наблюдают и оценивают не только меня, но и мое происхождение.
Наклоняюсь над сейфом и деревянными пальцами набираю нужную комбинацию. У меня так сильно дрожат руки, что приходится предпринять две попытки, и лишь тогда внутри сейфа раздается щелчок тумблера. Замок открывается, за ним второй замок, и дверца распахивается. Я отхожу. В ушах эхом звенят слова Кассия: «Что ты натворил?»
Я сделал выбор. Правильный выбор.
Посторонившись, пропускаю Серафину к сейфу. Она бережно ставит мою шкатулку из слоновой кости и дубовый ларец Кассия на сейф. На дереве и слоновой кости в тусклом свете выделяются знаки наших домов.
– Оно в моей шкатулке, – говорю я.
Серафина благоговейно поднимает крышку. Внутри она находит принадлежавшее моей бабушке кольцо дома Луны и показывает его матери, прежде чем отложить в сторону книгу стихов. Она принадлежала моей маме. Пальцы Серафины скользят по потрепанным краям зеленого кожаного переплета, словно она чувствует, что́ там внутри. Потом Серафина достает клинок Карнуса. Она берет небольшой инструмент, легко извлекает винты из нижней части рукояти и открывает механизм. Голографический чип прилип к химическому импульсному блоку, словно одинокая капля утренней росы. Серафина кладет чип на приемную пластину проектора, принесенного людьми Дидоны, и отходит в сторону, уступая место матери. Что-то заставляет девушку оглянуться на шкатулку с полумесяцем на боку.
Мне неприятно, что она смотрит туда. Как-то стыдно, что последние реликвии моего дома хранятся в такой маленькой шкатулке, открытой теперь для всего мира.
– Я не хотела идти этим путем, – величественно говорит Дидона лордам дальних лун. Ее голос приводит в трепет. Похоже, такой голос свойствен всем великим государственным деятелям и тиранам. – Это насилие. Заговор против собственного мужа… – Она устало качает головой. – Нелепость.
В зале шелестят согласные шепотки.
– Как вы знаете, я много лет пыталась убедить Ромула, что Пакс Илиум был заключен под ложным предлогом. Меня поднимали на смех. Зубоскалили, что эта одержимость – безумие, вызванное моим чуждым происхождением. Возможно, горячая кровь Венеры еще не до конца покинула мои жилы. Но ныне я дитя Пыли. И знаю: я ничто перед законом.
Золотые хмуро смотрят на нее.
– Действия, предпринятые мною и моими людьми, также не выше закона. На самом деле мы сделали это, чтобы обеспечить его соблюдение. Поэтому, закончив говорить, я отдам себя на вашу милость. Как и мой муж, я предстану перед судом олимпийцев, и вы, если пожелаете, сможете судить, безумна ли я. И если мои действия будут признаны изменой, я уйду в пыль. Но сейчас прошу выслушать меня.
Ее слова встречены молчанием – и кивком Гелиоса, архирыцаря олимпийцев.
– Десять лет назад были уничтожены верфи Ганимеда. На станции погибло сто тысяч человек. Десять миллионов ганимедцев умерло, когда обломки верфей рухнули на Новую Трою. Такой катастрофы окраина не знала со времен прихода Повелителя Праха. Мы винили Рока Фабия и его правительницу. – Она смотрит на меня. – Но если я скажу вам, что истина была сокрыта? Что другой человек отвечает за последнее из внушительного списка преступлений против нашего народа? – Она принимается расхаживать взад-вперед. – Четыре месяца назад я получила сообщение от посредника в центре. Он заявил, что обладает информацией, которая может заинтересовать меня. Этот посредник, белый из гильдии Офион, представлял неизвестного продавца, желавшего в обмен за эти сведения данные из наших архивов. Предполагалось, что информация носит конфиденциальный характер. Они не могли переслать ее, поскольку опасались перехвата со стороны республики. Зная, что мой муж обязан поддерживать Пакс Илиум и будет это делать вне зависимости от данной информации, я, действуя по собственной воле, отправила во внутренние области своего самого доверенного агента – свою дочь Серафину. И вот что она привезла.
