– А может, это ты стала лучше? – без энтузиазма проворчал он.

– Так-то оно так, но ты совершил промах, – заметила Рэйна, как обычно не щадя его чувств.

– Да, ладно. – Слегка надувшись, Нико плюхнулся на траву. – Предлагаю тогда на этом закончить.

Рэйна бросила на траву уничижительный взгляд (похоже, та ее оскорбляла; как-то Рэйна обмолвилась, что некоторые виды английских лужаек склонны к непомерной заносчивости), но в итоге все же без особого удовольствия присела рядом.

– В чем дело? – спросила она.

– Ни в чем, – ответил Нико.

– Ну и ладно.

Эта беседа практически во всех смыслах вышла полной противоположностью той, которая состоялась у Нико совсем недавно.

– Ты крадешься, – обратилась к Нико Париса из раскрашенной комнаты. При этом она даже не оторвалась от книги, которую читала, сидя за столом. – Хватит подкрадываться.

Нико замер у порога.

– И вовсе я не…

– Я телепат, – скучающим голосом напомнила она. – Ты не только крадешься, ты еще и дуешься.

– Ничего я не дуюсь.

Ну ладно, может, не так уж эта беседа и отличалась от разговора с Рэйной.

– Просто войди уже и говори, что тебя гложет, вдруг вместе разберемся, – предложила Париса, отрываясь, наконец, от винтажного выпуска комиксов про Людей Икс. Вот это да! – Чего? – раздраженно спросила она, проследив за взглядом Нико. Выражение ее лица в тот момент точнее всего можно было бы описать как очень строгое. – Профессор Икс – телепат.

– Ну, я знаю, – нерешительно проговорил Нико.

– Ты не считаешь, что его списали с медита?

– Нет, я просто… а, забей. – Он скривился, ероша волосы у себя на затылке. – Да я так… ты занята, и…

– Сядь, – велела Париса, ногой пододвигая ему стул.

– Ну ладно, в общем, так… – Нико неуклюже присел.

– Все же хорошо, – сказала Париса. – Хватит трястись.

– Я не трясусь! – Нико чуть вскинулся, и Париса подняла на него взгляд.

Она все же была отчаянно, невозможно красива.

– Я знаю, – сказала Париса. – Это и сделало меня такой, если ты внимание обратил.

Нико тут же снова стушевался.

– Знаю, – ответил он, уперев взгляд себе в ноги. Неужели и Либби вот так себя чувствует? Он почти никогда не тупил, как она, а если и тупил, по-своему, то не больно-то парился. Ему встречалось много красавиц, и среди них – стервы, но почему же он сейчас растерялся?

– Я не стерва, – уточнила Париса, – я просто бестактна. И пока ты смехотворно не обвинил во всем языковой барьер, – добавила она, едва он раскрыл рот, – я вполне себе бегло говорю на трех языках, так что эта отмазка не покатит.

– Ну, тогда тост за твое лингвистическое превосходство, – уязвленный, проворчал Нико. Париса перевернула страницу.

– Сарказм, – заметила она, – это мертвая форма остроумия.

Даже такое упоминание смертности заставило Нико вздрогнуть, и Париса со вздохом подняла взгляд, привлеченная его движением.

– Да говори уже, – предложила она, отбрасывая комиксы в сторону. – Хватит уже ходить вокруг да около на цыпочках, Николас. Не будь тряпкой, а то и я размякну, хотя словами не сказать, как мало у меня времени на притворство…

– Ты умерла. У меня в голове.

Париса немного помолчала, видимо, снова мельком ныряя в голову, о которой зашла речь. Тут Нико понял, что Париса босая, – заметил розовые ноготки ее стопы, покоившейся на соседнем стуле. Ему не хватало терпения возвести магическую защиту, вот он решил и сейчас не заморачиваться. Он откровенно сосредоточился на созерцании Парисиного лака для ногтей: вдруг эти мысли выдадут его не так сильно, как любые другие, которые Париса могла выловить.

– Не стоит волноваться из-за той меня, что была у тебя в голове, – сказала наконец Париса. – Ее не существует, Нико. Есть только я.

Теоретически хороший совет, но в данном случае – едва ли приемлемый.

– Я в некотором роде чувствую себя ответственным, – признал Нико, – то есть…

– Глупости, – перебила она.

– …Я хотел сказать, что это, наверное, нечестно, – уточнил Нико, – но все же. Почему… – Он не договорил.

– Почему из всех голов я выбрала именно твою? Я же говорила тебе, Нико: потому что ты меньше других способен на вероломство.

– Звучит как оскорбление.

– Отчего же?

– Ну, я получаюсь… какой-то… – забормотал он, немного смущенный. – Наивный?

– Ох уж этот твой мачизм, – вздохнула Париса.

Нико поерзал и снова уставился на ее ногти.

– Как бы то ни было, тебя я в постели желаю видеть больше остальных, – заметила она, глядя ему в глаза и уже только этим обеспечивая ему психологическую травму на ближайшие десятки лет. – Сказать по правде, я редко когда бываю настолько щедра, чтобы держать дистанцию, и еще реже я себя сдерживаю. К несчастью, я сейчас испытываю жгучее желание не погубить тебя.

