— Должен вас поправить, — возразил О’Коннор. — Сыграть в покер предложили вы. И сыграть на деньги предложили тоже вы, а не я. До этого мы играли только на спички, правда?

Бакалейщик осёкся, задумался. Лицо его, лицо прямодушного человека, осунулось. Лгать он не умел.

— Возможно, это действительно был я, — признал он наконец. Но тут новая мысль промелькнула в его голове, и он воззвал к присяжным. — Но ведь именно этого он как раз и добивался, разве нет? Как это у шулеров и водится! Они вовлекают жертву в игру!

«Да он просто влюблен в это слово „вовлекать“, — подумал судья Комин. — Очевидно, оно лишь совсем недавно пополнило его словарный запас, вот теперь он и вставляет его куда только можно». Заседатели сидели и укоризненно кивали — виданное ли дело, вовлекать человека во что бы то ни было!

— И последнее, — тихо произнёс О’Коннор, — когда мы рассчитывались, сколько денег вы отдали мне?

— Шестьдесят два фунта! — взревел Кин. — Потом и кровью заработанных стерлингов!

— Да нет же, — поправил его Тростинка, — сколько вы проиграли лично мне?

Торговец из Трали на мгновение замер и вдруг как-то сник.

— Не тебе, — вяло отмахнулся он. — Тебе — ничего. Всё выиграл тот фермер.

— А я, я что-нибудь выиграл? — спросил О’Коннор дрожащим от слёз голосом.

— Нет, — вздохнул свидетель, — ты проиграл что-то около восьми фунтов.

— Больше вопросов не имею. — С этими словами О’Коннор сел на скамью.

Мистер Кин уже готовился покинуть свидетельскую трибуну, когда судья остановил его:

— Минуточку, мистер Кин. Вы сказали «всё выиграл тот фермер». Кто такой этот фермер?

— Второй мой попутчик, ваша честь. Фермер из Вексфорда. Не очень хороший игрок, но дьявольски везучий.

— Вы запомнили его имя?

Мистер Кин смешался.

— Нет. Но ведь карты-то были у этого, у обвиняемого. Это ж он мухлевал.

На этом обвинение закончило изложение дела, и к кафедре, чтобы дать показания в свою защиту, направился О’Коннор. Поклявшись говорить правду и ничего, кроме правды, он поведал свою немудрёную, но душещипательную историю. На жизнь он зарабатывал вполне законно — покупал и продавал лошадей. Любил перекинуться в карты с друзьями, хотя играл из рук вон плохо. За неделю до той злополучной поездки 13 мая он зашёл в один из дублинских пабов пропустить стаканчик портеру. Сев на скамью, он почувствовал у бедра маленький твердый брусок, которым оказалась видавшая виды колода игральных карт. Вначале он хотел отдать её бармену, но затем подумал — да кому она нужна! — и оставил себе, дабы коротать время в бесконечных разъездах по просторам Ирландии в поисках новой кобылки или жеребца для продажи.

То, что карты меченые, он понятия не имел. Всё, что детектив рассказывал о «темнении» и «обрезке», стало для него откровением, ни о чём подобном он ранее не слышал. Да если бы и слышал, не знал бы, где искать метки на рубашках карт, подобранных на скамье в пабе.

И что касается мошенников: разве мошенники проигрывают? — спросил он присяжных. А он проиграл незнакомцу в купе целых 8 фунтов 10 шиллингов. Он сам остался с носом. И если мистер Кин ставил больше и больше проиграл, чем он, так, возможно, потому, что в отличие от него, О’Коннора, мистер Кин — человек рискованный, в пылу азарта готовый в омут головой броситься. Но он, О’Коннор, к шулерству никак не причастен, иначе бы он не потерял такую внушительную сумму такими же потом и кровью заработанных денег.

Обвинитель попытался камня на камне не оставить от его признаний, однако человек-тростинка придерживался их с таким рассыпающимся в извинениях упорством и самоуничижительной настойчивостью, что в конце концов адвокат обвинения иссяк, сдался и молча опустился на стул.

О’Коннор вернулся на скамью подсудимых. Осталось дождаться заключительной речи судьи. Судья Комин пристально разглядывал бывшего попутчика. «Ну и простофиля же ты, О’Коннор, — думал он. Если всё, что ты тут наговорил, — правда, тогда ты самый невезучий картёжник в мире. А если — ложь, тогда свет не видывал таких бездарных шулеров. Дважды ты умудрился проиграть в поездах первым встреченным, хотя играл собственными картами».