Дидона включает голографический проектор.
Сперва появляется звук. Скрежет металла по металлу. Скулеж. Чавканье при столкновении металла с плотью. Потом в воздухе над ареной появляется видео, излучающее призрачное сияние. Мы видим окровавленную палубу космического корабля – огромного, судя по размеру мостика. Громадные бледные руки, покрытые племенными рунами, тащат за волосы изуродованный труп женщины-золотой. Эти руки могут принадлежать лишь черной. Они раскрывают рот золотой и кривым церемониальным костяным ножом разжимают зубы. Пальцы грубо лезут в мертвый рот и двумя железными штырями вытаскивают наружу язык. Потом руки пилят изогнутым ножом основание языка, пока тот не отделяется от корня с жутким хлюпающим звуком. Руки нанизывают язык на железный шип и проталкивают дальше, к дюжине других, уже болтающихся на поясе черной. Во мне нарастает расовое негодование. Нобили вокруг нас смотрят не моргнув и глазом.
Вот истинное лицо мира. Тьма под слоем цивилизации, как предупреждала меня бабушка. Я знал это, чувствовал и наблюдал, как без ее руководства эта тьма разливается по всей ее рухнувшей империи.
Черная бросает труп и проходит мимо тела второго погибшего золотого. Возле ее ног различимы окровавленные погоны архипретора, но тело, кажется, не тронуто. Это Рок Фабий. В лице его ни кровинки. Черная присоединяется к группе потрепанных после боя женщин в измятых доспехах; они собрались полукругом возле переднего иллюминатора на мостике. Белые волосы в пятнах крови и сажи падают им на спину. Впереди всех стоит на коленях эта ужасная женщина, Сефи, могущественная сестра Рагнара Воларуса. Она сжимает в руках боевую секиру и смотрит в иллюминатор на пятнистую сине-зеленую луну, которая становится все больше, по мере того как корабль рассекает космическое пространство. Рядом с Сефи – двое золотых в доспехах и коренастая азиатка-серая; они взирают на гордость Илиона, верфи Ганимеда. Двести одиннадцать километров металлических конструкций, крепежных систем, сухих доков, инженерии, цехов доводки, сборочных линий, изобретательности, мечты и труда. Одна из двух – до появления верфей республики над Фобосом – великих верфей человечества. Все это висит над бледным великолепием экваториальных морей Ганимеда и находится во власти врагов. Не Фабия и его правительницы, как больше десяти лет считали миры, а восстания. Презренного Короля рабов.
«Это построено людьми?» – спрашивает Сефи на неуклюжем всеобщем языке.
«На строительство ушло двести пятьдесят лет. Таков возраст первого дока», – поясняет стоящая рядом с ней золотая, предательница Юлия.
Серая проходит вперед и что-то шепчет второму золотому. Он стоит спиной к нам, но я узнал бы его по тени или отзвуку хриплого голоса.
Его шлем убран. Доспехи когда-то были белыми, но теперь испещрены следами попаданий из пульсовиков, отметинами от клинка и пятнами от человеческих внутренностей. Он сутулится, тяжело опираясь на жесткое лезвие-хлыст у него на боку. Он кажется стариком, но в профиль выглядит не старше, чем я сейчас. Как он мог совершить все это еще до того, как ему исполнилось двадцать три? Даже Александр Македонский поразился бы деяниям марсианского Короля рабов, существа столь же великого, как и разрушенная им империя. Его фигура отражается в зрачках сотен лордов окраины.
Жнец оборачивается и каменными глазами смотрит на кого-то в глубине мостика, но Юлия кладет руку ему на плечо.
«Раздели бремя, милый, – говорит она. – Это сделаю я. – Она повышает голос: – Рулевой, открыть огонь из всех батарей левого борта! Залп из установок с двадцать первой по пятидесятую по их центральной линии!»
Нобили вокруг Кровавой Арены безмолвствуют. Их лица освещены бледным огнем, врывающимся в их погибшие верфи.