Нико провел пальцем по ее ноге.

– Кто сказал, что ты меня погубишь?

– О, Нико, хотелось бы мне, чтобы это ты меня погубил, – небрежно ответила Париса, кладя ноги ему на колени, – но, к собственному большому сожалению, я этого не позволю. И потом, ты все делаешь намного более открыто и вкладываешь слишком много себя. Ты бы трахнул меня от всей души, – горестно произнесла она, – а я тебя такой опасности подвергнуть не могу.

– Я могу и просто перепехнуться, – сказал Нико, не понимая, откуда у него такое желание доказать это, и погладил ее ногу, от пятки и вдоль икры.

– Для тебя есть только хороший секс и перепихон, – сказала Париса, – а я не могу допустить одного без другого.

Она немного сползла вниз и уткнула пальцы ноги в бедро Нико.

– Чем ты занят во сне? – спросила Париса и тут же добавила: – Ты с кем-то беседуешь. – Она посту чала ногтями по деревянной столешнице. – Я иногда это слышу.

– О. – Он прочистил горло. – Я… это не совсем моя…

– Не совсем твоя тайна и не тебе ее раскрывать? Да, знаю, только мне и так уже все известно, поэтому ты не больно-то что и раскроешь. Его зовут Гидеон, – как ни в чем не бывало сказала Париса, словно назвав имя популярного героя со страниц комиксов. – Вечно он тебя тревожит. Гидеон, Гидеон, Гидеон… Я так часто встречаю это имя у тебя в голове, что порой начинаю сама его повторять. – Она чуть слышно вздохнула, а Нико продолжил рассеянно массировать ее стройные икры, нащупывая потаенные струны. – Он странник, этот твой Гидеон, ведь так? Не телепат. – Париса закрыла глаза и снова вздохнула, когда Нико дошел до внутренней стороны ее колена. – Если я верно поняла, он работает во сне, а не в мыслях.

– Вообще-то… – сказал Нико и осекся.

Париса открыла глаза и поменяла позу, так что стопа ее легла в опасной близости от того места, на которое в запале так любил всех посылать Макс.

– Вообще-то? – спросила Париса.

Вот теперь ее улыбка перестала быть игривой. Париса больше не собиралась соблазнить Нико и выпытать ответ. Она собиралась раздавить его, если не получит желаемого.

Такой она нравилась Нико больше. Тревожный звоночек.

– Не переживай, – успокоила его Париса. – Ты, пожалуй, единственный, кому нравлюсь я настоящая.

Нико закатил глаза и снова взял ее за стопу.

– Думаешь, сны и мысли пересекаются? – Видя, что ей нужны пояснения, он добавил: – Я провел исследование на эту тему, но толку ноль. Сам не знаю, что искать.

– А что он такое? – спросила Париса. – Твой Гидеон.

Подушечкой большого пальца Нико принялся растирать ей плюсну. Это и впрямь помогло отвлечься от чувства, что он выдает тайны Гидеона; с другой стороны, если Париса сможет помочь, то и не страшно. Нико вот уже целый год жил вдали от дома и никак не продвинулся в исследовании, а не видя Гидеона, он уже начинал дергаться, чувствовать себя одиноко, поддаваться отчаянию.

– Технически он нелюдь.

– Получеловек?

– Ну… – Нико прикусил щеку изнутри. – Нет. Полурусалка-полусатир.

– О. – Губы Парисы дернулись в улыбке, которая тут же стала шире. – В человеческом облике? Там, где нужно, я имею в виду.

Нико поднял на нее взгляд.

– Это шутка такая?

– Да, отчасти. – Париса облизнула губы, что добавило ей немного девчоночьего шарма. – Ничего не могу поделать со своими аппетитами.

– Член у него есть, если ты это хотела услышать. – Нико бесцеремонно перешел ко второй стопе и в наказание подергал за мизинчик. – Мы не… это самое… – Снова тупняк. – В смысле, мы долго жили вместе. Всякое бывает.

– То есть ты его видел?

Нико поднял на Парису колючий взгляд, и она пожала плечами.

– Я их много перевидала и тебя судить не стану.

– Все не так, – побормотал Нико.

– Ладно, вот опять этот мачизм. – Она пяткой ткнула его в колено. – Не надо злиться.

– Я не злюсь, просто…

– Значит, Гидеон перемещается во снах?

– Гидеон… перемещается, – медленно произнес Нико. – Да. Извини, да.

– О. – Париса резко выпрямилась, убрав ноги с его колен. – Ты тоже так умеешь?

– Я… – Щеки налились румянцем. – Это личный вопрос.

– Вот как?

Нет.

– Ладно, я тоже так умею, – скривился Нико, – только не спрашивай, как я…

– Как ты это делаешь?

Нико заскрипел зубами.

