– Как это? – тупо переспросила я.
– Мы поговорим в той комнате! – сказал мне Макс. – Это все понятно, мы все понимаем.
– Как это? А как же мама? – спросила я.
– Ты с ума сошла? – спросил Макс. – Мы поговорим в той комнате!
Он с грохотом отодвинул стул и, схватив меня за руку, поволок в нашу комнату.
– Ты что, с ума сошла? – холодно повторил он, насильно усадив меня на диван.
Я спала на очень старом диване. Если заглянуть за второй валик, к которому я спала ногами, можно увидеть наклейку, рваную и еле заметную: «Диван № 627».
Я спала на диване № 627 и иногда ночами думала, что где-то у кого-то в квартирах стоят такие же старые диваны: шестьсот двадцать восемь, шестьсот двадцать девять, шестьсот тридцать – младшие братья моего. И я думала, какие, должно быть, разные люди спят на этих диванах, и о каких, должно быть, разных вещах они думают перед сном…
– Максим, а как же мама? – спросила я.
– Ты с ума сошла-а! – простонал он и сел рядом, зажав ладони между колен. – Маму не воскресишь. А у отца жизнь не кончена, он еще молод.
– Молод?! – с ужасом переспросила я. – Ему сорок пять лет.
– Ни-на! – раздельно сказал Максим. – Мы же взрослые люди!
– Это ты взрослый человек. А мне пятнадцать.
– Шестнадцатый… Мы не должны отравлять ему жизнь, он и так долго держался. Пять лет один, ради нас…
– …и еще потому, что он любит маму!
– Нина! Маму не воскресишь!
– Что ты повторяешь, как осел, одно и то же!!! – заорала я.
Зря я так выразилась. Никогда не слышала, чтобы ослы повторяли одну и ту же фразу, и вообще это весьма привлекательные животные.
– Ну, поговорили… – устало сказал Максим. – Ты все поняла. Отец будет жить там, у нас негде, да и мы с тобой, в конце концов, взрослые люди. Это даже хорошо, что папина мастерская станет твоей комнатой. Тебе давно пора иметь свою комнату. Перестанешь прятать на ночь лифчики под подушку, будешь вешать их на спинку стула, как человек.
Откуда он знает про лифчик? Ну и дурак…
– В чем дело? Ч… – Атлас осекся. – Мисс Камали, ваши руки…
Мы вышли из комнаты. Отец сидел за столом и гасил сигарету в пустом блюдечке из-под колбасы.
Париса опустила взгляд и с отвращением вытерла ладони о рубашку, которая явно принадлежала не ей. Ситуация, сказать по правде, получалась комичной: то, как Тристан больше не видел бойни, которую созерцали – и явно старались выдавить эту сцену из своих голов, – остальные.
Максим подтолкнул меня вперед и положил руку туда, где сзади у меня начиналась шея. Он ласково погладил меня по шее, как рысака, на которого ставят, и сказал вполголоса:
Для него это была сплошная ложь, которую нетрудно отвергнуть: пустой сосуд, расписанный кровью. Нечто иное, не-Либби. Чуждое, принявшее знакомую ему форму. Сейчас Тристана занимали оставшиеся в комнате следы чужой, удушающей магии. Отпечатков пальцев он не видел, как и явной подписи. Лишь большая дыра на месте того, чего не хватало, и понимание того, что некая неведомая сила точно знает, где сейчас Либби.
– Ну…
– Это какой-то вид иллюзии, – доложил Атласу Тристан, потому что остальные явно не собирались говорить об этом, не до конца веря ему. – Это не она.
– Ты что делаешь? – крикнула я на отца дворницким голосом. – Пепельницы тебе нет? – и быстро пошла к двери.
Атлас нахмурился и посмотрел на него с упреком.
– Мистер Кейн, настолько мощная иллюзия потребовала бы…
– Ты куда? – спросил Максим.