Они не были предназначены для войны. Их должны были защищать построенные там корабли. Как же это ужасно, что величайшее создание верфей Ганимеда, «Колосс», в шаге от независимости вернулся, чтобы уничтожить их.
Снаряды из вольфрамового железа пронзают металлические переборки, словно град – мокрую буханку хлеба. Верфи умирают в тишине. Теряют кислород. Огненные шары задыхаются и гаснут в космосе. И мертвый металл медленно перемещается – его неумолимо притягивает к себе лоно Ганимеда.
Пока длится разрушение, Жнец отворачивается от иллюминатора. Его лицо – мертвая маска горя и боли, и мне кажется, будто я слышу сквозь годы и пространство биение его сердца. И я понимаю, насколько далеко он ушел от того человека, которым хотел быть.
Он напоминает мне моего крестного.
Зал взрывается яростью, а я поражаюсь смелости устроенного спектакля. Дэрроу проницателен в своей жестокости. В последний миг победы он увидел возможность выиграть еще не начавшуюся войну с окраиной и воспользовался этой возможностью, провернув самый смелый из известных мне маневров. Но я не испытываю ни уважения, ни ужаса, лишь предчувствую неизбежное. Когда-то я боготворил этого человека. Непредсказуемый игрок с беспощадным интеллектом и безграничной способностью к насилию. Я уважаю его способности, но не его самого. И здесь, глядя на устроенные им разрушения, я без тени сомнения осознаю: Жнец должен умереть. Ради защиты человечества.
Похоже, Дидона вовсе не безумна.
– Король рабов предал нас, – говорит она, вскидывая свой клинок. Яростное лезвие пронзает проекцию умирающих верфей. Металл блестит и переливается, как застывшая во времени нить слез. – Пакс Илиум нарушен! Когда татуированная механизированная орда Жнеца покончит с центром, они придут за нами. За вашими семьями. Вашими домами. Вы видите это! Вы это знаете. И потому теперь, мои благородные друзья, я призываю вас к войне.
Лорды лун окраины смотрят на сидящего рядом с Диомедом старика Гелиоса. Тот медленно встает, выпрямляясь во весь свой немалый рост, – живое воплощение достоинства и холодной решимости. Он сдергивает клинок с перевязи и вскидывает его.
– Война! – восклицает Рыцарь Истины.
– Война! – гремят одиннадцать других олимпийцев, обнажая клинки.
Оружие пронзает воздух, но Диомед едва поднимает руку. Теперь, когда олимпийцы сказали свое слово, собравшихся лордов охватывает лихорадка. Множество развернувшихся клинков сверкают в полумраке, словно драконьи зубы. Серафина смотрит на меня. Наконец-то она нашла то, что искала. С видом религиозного удовлетворения девушка достает свой клинок и, как ее мать, ее брат и поколения ее родни, поднимает его.
– Война, – говорит она тихо, словно объявляя ее мне одному.
48. Лисандр
Мальчик и рыцарь
В воцарившемся хаосе меня увлекает прочь Диомед со своими людьми. Они приводят меня к моей комнате и заталкивают внутрь.
– Диомед, – говорю я, прежде чем дверь закрывается. – Я хочу видеть Кассия. Мне нужно знать, жив ли он.
Рыцарь оборачивается:
– Тебе небезопасно находиться в коридорах.
– Я помог тебе.
– И все же ты – Луна. Выживет он или умрет – зависит лишь от него.
– И от ваших врачей.
Диомед понял, о чем я беспокоюсь:
– Ты думаешь, мы не позаботимся о нем? Он проявил доблесть. Я сам буду стоять на страже и пришлю тебе весть, когда узнаю о его судьбе.
– Спасибо.
Диомед колеблется, потом произносит:
– Он предал твою бабушку, а ты путешествуешь с ним…
– Кассий спас меня от восстания. Я перед ним в долгу.
– Понимаю. – Диомед кивает. Первый знак уважения ко мне. – Но если он умрет, ты будешь свободен от него. Перед кем ты будешь в долгу тогда, Луна?