– Я же сказал, это…

– Опиши пенис Гидеона, – предложила Париса, и в следующий миг, пока Нико боролся с паникой, она что-то выудила у него из головы. – А, – протянула она, – так ты преображаешься? Что ж, это определенно впечатляет. Даже более чем. – Она восхищенно ткнула его в колено. – Отлично. Теперь мы уже не сможем потрахаться, – сказала она, как будто довольная таким выводом, – поскольку у меня пунктик не спать с магами одареннее меня.

– С трудом верится, – сказал Нико, слегка раздавленный.

– У меня, – ответила Париса, – большой талант. А тебя Форум, поди, особенно заполучить старался, – помолчав, сказала она, только это ни о чем не говорило. Нико недоуменно нахмурился, и Париса склонила голову набок; видимо, верно истолковала пустоту у него в мыслях. – Пока ты был в Нью-Йорке, к тебе из Форума не приходили?

Нико мысленно перенесся в выходные, постаравшись припомнить хоть что-нибудь странное.

– Oi, – в какой-то момент сказал Гидеон, когда они встретились в царстве снов, – кто-то пытается пробиться через наложенные на квартиру чары. – Нико, который принял свое обычное обличье сокола, только коротко и резко взмахнул крыльями, мол, шли бы они сразу в жопу. – Вот-вот, – ответил Гидеон, – и я так же подумал.

– Ну, – вздохнула Париса, возвращая его к теме беседы, – тогда не бери в голову. Ты вроде спрашивал про связь снов и мыслей? – напомнила она, и Нико, который до этого момента никак не собирался раскрывать состояние Гидеона, понял, что перед ним отворилась очень редкая дверца. Он каким-то образом подобрал ключик к искренности Парисы Камали и не хотел разбазаривать этот шанс.

– Ты читала одну книгу про сны. Мне Рэйна рассказала.

– Ты о труде Ибн Сирина? Говорят, он питал к книгам отвращение, так что написал ее, скорее всего, медит рангом пониже.

– Да, про эту. Вроде бы. – Нико поерзал. – Я подумал, нет ли у тебя…

– Есть. Главным образом одна теория. – Помолчав, Париса спросила: – На что похожи сны, когда ты в них проникаешь?

– У них есть топография. И они в других… царствах, иначе не скажешь.

– Типа как в астральном плане?

– Откуда мне знать? Я же побывал в астрале, только когда ты создала его у меня в голове, да и то не просек, чтó это.

– Ну, ты ведь помнишь, как он выглядел и свои ощущения.

– Ты, – подумав, произнес Нико, – имеешь в виду, что он неотличим от реальности?

– Примерно так. Наше подсознание заполняет пробелы. Если бы кто-нибудь – и особенно ты – присмотрелся к деталям, то сразу понял бы, что дуэль проходила не в реальном мире. Правда, без повода мало кто к ним присматривается.

– А, ну, в общем, да, в царствах снов точно так же, – сказал Нико. – Как в реальности.

– Мне кажется, сны – особенный вид астрала, в котором нет времени.

– Нет времени?

– Да. Странствуя с Гидеоном, ты за временем следишь? – спросила Париса, и Нико мотнул головой. – А он?

– Да не особенно. Нет.

– Ну вот, твоя догадка недалека от правды. Сны могут быть пересечением времени и мысли, – задумчиво проговорила Париса. – Есть полно исследований, показывающих, что во сне время течет иначе и разницу даже можно замерить. Возможно, в астрале оно идет так же, как в космосе.

Любопытная получалась теория.

– То есть во сне время может идти быстрее или медленнее?

– Интуиция подсказывает, что так и есть, – сказала Париса, пожав плечами, и добавила: – У Гидеона, должно быть, большая власть там, раз он может проникать во сны и выходить из них по желанию.

В таком ключе Нико об этом никогда не думал, но раз Гидеон не терялся, то чувство момента, когда надо возвращаться, у него было и правда отменное. Нико же всегда, принимая облик птицы, просто считал, что у Гидеона есть некие часы.

– Почему ты так за него беспокоишься? – спросила Париса, прерывая ход его мыслей. – Если не считать того, что вы друзья.

Нико открыл рот, но, помедлив в нерешительности, предпочел промолчать.

А потом все же медленно произнес: «Он… очень ценен».

Вдаваться в подробности того, как именно использовала Гидеона Эйлиф, он не хотел. Просто не мог определиться: можно ли назвать Гидеона беглым преступником, если вынести делишки его мамаши за скобки. Сам Гидеон винил в них себя, и потому Нико не торопился раскрывать правду. Даже если и считал иначе. К тому же Гидеон, осознав, что именно требовала от него мать, принял на себя бремя соучастника, попытался завязать и даже искренне возместить жертвам ущерб.

Вот только он быстро понял, что скрываться от мамаши (и ее нанимателей) не так-то просто.

– Ах да, – пробормотала себе под нос Париса, – его способности можно с легкостью монетизировать. Уйма людей заплатила бы за то, чтобы завладеть чем-то во сне, узнай они о такой возможности. – Она задумчиво поглядела в пустоту. – Ну, так и что же именно ты ищешь в архивах?