– Я знаю, чего она потребовала бы, – прорычал Тристан, быстро выходя из себя из-за того, что приходится повторять, – и уверяю вас, это не она.
– Да пройдусь… – ответила я, надевая кепку.
Никто из класса еще так грубо с Хранителем не разговаривал, но Тристану было плевать. Ему и своих сомнений хватало за глаза, ведь объективно он понимал, как видят его остальные: его логика ущербна, и сам он ведет себя как дурак. Пусть кто-то проник в дом и пронес с собой нечто, это еще не значит, что Либби Роудс жива. Не доказывает это и иллюзия на полу ее комнаты. Неверие – и особенно неверие Атласа – бесило Тристана. Ведь нашелся человек, похитивший Либби и владеющий ресурсами обмануть всех, кроме одного из самых одаренных в мире медитов.
И тут зазвонил телефон.
Атлас посмотрел на Тристана, явно сдерживая эмоции. Потом он бегло взглянул на Далтона и отвел глаза.
– Мне нужно связаться с советом правления, – сказал Атлас. – Нужно немедленно им обо всем доложить.
Максим поднял трубку и вдруг сказал мне, пожимая плечами:
– Тебя. Очень мужской голос.
С этими словами он исчез, оставив в дверях одного Далтона. Тот еще какое-то время стоял неподвижно, а потом встрепенулся и последовал за Атласом.
– Это какая-то ошибка, – сказала я.
Когда он ушел, все снова погрузились в молчание.
Вообще-то я не привыкла, чтобы мне звонили мужчины. Мужчины мне еще не звонили. Правда, где-то в седьмом классе надоедал один пионервожатый из нашего лагеря. Он говорил неестественно высоким, смешным голосом. Когда он звонил по телефону и попадал на брата, тот кричал мне из коридора: «Иди, там тебя евнух спрашивает!»
– Нам пора, – сдержанным тоном проговорил Каллум, а вот Рэйна задумчиво нахмурилась.
Этот говорил красивым низким голосом.
– Если Роудс мертва…
– Вас зовут Нина, – сказал он.
– Спасибо, я в курсе, – машинально ответила я.
– Не мертва, – прорычал Тристан.
– У вас чудесный голос. Простите, я волнуюсь и говорю пошлости. Я видел вас в театре…
– Да. На премьере моего спектакля «Преступление и наказание», – сказала я. Кто-то из нашего класса меня разыгрывал, это было ясно.
– Ладно. – Рэйна посмотрела на него скучающим взглядом. Так она выражала снисходительность и вместе с тем недоверие. – Значит, она не мертва. И что это дает?
– Н-нет… – нерешительно возразил он. – Вы сидели в амфитеатре. Мой товарищ, оказалось, совершенно случайно знал вас и дал номер телефона.
– Это какая-то ошибка, – сказала я скучным голосом. – Последние тридцать два года я не бываю в театре.
Никто не ответил. Париса пристально следила за Тристаном краем глаза. Вот, и она ему не верит. Пускай.
Он засмеялся – у него был очень приятный смех – и укоризненно сказал:
– Нина, это несерьезно. Понимаете, мне необходимо вас увидеть. Просто необходимо. Меня зовут Борис…
А Каллум, интересно, верит? Поверил бы?
– Борис, я очень сожалею, но вас разыграли. Мне пятнадцать лет. Ну, шестнадцатый…
Он опять засмеялся и сказал:
Впрочем, это направление для Тристана закрылось. Даже не будучи эмпатом, он знал, что Каллум на него больше не ставит и впредь Тристан ему не нужен.
– Это не так плохо. Вы еще достаточно молоды.
Остальные же вокруг – как всегда безразличные к его личному горю, – продолжали размышлять вслух.
– Хорошо, мы встретимся сейчас, – решительно сказала я. – Только знаете что, давайте оставим эти опознавательные газеты в руках и традиционные цветки в петлицах. Вы угоняете машину марки «Москвич» и едете в сторону пустыни Гоби. Я надеваю красный комбинезон и желтый картуз и иду в том же направлении. Там мы и встретимся… Одну минутку! Вы не дворник по профессии?