Но мысли мыслями, а в заключительной речи никаких «если» быть не должно. Поэтому, выступая перед присяжными, судья Комин подчеркнул, что, во-первых, как утверждает обвиняемый, он нашёл карты в одном из дублинских пабов и понятия не имел ни о каком краплении. Верить ему или нет — решать присяжным, но раз уж адвокат обвинения не сумел убедительно опровергнуть рассказанную О’Коннором историю, то, согласно закону Ирландии, бремя доказывания ложится на плечи присяжных заседателей.

Во-вторых, продолжал судья, обвиняемый утверждает, что сыграть в покер на деньги предложил не он, а мистер Кин, и мистер Кин, в свою очередь, признался, что всё было именно так.

Но главное, возвысил голос судья, О’Коннор обвиняется в том, что мошенническим способом завладел деньгами потерпевшего Лургана Кина. Однако приведенный к присяге мистер Кин поклялся, что обвиняемый ни честным, ни бесчестным способом не получил от него ни шиллинга. И он, и О’Коннор — оба — потеряли деньги, пусть и совершенно разные суммы. Таким образом, обвинение признано бездоказательным. И, во имя чести и справедливости, присяжные обязаны вынести оправдательный приговор. Кроме того, намекнул судья, нисколько не сомневаясь в том, как его слова подействуют на местных обывателей, через пятнадцать минут наступит время ланча.

Только особо тяжкое преступление могло заставить присяжных графства Керри пропустить ланч, так что уже через десять минут двенадцать добропорядочных и честных мужей вернулись и огласили вердикт — невиновен. О’Коннор, с которого сняли все обвинения, покинул скамью подсудимых.

В комнатушке-раздевалке судья Комин разоблачился — снял мантию, повесил на крючок парик и вышел из дома правосудия, чтобы слегка перекусить. Без мантии, жабо и парика никто его не узнал, и он протолкался сквозь толпу зевак, сгрудившуюся перед зданием суда, никем не замеченный.

Но только он собрался перейти дорогу — единственное препятствие, отделявшее его от ресторана при отеле, где, он знал, его ожидал превосходный, выловленный в водах Шеннона лосось, как из внутреннего дворика отеля, сверкающий и величественный, выехал шикарный лимузин. За рулём был О’Коннор.

— Нет, вы это видите? — раздался у него над ухом удивлённый голос. Обернувшись, судья увидел торговца из Трали.

— Вижу, — откликнулся судья.

Шурша шинами, лимузин выкатил на дорогу. Рядом с О’Коннором восседал облачённый в сутану священник.

— А видите, кто с ним? — закричал потрясённый мистер Кин.

Автомобиль медленно проплыл мимо. Святой отец, который так жаждал помочь бедным сироткам из Дингла, одарил стоявших на тротуаре мужчин благосклонной улыбкой и поднял вверх два плотно сжатых пальца. Лимузин исчез за поворотом.

— Это что ж, он нас благословил, что ли?

— Возможно, — пожал плечами судья Комин. — Хотя я в этом сильно сомневаюсь.

— А какого чёрта он напялил он на себя эту одёжу?

— Ну, как-никак, он служитель Святой нашей Матери Церкви, — усмехнулся судья Комин.

— Служитель, как же! — Торговец разразился гневной бранью. — Это же фермер из Вексфорда!

Фредерик Форсайт



День Шакала

Часть первая

Анатомия заговора

Глава 1

Холод раннего весеннего парижского утра становился еще более пронизывающим от осознания того, что предстояло привести в исполнение смертный приговор. 11 марта 1963 года, в шесть часов сорок минут, во внутреннем дворе Форта д\'Иври офицер французских ВВС стоял у вбитого в гравий столба со связанными за спиной руками и, все еще не веря своим глазам, смотрел на взвод солдат, выстроившихся в двадцати метрах от него.

Скрипнул гравий под легкими шагами, черная повязка легла на глаза Жана-Мари Бастьена-Тири, тридцати пяти лет от роду, подполковника. Клацанье затворов заглушило бормотание священника.

За стеной форта водитель грузовика «берлье» нажал на клаксон, так как шустрая легковушка пересекла ему путь. Гудок заглушил команду «Целься!», поданную командиром взвода. Треск ружейных выстрелов остался незамеченным в просыпающемся городе, разве что поднял в небо стайку голубей. Эхо растворилось в нарастающем шуме уличного транспорта.