Раскрывать правду было трудно, но держать ее в себе смысла Нико не видел. Если кто и может помочь – или хотя бы не выпытывать у него информацию, – то это, наверное, Париса.

– Думаю, сведения о том, что он такое, – признался Нико. – И что у него за силы. Сколько ему отпущено. Жил ли прежде на земле кто-то вроде него. – Пауза. – Вот это вот все.

– Гидеон ищет сородичей, я так понимаю?

– В некотором смысле.

– Жаль. Слишком человечно с его стороны тосковать по сообществу.

Некоторое время они сидели молча, под тиканье часов на каминной полке.

У Нико сложилось чувство, что Париса сейчас углубилась не в его мысли, но в свои собственные, и наблюдать это было интересно. Она словно вращалась на одиночной орбите, и энергия в комнате закручивалась вокруг нее щупальцами любопытства, а не распространялась вовне, как случалось у других, когда они думали.

– У тебя должно быть с собой что-то, – сказала она наконец. – Какой-нибудь талисман.

Нико моргнул, подняв взгляд.

– Чего?

– Какая-нибудь вещица при себе. Нечто тайное. Чтобы ты знал, где находишься, – пояснила она, – и существуешь ли на реальном плане. И твоему другу Гидеону тоже стоит такую носить.

– Зачем?

Нико пораженно смотрел, как Париса встает и томно потягивается.

– В общем, ты пока не понял, но причина, по которой ты не можешь отпустить увиденное у себя в голове, в том, что ты не знал, где находишься. – Она обернулась к нему, улыбаясь уголком рта. – Это услуга, Нико. Тебе надо обзавестись талисманом. Найди такой, держи при себе, и больше не придется гадать, что есть настоящее.

Она развернулась, всем своим видом показывая, что собирается покинуть комнату, но тут Нико вскочил на ноги и ухватил ее за руку.

– Ты ведь не думаешь, что Каллум и правда причинил бы тебе вред? – спросил он, удивившись горячности в собственном голосе. Еще час, да что там, пять минут назад он не позволил бы себе столь яркой демонстрации уязвимости, но сейчас он срочно хотел узнать. – В смысле, в реальной жизни. В действительности, что бы это ни значило.

Париса слегка прищурилась, что-то прикидывая в уме.

– Это неважно, – сказала она, снова разворачиваясь, но Нико потянул ее назад, умоляя:

– Как это неважно? Ты же видишь, что у него в голове происходит, а я нет. – Он наконец отпустил ее, но напряженность, ощущение заговора между ними не ослабевало. – Прошу тебя, скажи, какой Каллум на самом деле.

Когда Париса посмотрела на него, то на мгновение в ее глазах мелькнуло нехарактерное для нее напряжение. Признак того, что скоро раскроется тайна; проблеск правды, которая просится наружу. Париса приняла решение, едва встретившись с Нико взглядом, но даже после состоявшейся так неожиданно беседы он был не готов к потрясению.

– Неважно, планирует ли Каллум причинить мне вред, – сказала Париса, – ведь я сама убью его еще раньше.

Затем она подалась ближе и сказала такое, что Нико воспринял как удар, от которого не оправился и спустя несколько часов.

– В чем дело? – снова спросила Рэйна, резко вернув Нико уже к их разговору, а он достал из носка застрявший в ткани розовый шип. Молчание Рэйну никогда не беспокоило, но, видимо, Нико молчал уж больно долго. Солнце в это время уже садилось, пылая низко над горизонтом.

Нико выдернул из земли травинку. Интересно, подумал он, а Рэйна слышала ее вопль? Вспомнив, что у вселенной есть неслышимый ему голос, Нико вздрогнул. Вот еще одна деталь из множества тех, которых уже не забыть. Плакало блаженное неведение, в котором пребывал старый Нико.

– Ты бы убила человека за обладание всем этим? – обратился он к Рэйне, немедленно пожалев. Вдруг она поинтересуется, откуда такие вопросы, а он не сможет ответить?

Впрочем, волновался он зря. Рэйна ответила совершенно без запинки:

– Да. – Затем прикрыла глаза, молча греясь на травке.

Часть VII. Намерение

Рэйна

Не то чтобы вопросы о мысли ее не интересовали, однако Рэйна была рада двинуться дальше. Перемены в тематике интриговали: всегда возникало ощущение, будто в программе есть некий скрытый подслой и тебя несет поток, которого ты не увидишь, пока не пройдешь, не впитаешь и не проглотишь весь материал.

У Рэйны было преимущество: ее воспитали в восточных традициях, в пику западным, то есть она гораздо охотнее соглашалась с общей идеей дуальности. Она как никто другой видела во всем полюса, загадку противоположностей: принимаешь жизнь, принимай и смерть; есть знание – есть и неведение; один победил – другой проиграл. Без смирения нет амбиций, ведь в некотором роде голод подразумевал пресыщение.

– Удача – это вопрос вероятности, – сказал Далтон. По мере того, как отсутствие Атласа становилось все более заметным, он начал заполнять пробелы в лекциях, выходя за рамки вводного материала. Желанием учить, однако, не горел и ходил с таким видом, будто его отрывают от важного дела. Он стремился уйти в какое-нибудь другое место и постоянно витал в мыслях далеко от класса.