– Зачем кому-то убеждать нас в смерти Роудс? (Нико.)
– Нина, вы – чудо! – сказал он.
– Вопрос в том, почему Роудс и почему нас? (Париса.)
Больше всего ему понравилось, что я действительно пришла в красном комбинезоне и желтом картузе. Этот картуз привез мне из Ленинграда Макс. Громадный кепон с длинным таким, комичным козырем.
– Да какая разница?
– Ты похожа на подростка из американского боевика, – сказал Максим. – А вообще модно и здорово.
Последовавшая тишина означала, что ответить никто не может. Хуже того, стоило Тристану вновь прибегнуть к своим чувствам, как у него в голове будто вспыхнуло солнце мигрени. Мышцы все еще ныли и пульсировали от боли, прихваченные остатками магии Каллума.
Правда, на меня с ужасом оборачивались старухи, но в принципе это можно было пережить.
Тристан не удивился бы, увидев на себе ее отметины, как какие-нибудь синяки.
Так вот, больше всего ему понравилось, что я действительно пришла в красном комбинезоне и желтом картузе. Но начинать надо не с этого. Начать надо с того момента, когда я увидела его на углу, возле овощного киоска, там, где мы в конце концов договорились встретиться.
– Пойдем отсюда, – сказала наконец Париса, снова вздрагивая и отворачиваясь от тела на полу. – Насмотрелись уже.
Я сразу поняла, что это он, потому что в руке он держал три громадные белые астры, и потому что, кроме него, возле этого вонючего киоска стоять было некому.
Она развернулась и вышла из комнаты, а следом за ней, нерешительно, и Нико. Рэйна, чуть более уверенно, посмотрела испытующе на Тристана, потом на Каллума и тоже удалилась. Стоило же Каллуму с Тристаном остаться в комнате наедине, как позабытое напряжение вернулось. До Тристана дошло, что ему следовало бы ожидать чего угодно, однако признание в этом самому себе уже казалось ему началом конца.
Он был потрясающе красив. Самый красивый парень из тех, кого я видела. Даже если он был в девять раз хуже, чем это мне показалось, все равно он был в двенадцать раз лучше самого красивого мужчины.
– В крике было кое-что еще, – произнес Каллум, не отрывая взгляда от тела, оставленного вместо Либби. – Это был не страх. Больше похоже на гнев.
Я подошла совсем близко и уставилась на него, засунув руки в карманы. Карманы в комбинезоне пришиты высоковато, поэтому локти торчат в стороны, и я становлюсь похожа на человечка, собранного из металлоконструкций.
Он раза два взглянул на меня и отвернулся, потом вздрогнул, снова посмотрел в мою сторону и растерянно начал меня разглядывать.
Спустя миг тишины Каллум пояснил:
Я молчала.
– Из-за предательства.
– Это… Ты кто? – наконец испуганно спросил он.
– Я монах в синих штанах, в желтой рубашке, в сопливой фуражке. – Я вспомнила детскую считалку и, кажется, некстати. Он ее успел забыть, и потому смотрел на меня, как на ненормальную.
Какая тонкая ирония. Настолько тонкая, что Тристан не сразу обрел дар речи.
– Но как же… Ведь Андрей говорил, что ты…
– В каком смысле?
– В таком, что она знала того, кто это с ней сделал, – уверенно и потому механически произнес Каллум. – Это был не чужак. И…
Он осекся, и Тристан, подождав, спросил:
– Все ясно, – сказала я. – Андрей Волохов из пятой квартиры. Наш сосед. Он пошутил и дал номер моего телефона. Он шутник, разве вы не замечали? Одно время он посылал мне любовные письма, подписывался гиперболоидом инженера Гарина.
– …и?
– Так… – медленно сказал он. – Оригинально. – Хотя мне показалось, что создавшаяся ситуация была похожа скорее на идиотскую, чем на оригинальную.