С этими словами он покидает меня и закрывает дверь. Ее запирают снаружи. Я расхаживаю по холодному камню, не в силах думать ни о ком, кроме Кассия, вспоминая, как он, распростертый на полу, говорит мне: «Что ты натворил?» Я чувствую, как стены смыкаются.
Я отступаю внутрь. Заставляю себя уйти на «путь ивы», представляю свое дыхание ветром, который качает ветви, колышет траву и целует воду. За ним приходит второе дыхательное движение: мое дыхание шуршит в лаванде, подталкивает пчел и звенит летними колокольчиками у озера Силена. Третье движение – закат. Четвертое колышет занавески и пламя в жаровнях, приносит через открытое окно снег Гипериона и заставляет плащ Кассия танцевать под зимним ветром Луны.
В глубине этого отдаленного озера памяти я снова вижу нашу первую встречу.
Юный Беллона стоит спиной ко мне и смотрит с балкона на территорию цитадели. Вдалеке горит под солнцем золотой шпиль штаб-квартиры легиона Сообщества. Волосы Кассия завиты и блестят от ароматического масла. На них тает снег. На нем темно-синяя куртка с серебряными эполетами в форме пера, а воротник украшен серебряной бахромой. На его бедре – серебряный клинок, а на ботинках – серебряные пряжки. Он выглядит словно рыцарь из сборника сказок, и это вызывает у меня недоверие.
Он не лишен способностей и все-таки представляет собой мелочное и избалованное существо. Он заманил моего любимого курсанта дома Марса на берег реки и там предал его. Почему? Потому, что не смог усвоить самый важный, по словам бабушки, урок училища – умение переносить потери. Если потеря единственного брата на Пробе сломила его, какой с него будет толк во время военных тягот?
«Так это ты любимый сын Тиберия», – говорю я в своем воспоминании. Кассий оборачивается, чтобы оценить меня. Я, в своей белой кашемировой кофте с жемчужными пуговицами, с учебником математики в руках, едва достаю ему до пояса. На его губах появляется снисходительная улыбка.
«Сальве, любезнейший», – говорю я.
«Лисандр, верно?» – Кассий игнорирует протокол.
«Верно».
Он ждет, когда я скажу что-нибудь еще. Я молчу.
«А ты жутковатое создание, да? – Он наклоняется ко мне, щуря полные жизни глаза. – Юпитер, ты выглядишь на восемьдесят и на восемь лет одновременно».
«Моя бабушка сердится на тебя», – говорю я.
Он приподнимает брови: «Что, и сейчас? Что же я такого натворил?»
«Ты с лета убил одиннадцать человек на Кровавой Арене. А твоя вилла была постоянным источником разврата и кормушкой для прессы. Если ты пытался укрепить репутацию марсиан как разжигателей войны, ты в этом преуспел».
«Ну… – ослепительно улыбается он. – Мне нравится вызывать переполох».
«Почему? Это помогает тебе почувствовать свою важность? Alis aquilae. Девиз вашего дома: „На орлиных крыльях“. Я думаю, самодовольство свойственно сильнейшим хищникам неба. Кто станет им противоречить?»
Его лицо темнеет. «Осторожнее, лунный мальчик. На этом холме ты можешь болтать все, что захочешь. Но на Марсе люди так встречают свой конец».
Я моргаю, глядя на него. Знаю, мне нечего бояться. «Неужели правда настолько лишает тебя самообладания?»
«Можешь считать меня педантом в вопросе манер».
«Манеры… Что ж, если ты хочешь обсудить манеры, я могу позвать Айю, чтобы вы с ней обговорили детали. На Луне они отличаются».
Он грозит мне пальцем: «Нет храбрости в том, чтобы использовать чужие когти. Это совсем не то же самое, что иметь когти самому. Уж кто-кто, а ты должен это знать».