Тем не менее все настолько привыкли к Далтону, что к тому времени уже воспринимали его не как администратора (вроде Атласа), а как повара, которого почти не видели, или домоправителя. Человека, обеспечивавшего хозяйство и не лезшего в повседневную жизнь.

– Удача, – продолжал Далтон, – это и магия, и наука, которую дотошно изучили как медиты, так и смертные. Это шанс, но смещенный игральной костью, крен в сторону предпочтительного исхода. Склонность к удаче это, по понятным причинам, ценный актив. А еще это распространенная магия даже среди колдунов низкого ранга. Итак, вопрос антиудачи…

– Антиудачи? – недоуменно переспросила Либби.

Рэйна вот не смутилась. Удача неизбежно подразумевала существование собственной противоположности.

– Антиудача, – подтвердил Далтон, – за неимением лучшего термина. Это намеренное нарушение вероятности. Сглазы, порчи, проклятия…

– Боевая магия? – спросил Нико, который при всех своих лучших устремлениях бывал порой безжалостно прямолинеен.

– Антиудача, – повторил Далтон. – Сглаз – это, разумеется, наиболее прямая форма. Намеренно вызванная у жертвы неудача. Остальные два…

– Порча – это смущение, запутывание, – сказала Либби. – А проклятие – намеренное причинение вреда?

Вечно она, даже будучи уверенной в собственной правоте, строила предложения в форме вопросов. Видимо, чтобы не показаться агрессивной. Как будто кого-то здесь можно запугать знанием материала первого курса.

– С научной точки зрения, да, – подтвердил Далтон. – Но в интересах Общества нас занимают не столько результаты подобной магии, сколько ее устройство. Какие проклятия оказались наиболее эффективными и почему. Главным образом, – сказал он, и его внимание, как это часто случалось, сместилось в сторону Парисы, – как нарушение удачи может уничтожить человека, сбивая его с истинного – или, скорее, отсутствующего – пути.

Он на мгновение заглянул в темные глаза Парисы. Прочистил горло.

– Природа – это хаос, а магия – порядок, однако между ними существует определенная связь. Родство, – продолжал Далтон, – это естественный носитель механизмов антиудачи, генетической непрерывности. Проклятия зачастую передаются из поколения в поколение, преследуя потомков рода. Подобный вид магии не так прост, как может показаться; любое заклинание, вызывающее столь долгосрочные последствия, потребует от наложившего его определенной степени жертвенности или потери.

– Почему? – спросила Рэйна. Высказывалась она редко, но метко.

Растения рядом с ней радостно зашевелились, побуждая говорить дальше.

«Мама, мама, твой голос так приятно слышать! Услади наш слух!»

Рэйна раздраженно закинула ногу на ногу.

– Почему? – эхом отозвался Далтон. Вид у него снова стал такой, будто ему хотелось остаться наедине со своими мыслями. – Причина в том, что, пусть магия и природа имеют разные формы, они нераздельны. Магия имеет аспекты природы, а природа – аспекты магии, и попытка оторвать одно от другого обернется извращением обеих сторон. Это дезинтеграция самого натурализма. Прóклятый нарушает баланс вещей, искажает вселенную вокруг себя. Магия удачи – это тоже извращение; и чтобы какое-то извращение продержалось, тот, кто его вызывает, должен согласиться в определенном смысле, что некий осколок, кусочек его самого будет непоправимо сломан, в расплату за нарушение баланса.

– Я не спрашиваю, почему это необходимо, – прямо сказала Рэйна. – Я хочу знать, почему это работает.

Далтон посмотрел на нее пристально, с прищуром.

– Жертва имеет собственную магическую силу, – сказал он. – Само решение предпринять что-либо – это уже перемена, разрыв естественного порядка мира. Изменится ли ход событий в пользу колдующего вне зависимости от вмешательства? Да, конечно, при условии, что любой исход, по идее, возможен, – занудно пробубнил Далтон. – Однако сосредоточиться на каком-то одном исходе – значит вызвать необходимое смещение, длительное и необратимое. Мы изучаем сферу последствий, понимая, что принять решение, взвесить его и признать последствия – значит насильно привнести какие-то ощутимые перемены в мировой порядок. Такая магия работает столь же верно, как и любая другая.

– Вы что, намекае те, будто магия – это некий вид спиритуализма? – спросила Рэйна.

«Мама говорит правду! Мама верно говорит! Она сама правда!»

– Иногда, – хмуро продолжала Рэйна, – ты воспринимаешь магию как бога, энергию, а иногда как жизнь. Когда надо, это некие антинаучные флюиды, но мы ведь уже знаем, что ее поведение предсказуемо, а значит, подлежит намеренным изменениям.

Далтон молча ждал, когда она перейдет к сути, и Рэйна продолжила:

– Вы говори те так, будто магия – это самостоятельная сущность, но у нее нет свободы выбора. Никакие исследования не доказали, что магия выбирает, как отметить намерения колдующего. Она просто работает или не работает, в зависимости от способностей мага.