Каллум пожал плечами.
– Да, вот, во-первых, возьми… – Он протянул мне астры. – А во-вторых, это ужасно! Где же я теперь найду ее?
– И, – договорил он, – это кое-что значит.
– Кого?
Многое Каллум просто не договаривал, но учитывая, что Тристан вроде пытался убить его, развивать тему он не собирался. Остатки магии, какой бы она ни была и кому бы ни принадлежала, начали тем временем распадаться. Уже и комната казалась какой-то порченной, нездоровой, словно чем дальше уходил от своих чар создатель, тем быстрее они отмирали. С каким бы намерением их ни применили, они обратились ядом.
– Ну, ту девушку, которую я видел в театре.
И поразили все вещи в комнате.
Он посмотрел на меня расстроенным взглядом, сочувствуя, наверное, и себе и мне.
– Почему ты не сказал другим? – спросил Тристан, и вот теперь Каллум скривил рот в некоем подобии недоношенной улыбки, словно чуть ранее он едва не рассмеялся, но смех так и застрял у него в глотке в ожидании другого момента.
– Слушай, а тебе в самом деле лет пятнадцать? – сказал он.
– Когда-нибудь мне, возможно, придется убить кого-нибудь из них, – ответил Каллум. – С точки зрения тактики, лучше утаить от врага свои знания.
– Не лет пятнадцать, а пятнадцать лет. Даже шестнадцатый, – поправила я его.
– Ничего, что я на «ты»?
Выходит, Тристан понял все правильно: он их не простит. Никого. Да и им, собственно, второго шанса с Каллумом не выпадет.
– Ничего, – сказала я. – Со мной по-другому не получается. Я карманная.
– А?
– Тогда зачем говоришь мне? – прочистив горло, спросил Тристан.
– Маленького роста… – сказала я.
Сжатые в тонкую линию губы Каллума говорили о том, что ответ Тристан знает и сам.
– Подрастешь еще…
– Ты заслуживаешь терзаний. Того, чтобы гадать, не мог ли ты оказаться на ее месте.
Подбодрил. Ненавижу!
Усилием воли Тристан заставил себя не вздрогнуть, когда Каллум коснулся подушечкой большого пальца его лба – в знак благословения или насмешки.
– Ни в коем случае! – оборвала я. – Женщина должна быть статуэткой, а не Эйфелевой башней.
– Если честно, за это я уважаю тебя больше, – сказал он, убирая руку. – Я всегда надеялся, что из тебя выйдет достойный соперник.
Лгала бесстыдно. Благоговею в душе перед крупными женщинами. Но что поделаешь – при моих доспехах нужно уметь обороняться.
Сказать, что Тристан испытал гнев – не сказать ничего. Он мысленно создал новый талисман; еще один свиток, на котором вывел для себя новые истины.
Он весело хмыкнул, потер переносицу и внимательно взглянул из-под бровей.
– Знаешь что, если такое дело, пойдем посидим в парке, что ли?.. Съедим по порции эскимо! Говорят, оно здорово помогает при расстройстве нервной системы. Эскимо любишь?
Часть первая: «Только ты определяешь себе цену».
– Люблю. Все люблю! – сказала я.
Часть вторая: «Ты убьешь его первым».
– А есть на свете такое, чего ты не любишь?
– Сладких снов, – сказал Тристан.
Удостоив его кивка, Каллум наконец вышел.
– Есть. Дворники, – сказала я.
Эскимо в парке не оказалось, и вообще там ни черта не оказалось, кроме пустых скамеек. А мороженое продавали только в кафе.
Нико
Никто не мог ее найти.
– Зайдем? – спросил он.
Если прежде кандидаты толком не представляли, с каким размахом на самом деле работает Общество, то сейчас смогли это оценить. За информацией от разведки – как смертной, так и магической – обратились к представителям всех зарубежных правительств. Призвали медитов с продвинутыми способностями к слежке, отправили на поиски собственную команду спецназа.