Я не вполне понимаю, что он имеет в виду, – почему именно я должен это знать? – и борюсь со стремлением пожать плечами, поскольку знаю, что это плохая привычка. И наклоняю голову, отметая непонятное оскорбление. «Однажды у меня будут когти, и я научусь ими пользоваться, любезный. А до тех пор, полагаю, будет вполне достаточно чужих».
«Черт побери, ты кошмарен. – Он несколько мгновений смотрит на меня. – Я решил, что ты мне нравишься, лунный мальчик».
«Спасибо, – говорю я. – Но не сочти оскорблением, если я не отвечу тебе тем же. Я сказал бабушке, что другой марсианин был бы лучше».
Он снова мрачнеет. Подобная переменчивость – проявление слабости. «Какой еще другой марсианин?»
«Тот сирота, – улыбаюсь я. – Андромедус».
«Дэрроу…»
«Да. Он был архипримасом. Разве не так? Он взял штурмом Олимп. Неслыханные способности, хотя его родителей… мало кто знал. Андромедусы были марсианами, знаменосцами дома Аквилиев, прежде чем попробовали свои силы в Поясе. Ваши знаменосцы. Ты знаешь их?»
«Дом Аквилиев? – Он ухмыляется. – Даже не слышал».
«Они с востока Киммерии. Но конечно же, он ничего от них не унаследовал. Он необычайно стоек и умен. И самое главное, внушает ощущение благонадежности. А ты, несмотря на все твои природные дарования, – нет».
«Я не стану слушать нравоучения от избалованного ребенка без шрама, какую бы фамилию он ни носил. Тебе вообще еще не полагается знать об училище. Мелкий жулик».
«Ты подтверждаешь мою точку зрения. В тебе нет смирения. Андромедус был бы лучше».
«Лучше для чего?»
«Послушай, Кассий, разве леди Беллона не учила тебя, что терпение – наивысшая добродетель?» – В дверях кабинета моей бабушки стоит девушка в цветах моего дома, но говорящая с эгейским акцентом – и язвительно улыбается Кассию.
«Виргиния!» – говорит он со странной улыбкой, словно у розового.
«Привет, красавчик. – Она ласково улыбается мне. – Лисандр, ты написал сегодня стихи для меня?»
Я краснею, и мне вдруг хочется стать таким же высоким, как Кассий.
«Боюсь, ничего стоящего».
«А Аталантия сказала мне другое».
«Она слишком… снисходительна».
«Что ж, я сама решу, хороши ли они. Почитаешь их мне после ужина?»
«Айя собиралась отвезти меня посмотреть на соколов в Госамере».
«Можно мне с вами?»
Я киваю, хотя знаю, что Айя будет злиться.
«Чудесно. Я люблю соколов».
«Орлы лучше, – говорит Кассий. Он с восхищением разглядывает ее, словно вещь, и мне тут же становится обидно. Я слышал, твой мужчина улетел играть с кораблями».
«Тактично, – морщится она. – В любом случае у меня нет мужчины».
«Ну, это ненадолго. Карнус поступил. Возможно, у моего брата лучше получится справиться с ним, чем у твоего. Где этот бронзовый негодяй шляется в последнее время?»
«А мне откуда знать?»
Они стоят в неловком молчании.
«Правительница ждет, Кассий. – Виргиния жестом велит ему следовать за ней и подмигивает мне: Скажи Айе, чтобы не уходила без меня».
«Скажу», – рассеянно говорю я.
…Воспоминание испаряется, стоит мне открыть глаза.
В комнате тихо. Дом так далеко…
Кровь Кассия засохла на моих руках, и они начали чесаться. Я мою их в раковине в углу, пока кран не сообщает, что я исчерпал дневную норму воды. Я нажимаю на кран еще раз. «Дневная норма превышена», – снова гудит он. Мои руки все еще красноватые. Я сажусь на спальный тюфяк и жду, сосредоточившись на медленном дыхании, пока не погружаюсь в дрему…
Просыпаюсь я от звука открывающейся двери, инстинктивно надеясь, что это Серафина. Хотя с чего бы?
На пороге стоит та розовая, Аурэ. Она нервничает, руки сцеплены, взгляд устремлен в пол. Под ногтями у нее кровь.