Далтон подумал над ее словами.

– Хотите сказать, у магии нет сознания?

Рэйна кивнула, а сидевшая рядом Париса слегка задумалась.

– Магия не бог, – согласился Далтон, – это инструмент. Однако она скрытно отвечает на различия в намерениях того, кто ею пользуется, даже на малейшие. Это не очень отличается от теории общей относительности, – сказал он. – Намерение не в силах изменить фундамент науки или магии в целом, но наблюдения показывают, что результаты разнятся в зависимости от употребления.

– То есть поразит стрела мишень или нет, зависит как от мастерства лучника, так и от определяемых законов энергии? – уточнила Либби. – Вы это имеете в виду?

– И да и нет, – ответил Далтон. – Это не такое уж и простое уравнение. Правила смертности определяются не одним ограничением и не двумя, а множеством. И когда речь идет о магии, то во внимание следует принимать не только лучника, – пояснил он, – но еще и стрелу. Бывают стрелы каменные, бывают стальные, а бывают бумажные. Если стрела слаба, то тут уж никакие навыки не помогут.

– То есть своим намерением лучник не просто направляет стрелу, но и выбирает качество? – нахмурившись, спросил Нико.

– Иногда так и есть. Однако бывает, что стрелу создает нечто иное.

– Стрела может создать себя сама?

Снова Либби. Далтон медленно обернулся к ней и некоторое время рассматривал молча. Похоже, она имела в виду одно: если магия – это стрела, а мы лучники, то насколько мы управляем полетом? Однако спросила в итоге совершенно иное.

Инструмент – магия или мы?

– А это, – произнес наконец Далтон, – тема нашего сегодняшнего урока.

Ни Каллум, ни Тристан пока и слова не сказали, но это не показалось Рэйне странным. Как и то, что они переглянулись. В одно время это происходило с подачи Тристана – он посматривал на Каллума, как бы проверяя, на месте ли левая нога, не пропала ли рубашка, в которой он вышел к завтраку… Теперь же Каллум словно проводил рутинную проверку систем пассажирского поезда, защищал свои активы.

Рэйна взглянула на Нико, которому философская подоплека беседы сделалась неинтересной. Думал ли он еще о том, что ему открыла Париса? И какие у него намерения?

Рэйну-то Нико не убьет. Растения, змеясь, отползли прочь, зашипели от злости при мысли о том, что кто-то на нее вообще покусится. С практической точки зрения о таком едва ли кто-то задумывался: Рэйна не была ни первым, ни последним кандидатом, выпадая из списков потенциальных целей и жертв. В глубине души все обладали равными амбициями – каждый жаждал чего-то, – а вот полярности группы замыкались на людях, несоответствий которых никак не исправить. Наличие Парисы подразумевало существование Каллума, и этого напряжения остальные не понимали. Непривычные к тому, что всегда существует два полюса, остальные вынуждены выбирать.

Потом Рэйна посмотрела на Парису и прикинула варианты. С одной стороны, она бы от Парисы избавилась с радостью. С другой, Париса свою игру вела хорошо; вряд ли кто-нибудь сумел бы убедить Тристана или Либби ее убить. Нет, Либби вообще можно и не учитывать. Уж больно она капризная, никого сама не выберет. Разве что Каллума. Такое возможно. В конце концов астральная смерть Парисы встревожила Либби больше других.

Вспомнив упомянутый инцидент, Рэйна снова взглянула на Каллума, присмотревшись уже повнимательней. Растение у него за спиной задрожало, и Рэйна нахмурилась в знак согласия. Каллум и их всех тревожил, даже простейшие формы жизни это ощущали. Каллум – очевидный выбор, но единогласию мешает одно препятствие. Тристан. Захочет ли он убить Каллума? Нет, очень вряд ли, и потому-то Каллум с таким постоянством его проверяет.

Инцидент со смертью Парисы как будто расколол остальных на партии – на тех, кого он встревожил, и тех, кого нет, – а Тристан стоял посередине.

Может, взять и от Тристана избавиться?

Париса посмотрела на нее, выгнув бровь. Что-то Рэйна расслабилась; как-то уж больно грубо допустила эту мысль.

«Только не делай вид, будто знаешь, что такое настоящая дружба, – мысленно ответила она Парисе. – Ты бы обратилась против друга при первой удобной возможности».

Париса улыбнулась уголком рта. Слегка пожала плечами – не соглашаясь, но и не отрицая ничего, – и снова посмотрела на Далтона. Тот как раз начал обсуждать проклятия разных форм сознания, но тут позади него открылась дверь и на пороге неожиданно показался Атлас.

– Не смею вас перебивать, – запоздало произнес он.

Атлас, как обычно, был одет в деловой костюм. Видимо, вернулся с некой встречи. Рэйна, которая никогда не занимала пост Хранителя элитного тайного общества, понятия не имела, в чем состоят его рутинные дела. Атлас между тем снял с предплечья зонтик и поставил его у двери, прислонив ручкой к косяку.