– Ну конечно! – удивилась я.
Нико, разумеется, предлагал и свою помощь.
Было бы просто глупо, если бы я упустила такой случай. Не так уж часто приглашает меня в кафе потрясающе красивый мужчина, и еще я пожалела, что сейчас не вечер и не зима. В первом случае кафе было бы набито людьми и играла бы музыка, а во втором случае он наверняка помог бы мне снять пальто. Должно быть, это чертовски приятно, когда снимать пальто вам помогает такой красивый парень.
– Я точно знаю, какой след она оставляет во вселенной, – объяснял он, умоляя. – Если кто и отыщет его, так это я.
Атлас останавливать его не стал.
– Что же все-таки мне делать? – задумчиво проговорил он, когда мы уже сидели за столиком. – Где ее искать?
– Однажды я говорил вашему классу, – сказал он, – если у Общества что-то заберут, мы обязаны это вернуть.
Тристан отмалчивался. Он, может, и настоял первым на том, что Либби жива, но существенную помощь оказать не мог. Если он и горевал, то Нико в этом уж точно не признавался.
– По-моему, ее и искать не стоит, – небрежно сказала я.
А самое страшное – все усилия Нико дали результата не больше, чем максимальные старания Общества. Следов Либби Роудс не осталось. Ее словно стерли сразу же, как похитили. Тут же выяснилось, что Общество пасет все магические выхлопы – как банки отслеживают покупки по кредиткам, – и вообще каждый шаг кандидатов заносится в медитскую базу данных для обработки. Для чего – никто объяснять не собирался, да Нико и не спрашивал. Этим он решил заняться потом, а пока любой ценой хотел отыскать Либби.
– Ты же вроде как ее ненавидишь, – заметил Гидеон, – так зачем выкладываешься?
Мы сидели на летней площадке под тентами. Скверик просвечивался отсюда насквозь, так что видны были фонарь у входа и афиша на фонаре.
– Вы увидели в театре девушку, которая вам понравилась. Девушка красивая. Ну, и что? Вон их сколько на улице! Я тоже буду красивая, когда вырасту, подумаешь! Но если уж вам так хочется найти именно ту, объявите экспедицию, снарядите корабль, наберите команду, а меня возьмите юнгой.
За беседами с ним Нико проводил большую часть и без того редкого сна. Как-то он спустился к ужину, и Рэйна спросила, чего это он такой вялый ходит. В ответ Нико соврал. Он врал, и врал, и врал так же, как и весь прошедший год, но в конце концов, не в силах больше обманывать, открылся.
Он расхохотался.
– Есть у меня один знакомый. Друг. Сосед мой. Он странствует по чужим снам.
– Ты просто прелесть, малыш! – сказал он. – Но прелестней всего то, что ты и в самом деле явилась в красном комбинезоне и желтом картузе. За свои двадцать три года… ну, двадцать два… я впервые столкнулся с таким экземпляром, как ты!
Я облизнула ложку и, прищурив один глаз, закрыла ею слепое осеннее солнце.
Если не считать разговора с Парисой, то так откровенно о Гидеоне Нико еще ни с кем не беседовал. Впрочем, как и следовало ожидать, Рэйна ответила очень скупо.
– Это что, мой возраст или как я выгляжу позволяет вам говорить таким снисходительным тоном? Почему вы уверены, что я не дам вам по носу? – с любопытством спросила я.
– Ну не сердись, – сказал он и улыбнулся. – С тобой забавно разговаривать. Выходи за меня замуж, а?
– О-о, – протянула она, – как любопытно. – И пошла дальше.
– Еще не хватало, чтобы мой муж был старше меня на семь лет. Чтобы он умер на семь лет раньше меня. Еще этого не хватало. – Тут он просто тюкнулся в розетку от смеха. – И вообще, самая приятная вещь – остаться старой девой и варить из айвы варенье. Тысячи банок варенья. Потом дождаться, пока оно засахарится, и раздаривать его родственникам. – Я серьезно смотрела на него. Это уже наступил тот момент в разговоре, когда я начинаю острить без улыбки.