Расстрел этого офицера, возглавлявшего группу боевиков секретной армейской организации (ОАС), приговорившей к смерти генерала де Голля, президента Франции, был призван положить конец дальнейшим попыткам покушения на жизнь главы государства. По иронии судьбы, он стал началом нового этапа яростной схватки. Чтобы найти объяснение этому парадоксу, необходимо напомнить, почему в то мартовское утро изрешеченное пулями тело повисло на веревках во дворе военной тюрьмы под Парижем…

* * *

Солнце наконец скатилось за стену дворца, длинные тени, упавшие на двор, принесли долгожданную прохладу. Даже в семь часов вечера самого теплого дня года температура воздуха не желала падать ниже двадцати пяти градусов. По всему городу парижане усаживали ворчащих жен и галдящих детей в автомобили и поезда, чтобы отправиться за город на субботу и воскресенье. А несколько мужчин, собравшихся в предместье Парижа, решили, что этот день, 22 августа 1962 года, должен стать последним для Шарля де Голля, президента Франции.

Пока городское население готовилось бежать от жары к относительной прохладе рек и лесов, в Елисейском дворце продолжалось заседание правительства. На гравии двора, образовав замкнутый на три четверти круг, застыли шестнадцать черных автомобилей «ситроен DS». Водители, сбившись в кучку у западной стены, куда тень упала раньше всего, лениво болтали, давно привыкнув к тому, что большую часть рабочего дня им приходилось ждать своих высокопоставленных пассажиров.

В половине восьмого недовольное брюзжание водителей по поводу затянувшегося совещания прервало появление швейцара за стеклянными дверьми дворца. Он дал знак охране, водители побросали недокуренные сигареты и втоптали их в гравий. Внутренне подобрались сотрудники службы безопасности и охранники. Распахнулись массивные железные ворота.

Водители уже разошлись по машинам, когда появилась первая группа министров. Швейцар открыл дверь, и члены кабинета спустились по шести ступенькам, ведущим во двор, обмениваясь пожеланиями хорошего отдыха. «Ситроены» по очереди подкатывали к ступенькам, швейцар с поклоном открывал заднюю дверцу, министры рассаживались, и мимо отдающих честь республиканских гвардейцев машины выезжали на Фобур Сен-Оноре.

Спустя десять минут двор опустел. Остались лишь два длинных лимузина «ситроен DS 19», которые медленно подкатили к ступенькам. В первом, украшенном флажком президента Французской Республики, за рулем сидел Франсуа Марру, водитель-полицейский из центра подготовки национальной жандармерии в Сатори. В силу природной молчаливости он держался обособленно от шоферов министров, а право водить автомобиль президента заслужил стальными нервами, хладнокровием, быстрой и умелой ездой. Кроме Марру, в кабине никого не было. За рулем второго «DS 19» также сидел выпускник центра в Сатори.

В семь часов сорок пять минут другая группа появилась за стеклянными дверьми, приковав внимание охраны. Шарль де Голль в неизменном темно-сером двубортном костюме и черном галстуке галантно пропустил вперед мадам Ивонн де Голль и, взяв ее под руку, вместе с ней спустился по ступенькам к ожидающему «ситроену». Они сели на заднее сиденье, мадам де Голль — слева, президент — справа от нее.

Их зять, полковник Ален де Буасье, тогда начальник штаба танковых и кавалерийских соединений французской армии, проверил, надежно ли закрыты задние дверцы, и занял свое место рядом с Марру.

Двое мужчин, сопровождавших президента и его супругу, направились ко второму лимузину. Анри Джудер, телохранитель де Голля, сел рядом с шофером, поправил кобуру с тяжелым пистолетом, закрепленную под левой подмышкой. Когда машины ехали по улицам, его глаза беспрестанно оглядывали тротуары и углы, мимо которых они проносились. Второй мужчина, комиссар Дюкре, начальник службы безопасности президента, сказал пару слов охранникам и, убедившись, что все в порядке, залез на заднее сиденье. Один.

Два мотоциклиста в белых шлемах завели двигатели и вырулили к воротам. Их разделяло не более четырех метров.

«Ситроены» описали полукруг и выстроились в затылок друг другу за мотоциклами. Часы показывали семь пятьдесят.

Снова распахнулись железные ворота, и маленький кортеж, мимо стоящих навытяжку гвардейцев, выкатился на Фобур Сен-Оноре, а затем на проспект Мариньи. Молодой человек в белом защитном шлеме, сидящий на мотоцикле в тени каштанов, подождал, пока кортеж проследует мимо, и устремился следом. Регулировщики не получали никаких указаний относительно времени отъезда президента из дворца, движение транспорта было таким же, как в любой другой день, и о приближении кортежа они узнавали по вою мотоциклетных сирен, едва успевая перекрывать движение на перекрестках.