Сперва это было даже нормально. Когда кандидаты приступили к занятиям, Атлас присутствовал каждое утро, но, как и Далтон, отступил немного, стоило классу освоиться. Однако сегодня его появление ощутимо изменило химию в комнате.

Далтон кивнул в знак приветствия и уже хотел продолжить оглашать список рекомендованной литературы, но тут Либби робко подняла руку.

– Простите, сэр, – обратилась она к Атласу, – раз уж вы тут, я бы хотела спросить, будем ли обсуждать детали инициации?

Все в комнате замерли.

Далтон застыл, точно робот, которого закоротило. Нико обмер. Правда, обмер он особенным образом – словно бы вспомнив нечто важное, скажем, о включенной дома духовке. Тристан смотрел прямо перед собой, делая вид, будто не слышал вопроса (фиг там), а Каллум давил в себе смех, будто бесконечно проигрывал в уме этот момент, выжимая из ситуации весь юмор.

Меньше всех поразилась Париса – видимо, знала, что Либби скажет, еще до того, как та открыла рот. Она же телепат. Впрочем, никто, наверное, в комнате не сомневался: какие-то секреты есть и у Парисы.

Только Либби оставалась с пустыми руками.

– Мы здесь уже почти год, – напомнила она. – И всех уже успели навестить члены другой организации, не так ли?

Никто ничего не подтвердил, но это ее, видимо, не смутило.

– Вот я и подумала: не пора ли сказать, что дальше? – настороженно озираясь, спросила Либби. – Будет какой-нибудь экзамен или…

– Простите за краткость, – произнес Атлас. – Вам как группе предстоит к концу месяца выбрать, кого из однокашников следует элиминировать. Детали же пока обсуждать еще рано.

– Вот как? – нахмурившись, спросила Либби. – А впечатление такое, что…

– Общество неспроста улаживает дела определенным образом, – перебил Атлас. – Пока это может смущать, но я не позволю спешке перевесить важность принятой нами методики. Боюсь, эффективность организации – это лишь одна из многих наших забот.

Ясно было, что больше никаких ответов Либби не получит. Не менее ясно читалось ее недовольство неведением.

– О. – Она скрестила руки на груди и обратилась к Далтону: – Прошу прощения.

Далтон без особого энтузиазма вернулся к лекции, и остаток дня все шло по накатанной.

Впрочем, для Рэйны тот день отметился монументальным достижением. Теперь она точно знала: в потемках блуждает одна только Либби. А значит, если остальные знакомы с условиями посвящения и до сих пор не покинули класс, они втайне пришли к тому же заключению, что и Рэйна.

Все они готовились убить – и неважно кого. Пять стрел были не только смертельно остры, но и наложены на тетиву.

Губы Рэйны коротко дернулись в улыбке. Предчувствие.

«Мама, мама, мама будет жи-и-и-ить!»

Тристан

– Возможно, нам стоит убить Роудс, – сказал за завтраком Каллум, и Тристан, перестав жевать, с трудом проглотил кусок тоста.

Каллум скосил на него взгляд и слегка пожал плечами.

– Это же практично, – добавил он. – Они с Вароной – пара одинаковых, не так ли? Зачем держать обоих?

Каллум уже не первый раз поднимал эту тему, но Тристан, как и прежде, отвечать не спешил.

– Почему тогда не убить Нико?

– Можно и его, наверное. – Каллум взял чашку с кофе и отпил немного. – Я бы на это пошел.

Поставив чашечку на стол, он взглянул на отложенный в сторону Тристаном тост.

– Все хорошо?

Тристан поморщился.

– Мы с тобой обсуждаем, кого из нас убить, Каллум. Как мне тут спокойно есть?

– Неужели? Ты ведь еще здесь, а значит, должен и дальше вести себя именно так, будто все путем.

– И все же… – У Тристан болело в животе. Или в груди. Его тошнило, и он чувствовал себя разбитым. Не это ли имел в виду Далтон, говоря о том, что человеку придется сломаться? Возможно, их как-то резали и, удалив мораль, сшивали заново, делали их неполноценными. Возможно, к концу его прежние убеждения превратятся в рудимент вроде хвоста. Небольшой шишечки в основании мировоззренческого позвоночника.

Поразительно, как легко ему в голову пришла эта мысль. Разве не должен он был отказаться, отпрянуть, убежать? Нет, она угнездилась в голове и с каждым днем становилась все более очевидной. Разумеется, кто-то должен погибнуть. Могущественная магия требовала источника энергии, а жертва по своей природе давала такую огромную силу.

Так, по крайней мере, думал сам Тристан. Где-нибудь, на каком-нибудь уровне повыше его подобные мелочи вроде человеческих жизней или благосостояния роли не играли; и такую цену платили, почти не задумываясь, в интересах продуктивности, во имя всеобщего блага.

Мысли и молитвы.

– Может, оно не работает, если ничего не чувствуешь? – пробормотал Тристан, и Каллум резко поднял на него взгляд.

– Что?

– Да я о том…

Кстати, о чем он? Это же Каллум, в конце-то концов.