Сказывалось частое злоупотребление магией, и проявлялось оно даже во сне. Атмосфера подсознания истерлась, и намеренно оставаться в его пределах было все труднее. Нико разрывался между потребностью в здоровом сне и необходимостью цепляться за осознанные мысли, мечась между своими ипостасями наяву и во снах. Он чувствовал, будто колышется в неком промежуточном пространстве, готовый вмиг пробудиться или уснуть еще глубже – смотря сколько энергии уйдет на то, чтобы удержать у себя в сознании Гидеона.
– А мама не возражает против этой установки? – подмигнув, спросил он.
– Мама в принципе не возражает, – сказала я. – Мама погибла пять лет назад в авиационной катастрофе.
Зато теперь, когда потеплело и дни удлинились, стало попроще. Несмотря на постоянное злоупотребление магией, вялой полудремы хватало. Не получалось справиться только с чувством вины.
У него изменилось лицо.
– Прости, – сказал он, – прости, ради бога.
– А это не могла быть Эйлиф? – хрипло спросил Нико, заранее испытывая муки совести.
– Ничего, бывает… – спокойно ответила я. – Еще мороженого!
Мне не хотелось мороженого. Просто приятно было смотреть, как этот высокий красивый парень послушно поднялся и направился к стойке. На секунду могло показаться, что пошел он не потому, что хорошо воспитан, а потому, что это я, я потребовала еще порцию мороженого!
– Нет, – ответил Гидеон.
В сущности, мне было все равно, посидит он здесь еще минут пятнадцать или вежливо распрощается. Просто иногда бывает интересно притвориться перед самой собой. Всегда развлечение…
По дорожке мимо кафе проехал пацан на велосипеде. Он держался за руль одной рукой, как бы показывая этим, что – фи, чепуха, он, если захочет, сможет ехать, вообще не держась за руль.
– Откуда ты знаешь?
Несмотря на будний день, в скверике царило безделье. Оно шуршало газетами на скамейках, сквозило солнечными лучами в листьях деревьев, и даже снующие по своим делам люди в скверике казались бесцельно шатающимися.
– Знаю, и все тут.
Всем безраздельно владела праздность…
– Скорее бы уж снег, – сказала я, когда он вернулся, поставив передо мной розетку с белым подтаявшим комочком. – Вы на санках катаетесь?
– Но ведь это же могло быть…
– Ага, – сощурился он. – Преимущественно этим и занимаюсь.
Когда он это сказал, я вдруг поняла, что передо мной уже совсем взрослый и, вероятно, очень занятой человек.
– Нет.
Я подумала, что хватит, нужно раскланяться и убраться восвояси, и неожиданно для себя сказала:
– А пойдемте в кино!
– Но…
Это была вершина моей наглости и хамства. Но он не дрогнул.
– Спи, – посоветовал Гидеон, и Нико замотал головой, чтобы не дай бог в пространстве его сна не проявились какие-нибудь пляшущие леденцы или овечки.
– А уроки когда делать?
– Сперва разберусь. Пойму, что к чему.
– Я не готовлю уроков. Я способная.
Я отчаянно смотрела на него, и взгляд мой был нахален и чист…
– Что тебе не понятно? У вас есть враги, – напомнил Гидеон. – Либби легко могла стать мишенью для других организаций вроде вашей. Ну, или для кого-нибудь конкретного.
– Она не заложник, – сказал Нико, в отчаянии расхаживая взад-вперед по своей созданной Обществом клетке. – Я бы это сразу понял, просто…
Мы гуляли по городу до тех пор, пока не начало смеркаться. Я вела себя скверно, совсем сошла с ума. Я болтала без умолку, забегая перед ним, размахивая руками и заглядывая ему в глаза. Это был стыд, позор, ужас. Я походила на семилетнего Петьку, которого повел в зоопарк летчик-сосед дядя Вася.