– Господин, – кланяется она, – меня послал Рыцарь Бури.
– Кассий жив?
Она шаркает подошвами серых шлепанцев.
– Он жив? Говори начистоту.
– Нет. – Ее взгляд на миг поднимается и встречается с моим. – Он скончался.
Целую минуту я молчу.
– Когда?
– Недавно. Я сожалею, господин.
Я медленно подхожу к окну. Снаружи тьма и холод.
– В какой момент? Я даже не почувствовал, что он ушел.
Это произошло, пока я спал. Грохот моего рушащегося мира заглушает голос женщины. Все должно было закончиться не так. Я думал, что спас его. Что у меня будет шанс показать ему его просчет. Шанс помочь ему осознать ошибку, которую он совершил, выбрав Дэрроу, и убедить его, что он все еще может творить добро. Все еще может нести мир. Отчего-то я думал, что наши жизни и дальше будут сплетены, и однажды он последует за мной, как я следовал за ним.
А вместо этого он ушел в пустоту.
И в свои последние мгновения думал, что я предал его и украл его искупление.
Я невесом в окружении этих камней, плаваю среди них и в то же время раздавлен тяжестью своего выбора и невыносимого вопроса, который задаю себе: а что, если бы я поступил иначе?
В каком-то ином мире розовая продолжает говорить:
– Сказали, что он умер от потери крови.
– Я понял, – слышу я собственный голос. «Встань над горем. Не позволяй ему коснуться тебя». – Спасибо, Аурэ, – говорю я. – Могу я увидеть его?
Она оглядывается на моих стражников, и я понимаю, что это уже не те, кого поставил Диомед. Это люди Дидоны.
– Боюсь, это невозможно, господин.
– Почему? – (Она смотрит в пол.) – Отвечай.
– Его тело похитили соученики Беллерофонта, чтобы… поглумиться над ним в Пустоши. Диомед отправился в погоню.
– Значит, он прислал тебя.
– Я пользуюсь его доверием.
– Ясно. Еще что-нибудь?
– Нет, господин.
Когда дверь закрывается, мое самообладание дает трещину. Как стекло, в которое ударил случайный камень. Трещина становится длиннее, ширится и разрастается, пока стекло не разлетается вдребезги. Я думаю о том, как будет страдать Пита, услышав эту весть, и у меня подгибаются ноги. У меня вырывается рыдание. Более ничего не слышно в этой комнате. Другие звуки не вторят одинокому плачу и не утешают меня. Лишь единственный долгий стон раненого животного – и я умолкаю, раскачиваясь на холодном полу, прижав колени к груди, как тот ребенок, в далеком прошлом узнавший от Айи, что его родители погибли. Ее темные руки обнимали его, когда он дрожал. Ее тихий шепот успокаивал его сердце. Этот камень такой же холодный, как тот. Эта боль так же сильна, как та боль. Этот миг такой же, как тот миг. Но теперь, с кончиной Кассия, не осталось никого, кто мог бы обнять мальчика. Все, что осталось от него, мертво, и теперь должна начаться жизнь мужчины.
49. Лирия
Враг государства
Абордажники Барка прекратили атаку, как только явившиеся из цитадели силы Телеманусов и Августусов пригрозили раздавить их. Теперь рыцари ведут нас на приподнятую посадочную площадку на вершине шпиля цитадели Света. Солдаты вытаскивают меня из десантного корабля под дождь.
Я опускаю голову. Мне страшно встретиться с кем-нибудь взглядом. Это не те серые, которые охраняли нашу шахту, и не те алые, которые явились в лагерь 121, и не те, которые наставляли на меня оружие на Променаде. Они суровее и жестче. Я смотрю на ночное небо и вижу звезды сквозь прореху в облачном слое. Воздух холоден и влажен от дождя. Я пытаюсь прочувствовать все это, запечатлеть свои ощущения, ведь остаток жизни мне придется провести в камере. В шахте я думала, что небо из камня. А после месяца в лагере 121 забыла о звездах. Но теперь, когда я знаю, что вижу их в последний раз, меня тревожит единственная мысль: как же я буду выживать без них?