– Забей.

– Когда-то ты в меня верил. – Каллум крепче сжал в руке чашку. – Теперь – все?

– Ну, просто…

– Я так выживаю, – сказал Каллум погрубевшим тоном. Видимо, ощутил себя преданным. И Тристан вздрогнул, припомнив его слова: «Убитого доверия уже не воскресить». – Я думал, ты это уже понял.

– Я и понимал. Понимаю, – поправился Тристан. – Просто ты говоришь так…

– Как? Бесчувственно? Холодно, безразлично, двояко? – Пауза. – Или зло? Так ты хотел сказать?

Молчание.

Каллум повернулся и посмотрел на Тристана в ожидании, но тот не поднял головы.

– Ты не понял, да?

Тристан молчал.

– Мы такие не потому, что у нас чего-то нет, а благодаря тому, чтó мы имеем, – сказал Каллум, нетерпеливо вскинувшись. – Кем стала бы Париса, не прочти она мысли брата? А Рэйна – если бы из нее с самого рождения не сосали энергию?

– Каллум, – выдавил Тристан, – я только хотел…

– Что? Демонизировать меня? В конце все мы сделаем один и тот же выбор, Тристан. А вообще, мы уже его сделали. – Каллум плотно сжал губы, не то от злобы, не то от боли. – В конце концов мы с тобой решим кого-то убить. Уменьшит ли твою вину то, что ты сумел заглянуть глубже?

Тристан уже смутно подумывал поспорить с Каллумом: «Речь ведь о совести, о человеке, а твоя решимость – она как у робота, как у машины. Я не смогу жить по-старому, я бы не смог стать подделкой себя самого, у меня в груди сердце бьется, а твое – где оно?»

Но он промолчал.

– Ты здесь, – сказал Каллум, – потому не меньше моего жаждешь получить нечто. Сил у, понимание… Не суть. Может быть, ты хочешь знаний, а может, и нет. Или ты думаешь покинуть Общество и в тот же миг захватить компанию Джеймса Уэссекса. Или ты его обанкротишь, а дочурку погубишь. Может, такой будет твоя месть, ответочка, признаешься ты самому себе или нет.

Тристан с трудом сглотнул.

– Может, ты и видишь других, Тристан, зато мне видны те стороны тебя, которые ты сам себе разглядеть не позволяешь. Это, Тристан, мое проклятие, мать его.

Каллум вскочил и приготовился уйти.

– Нет в мире человека, который видел бы себя так, как вижу его я, – прорычал он, но предупреждения (или угрозы) в его голосе не было. – Думаешь, если ты медлишь, то ты хороший, лучше других? А вот и нет. Каждому из нас чего-то да не хватает. Мы слишком могущественны, слишком невероятны, и как же ты не видишь, что это из-за наших недостатков? Мы пусты и пытаемся заполнить эти лакуны, сжигаем себя, лишь бы доказать, что мы нормальные, что мы обычные. Что мы, как и все на свете, тоже горим.

И в отчаянии уронив руку, он развернулся.

– Мы медиты потому, что нам вечно чего-то не хватает, – хрипло проговорил Каллум. – Мы – не нормальные. Мы боги, рожденные с болью внутри. Мы существа-подстрекатели, и у нас есть изъяны; разве что слабости, которые мы всем демонстрируем, не подлинные. Мы не мягкие. Раны и хрупкость нам не грозят, мы их только имитируем. Мы убеждаем себя, будто они у нас есть, но на деле наша единственная уязвимость в том, что мы крупнее, сильнее всех – и знаем это. Мы предельно близки к всемогуществу, мы голодны, мы страстно его желаем. Прочие люди видят свои ограничения, Тристан, а у нас их нет. Мы хотим отыскать наши невозможные грани, ухватиться за пределы, которых просто нет, и это… – Каллум выдохнул. – Это сведет нас с ума.

Тристан, внезапно ощутив опустошение, посмотрел на недоеденный тост.

Каллум, даже не думая смягчать тон, продолжал:

– Ты не хочешь сходить с ума? Прости, но ты уже спятил. Оставишь это место, и безумие потянется за тобой. Ты зашел слишком далеко, да и я тоже.

– Я не убью Роудс, – сказал Тристан. – Не смогу.

Каллум напряженно выждал некоторое время, а потом вернулся на место. Пригладил волосы и провел рукой над чашкой кофе, разогревая его.

– Да уж, – невыразительно произнес он. – Париса об этом позаботилась.

Остаток дня Тристан ходил ошеломленный. Он ощущал слабость, как будто ему нанесли незаживающую рану. Дико обострились сомнения в себе и в других. Ведь одно дело, когда тебя поняли, рассмотрели, и совсем другое – это просто неотвратимо, – когда тебя используют против кого-то. И Париса, и Каллум разглядели грани Тристана, которых сам он либо не видел, либо не понимал, и оба в принципе друг другу не доверяли. Что же они такого в нем нашли, раз хотят использовать? Неуверенный, Тристан рушился, рассыпался под гнетом собственных сомнений.