Пошел дождь, и, не обращая внимания на этот драгоценный дар неба, по улицам сновали люди. Они вылезали из такси, громко хлопнув дверцей, изучали витрины магазинов или, проходя мимо, окидывали их взглядом, стояли на остановках трамваев, мимоходом договаривались о встречах. И у многих в руках были зонтики – милые и добрые механизмы. Самое невинное, что изобрели люди.
Он осекся, заморгав, а потом нахмурился.
Затем опять показалось солнце, высветляя на тротуарах мокрые озябшие листья, и запах палых листьев, острый осенний запах будоражил душу и заполнял ее ни с чем не сравнимой тоской. Но не ноющей, а сладкой и веселой тоской, словно люди, бредущие в сумерках по осеннему городу, были не действительностью, а дорогим воспоминанием.
«Другая организация вроде вашей».
Нынешняя осень была особенно радостной и светлой. Ликующей. С каждым днем все яснее виделась гибель лета, и осень торжествовала победу над умирающим противником в упоительной желтизне и оранже…
Наш неосвещенный подъезд в сумерках напоминал одновременно беззубую разинутую пасть и пустую глазницу.
– Постой, – сказал он, и Гидеон отвернулся. – Погоди-погоди…
Я понимала, что это завершение неповторимого дня, и старалась придумать для него такое же прекрасное многоточие, но, подойдя к подъезду, обнаружила, что ничего не получается, и почему-то сказала:
– Вот таким образом. Ну, я пошла…
– Cálmate
[26], – не глядя на него, произнес Гидеон.
– Это отец поднял трубку?
– Брат. Хороший брат, качественный. Ленинский стипендиат. Не то что я. У меня по литературе тройка. Кажется, я опять начала… Ну, я пошла!
– Еще чего, – отрезал Нико, резко вскакивая на ноги. – Давно ты знаешь? И откуда ты это знаешь?
– А отец хороший?
Гидеон посмотрел на него через разделяющие их дюймы и прутья решетки, а потом мрачно сжал зубы, давая понять, что Нико лучше не спрашивать.
– Еще лучше брата. Он художник-декоратор в театре. Хороший художник и отец хороший, вот только жениться вздумал.
– Ну и пускай…
– Сука. – Нико в ярости затряс головой. – Qué cojones hiciste
[27]? Скажи, что ты не знал, – ответил он себе сам, поняв все и давая волю разочарованию. – Я на такое пошел, лишь бы удержать ее!.. Такие предосторожности, Гидеон, а тут… Сука!
– Не пущу!
– А ты злюка! – Он засмеялся.
– Я не снимал чары для встречи с ней, – мягко возразил Гидеон. – Ждал здесь.
– Ну, я пошла?
– Боже, – выдохнул Нико и привалился лбом к решетке. – Гидеон.
И тут случилась первая неожиданная вещь.
Тот напряженно сжимал кулаки.
– Послушай меня, Нико. – Это было тихое предупреждение. – Либби больше нет. Думаешь, я стану сидеть и гадать, не станешь ли ты следующим?
– А можно я буду звонить тебе, когда мне будет не слишком весело? – спросил он небрежно, прищурившись.
Нико даже не поднял головы.
– Я согласился встретиться с матерью при условии, что она точно скажет мне, где ты и чем занимаешься. О чем, кстати, мне следовало догадаться. Надо было тебе с самого начала мне рассказать, что это не просто…
И тут случилась вторая неожиданная вещь.
Нико вздрогнул.
– Нет, – сказала я. – Лучше я позвоню вам, когда мне будет не слишком грустно…
– Стипендия, – не скрывая неприязни, закончил Гидеон.
Сегодня вечером папа уходил. Мы в первый раз оставались вдвоем.
– Гидеон…
– Разумеется, была какая-то уловка. Стандартный должок. У Эйлиф для меня работа, как я и думал. – Он помолчал. – Но то, что я наконец получил ответ, того стоило.