Меня ведут вглубь цитадели, пока мы не добираемся до светлой деревянной двери. По обе стороны от нее стоят черные, габаритами превосходящие любого из Телеманусов. Холидей затаскивает меня в комнату и пихает на стул перед длинным столом, сделанным из единого куска черного дерева. На противоположном конце стола сидит Даксо Телеманус с золотыми ангелами на лысой голове; его большие глаза препарируют меня. На нем фиолетовый китель с отворотами в виде золотой лисы. Рядом с ним на столе стоит маленький аквариум с водой и каким-то животным цвета опарыша. Искусственно созданное существо с длинными тонкими ногами и студенистым туловищем. Оно напоминает мне грязевых пиявок в реке рядом с лагерем 121. Я содрогаюсь.
Стук ложечки по фарфору. Я отрываю взгляд от монстра и смотрю на спутницу Даксо, пожилую розовую. Я видела ее вместе с правительницей у Квиксильвера. Сама элегантность в бежевом наряде. Утонченное немолодое лицо. Седые волосы уложены в виде розы и скреплены простой серебряной заколкой. На меня устремлен заботливый взгляд, и в глазах розовой больше человеческого интереса, чем Даксо когда-либо проявлял к кому угодно.
Все молчат. Мой страх нарастает.
Мгновение спустя Даксо смотрит в свой датапад, вскакивает и идет к балконной двери. Он открывает ее, и в тот же миг в каменный парапет снаружи врезается полоса металла. Я вздрагиваю. Входит Ниоба, только что спустившаяся с неба. От нее пахнет серой, как в шахте. Ее доспехи скользкие от дождя и оставляют лужицы на полу, когда она устремляется мимо своего более высокого сына в глубину комнаты. Шлем в виде оскаленной лисьей головы пялит на меня голубые глаза, а потом соскальзывает с ее лица и убирается в воротник брони. Проклятье!
Милая, гостеприимная жена человека, который увез меня с Марса, исчезла. Вместо нее возникла яростная воительница. Под глазами у нее набрякли мешки. Ворот слишком тесных доспехов врезается в полную шею. Я знаю, что она давно не надевала броню.
– Сними с нее намордник, – говорит Даксо Холидей.
Серая расстегивает металлические скобы вокруг моего рта и вынимает пластиковый держатель языка. Я жадно хватаю воздух ртом и провожу языком по саднящим местам, оставленным пластиком на деснах. Холидей отключает фиксирующий бронированный жилет. Я выдыхаю от боли, когда она задевает мое вывихнутое плечо.
– Леди Ниоба… – быстро говорю я.
– Молчи, – бросает она, не глядя на меня.
– А Кавакс…
– Тихо! – рявкает Ниоба. Она бьет рукой, облаченной в металл, по столу с такой силой, что черное дерево трескается, а я отшатываюсь. – Ты будешь говорить, когда тебе велят, или, помоги мне Юпитер, я… – Она умолкает, не договорив, и отступает.
Сын подходит к ней, чтобы утешить. Я дрожу – не только от страха, а еще и от бессилия объяснить, выразить словами свое глубокое сожаление. В окна стучит дождь. В углу потрескивает огонь; я ерзаю, не в силах смотреть им в глаза. И все-таки спрашиваю:
– А Кавакс жив?
Ответа нет.
– Едва-едва, – помолчав, шепчет Ниоба. – Он в любую минуту может умереть.
– Лирия из Лагалоса! – Даксо подается ко мне. Кресло потрескивает под его огромным весом. Один его голос вдвое больше меня. – Твоя жизнь как таковая зависит от того, что ты скажешь в последующие минуты. Тебе ясно?
– Понятно. У меня есть информация. Я видела их, людей, которые это сделали. Я могу помочь вам.
– Хорошо. Правда – твое единственное спасение. – Он кивает стоящей за моей спиной Холидей. – Но если я пойму, что ты лжешь или не до конца откровенна, будут приняты другие меры. – Он проводит рукой по аквариуму. Существо в аквариуме бьется о стекло, стремясь к теплу его кожи. – Инвазивные меры.
– Один человек, по имени Филипп… – начинаю я.
Даксо вскидывает руку:
– Мы знаем то, что ты рассказала стражам об этом Филиппе. Но пустим повозку впереди лошади. Они живы?
Я киваю.
– Хвала Юпитеру! – бормочет Ниоба. – Они пострадали?
– Не сильно.
– Где ты видела их в последний раз? – спрашивает Даксо.
– В индустриальном здании. После того как они зашлаковали челнок, Филипп отвез нас туда и передал детей другим людям.
– Куда они увезли детей?
– Я не знаю. Не слышала. – Ясно, что Даксо и Ниоба в это не верят. Я хочу объяснить про Филиппа, но внезапно меня спрашивают совсем о другом.
– Это были золотые? – подает голос розовая. – Те, другие люди.
– Нет.
– Каких они были цветов?
– В основном черные и серые, хотя я видела алых и розового.
– Черные… – со страхом произносит Ниоба. – Нужно сказать Сефи.
– Мы не можем сказать это Сефи, – возражает Даксо. – Кто знает, что она станет делать с этой информацией? Она теперь даже не встречается с Виргинией.
– За главного был розовый, – вставляю я.
– Это может быть тайная операция Сообщества, – говорит Даксо пожилая розовая. – Возможно, ищейки или ночной охотник.
Даксо кивает и снова смотрит на меня:
– У них был венерианский акцент?
– Нет.
– Марсианский?
– Не знаю. Думаю, в основном лунный.
– Ты узнала кого-нибудь из них?
Я качаю головой.
– Кто был этот розовый? Глава группы, забравшей детей.
– Я не слышала его имени. Понимаете, я попыталась подойти поближе, чтобы было слышнее, но наткнулась на трубу. И они ринулись за мной.
– Кто?
– Вороны.
Даксо усмехается:
– Ты хочешь, чтобы мы поверили, что тебе удалось обогнать черных?
– Черта с два обогнать! Я прыгнула в вентиляцию. – Я показываю плечо и ободранные руки. – Что? Вы мне не верите?
Они скептически переглядываются.
– Где произошла эта предполагаемая погоня? – спрашивает Даксо. – След вскоре остынет. Мы должны поймать их прежде, чем они улетят с Луны.
– Возможно, они уже это сделали, – говорит розовая.
– Мы должны остановить все воздушные перевозки, – решает Ниоба. – Обыскать каждый корабль.
– По всей Луне?
– После того, что они сделали с твоим отцом…
– Мама, я бы с радостью. Но тогда все это выплывет наружу. Виргинии придется уйти в отставку. Ее способность рассуждать здраво поставят под сомнение. Голосование запланировано на следующую неделю. Все нужно делать тихо.
– Это было в одной из зон реконструкции, – быстро говорю я. – Там везде были краны.
– В какой именно? – спрашивает Даксо.
– Я… я не знаю. Я только два раза была в Гиперионе.
– Сенатор, ее забрали с контрольно-пропускного пункта двадцать один «Б» в Альфа-Сити, – сообщает Холидей.
– Я инициировала поиски еще до того, как вы добрались сюда, – хмыкает пожилая розовая. – Десять отрядов прочесывают местность.
– Все они марсиане?
Розовая смотрит на Холидей в ожидании ответа.
– Так точно, сэр, – рапортует Холидей. – Все – надежные люди.
– Хорошо.
– Но мы даже не знаем, кого ищем, – добавляет Холидей. – И чем дольше мы ищем, тем больше внимания будем привлекать. Если мы расширим свое присутствие, «Вокс попули» узнает об этом.
– Это не вариант, – резко говорит Даксо.
– Они изувечили твоего отца! – рычит Ниоба.
– И мы найдем их. Но при помощи точного расчета, а не силами армии.
– Тогда нам нужно уточнить район поисков, – замечает розовая.