Он щеткой чистил в коридоре туфли, а мы торчали тут же: я сидела на табуретке, а Максим стоял, прислонившись к косяку, – и молча следили за его движениями.
Нико закрыл глаза, борясь с желанием своей ипостаси из снов улететь, словно воздушный шарик.
– И что за работа?
Папа был веселым и бодрым – во всяком случае, казался таким. Он рассказал нам два анекдота, а я в это время думала, что вот он уходит, а вещи его пока остаются, но потом он их, конечно, будет постепенно уносить, как это у людей делается.
– Говорю же, обычная.
– Это как? Кража?
Не унесет только мамин портрет со стены, его любимый портрет, где мама нарисована фломастером, вполоборота, как бы оглянувшись, с длинной сигаретой в длинных пальцах. Этот портрет нарисовала мамина приятельница – журналистка тетя Роза. У нее была кошка, которая начинала плакать, услышав песню «Синий скромный платочек». Да что это я – была! Есть. И кошка есть, и тетя Роза есть…
Гидеон покачал головой.
– Нужно кое-кого вызволить. За награду.
Сегодня папа уходил.
– Вызволить откуда? Из подсознания?
– Вообще-то из активного сознания.
Нико смущенно поднял взгляд и увидел, что Гидеон смотрит на него.
– Как такое возможно?
Он, конечно, будет часто приходить и звонить, но никогда больше не зайдет поздно вечером в нашу комнату, чтобы поправить одеяла на своих дылдах.
– Тебе правда стоило выбрать больше дополнительных предметов, – со вздохом произнес Гидеон, но увидев, как морщится от раздражения Нико, пожал плечами. – У разума есть механизмы, Ники, разные уровни, и некоторые функции можно запереть внутри него или же не дать определенным участкам работать как положено.
Сегодня папа уходил к женщине, которую он любит.
– Ну, и как же ты намерен вломиться?
– Я и не стану, – твердо произнес Гидеон, но Нико это не особенно убедило. – Скажу матери, что это невозможно. Или добуду ей деньги иным путем, детали ее не заинтересуют. В общем, там видно будет. Но я знал, что она скажет мне, где ты.
– Эйлиф та еще стерва, – угрюмо напомнил Нико. – Она же, в принципе, просто русалка с проблемами на почве азартных игр.
Он дочистил туфли, снял сетку с гвоздя и весело сказал:
– Это не проблема на почве азартных игр…
– Близко к этому, – отрезал Нико, за что тут же поплатился головной болью. Еще хуже – Гидеон взглядом велел не перебивать его, и Нико это не понравилось. Главным образом потому, что подействовало.
– Ну, пока, пацаны! Завтра позвоню.
– Это твое Общество – вовсе не секрет, – сказал Гидеон. – То есть не такой уж и секретный секрет. Я бы не удивился, если бы оно имело корпоративное финансирование.
– Ну, давай! – в тон ему бодро сказал Максим и открыл дверь.
– И?
– Деньги – важная тема, Нико. Тебя не волнует, у кого ты оказался в кармане?
На лестничной площадке папа еще раз приветственно помахал рукой.
Нико со стоном запрокинул голову.
– Гидеон. Basta.
Когда захлопнулась дверь, я заорала. Признаться, я с нетерпением ждала этого момента, чтобы нареветься за милую душу. Я плакала взахлеб, сладко, горько, с подвываниями, как плачут маленькие дети. Максим с силой прижимал мое лицо к своей фланелевой рубашке, так что трудно было дышать, без конца гладил меня по голове и тихо, торопливо повторял:
– Либби нет, – напомнил Гидеон, и Нико снова закрыл глаза. – Ее нет, Нико, но ты не исчезнешь.
– Нет, говорил же…
– Ну все, все… Ну хватит, хватит… – Он боялся, что отец еще не вышел из подъезда и может услышать мой концерт.