На утопающем в тени проспекте кортеж набрал скорость и вырвался на залитую солнцем площадь Клемансо, направляясь к мосту Александра III. Мотоциклист следовал тем же путем. За мостом Марру выехал на проспект генерала Галлиени и далее на бульвар Инвалидов. Мотоциклист получил нужную ему информацию: генерал де Голль покидает город. На пересечении бульвара Инвалидов и улицы Варен он сбросил скорость и остановился у кафе на углу. Войдя в зал, он достал из кармана металлический жетон и направился к телефону-автомату.

* * *

Подполковник Жан-Мари Бастьен-Тири ждал звонка в баре на окраине Медона. Он работал в министерстве авиации, женат, трое детей. Под обликом респектабельного чиновника и примерного семьянина подполковник скрывал жгучую ненависть к Шарлю де Голлю, который, по его убеждению, предал Францию, и к тем, кто в 1958 году вернул старого генерала к власти, уступив Алжир местным националистам.

Сам Бастьен-Тири ничего не терял в результате обретения Алжиром независимости, и руководили им не личные мотивы. В собственных глазах он был патриотом, абсолютно уверенным в том, что послужит своей горячо любимой стране, убив человека, по его мнению, надругавшегося над ней. В те дни тысячи людей разделяли взгляды Бастьена-Тири, но лишь единицы стали членами военных секретных организаций, поклявшихся убить де Голля и свергнуть его правительство. Среди этих фанатиков был и Бастьен-Тири.

Он потягивал пиво, когда зазвонил телефон. Бармен пододвинул к нему телефонный аппарат, а сам отошел к телевизору на другом конце стойки. Бастьен-Тири послушал несколько секунд, пробормотал: «Очень хорошо, благодарю вас» — и положил трубку. За пиво он заплатил заранее. Не спеша вышел из бара на тротуар, вытащил сложенную в несколько раз газету и дважды развернул ее.



На другой стороне улицы молодая женщина опустила тюлевую занавеску в окне квартиры на первом этаже и повернулась к дюжине мужчин, рассевшихся по стульям и кушеткам:

— Маршрут номер два.

Пятеро юношей, новички, нервно вскочили. Семеро остальных, возрастом постарше, держались спокойнее. Командовал ими лейтенант Ален Бугрене де ла Токне, помощник Бастьена-Тири, придерживавшийся крайне правых взглядов, выходец из семьи дворян-землевладельцев, тридцать пять лет, женат, двое детей.

Самым опасным в этой комнате был Жорж Ватин, тридцативосьмилетний широкоплечий угрюмый фанатик, когда-то сельскохозяйственный инженер в Алжире, за два года освоивший профессию убийцы. Из-за давней раны он получил прозвище Хромоногий.

По знаку де ла Токне мужчины через дверь черного хода вышли в переулок, где стояло шесть автомобилей, украденных или нанятых. До восьми часов оставалось пять минут.

Бастьен-Тири готовил покушение много дней, замеряя углы стрельбы, скорость движения автомобилей и расстояние до них, огневую мощь, достаточную для того, чтобы остановить машины. Местом для засады он выбрал прямой участок проспекта де ла Либерасьон, у пересечения главных дорог в предместье Парижа Пети-Кламар. По плану первая группа снайперов начинала стрелять по машине президента, когда та находилась в двухстах ярдах от них. Укрытием им служил стоящий на обочине трейлер.

По расчету Бастьена-Тири, сто пятьдесят пуль должны были прошить первую машину в тот момент, когда она поравняется со снайперами, лежащими за фургоном. После остановки президентского лимузина из боковой улицы должна выехать вторая группа боевиков, чтобы в упор расстрелять агентов службы безопасности, ехавших во второй машине кортежа. Отход обеих групп должен был осуществляться на трех автомобилях, ждущих на другой улице.

На самого Бастьена-Тири, тринадцатого участника операции, возлагалась задача подать сигнал о приближении президентского кортежа. В восемь часов пять минут обе группы заняли исходные позиции. В сотне ярдов от трейлера Бастьен-Тири расхаживал на автобусной остановке все с той же газетой в руке. Взмах последней служил сигналом для Сержа Бернье, командира группы снайперов, стоящего у трейлера. Те должны были открыть огонь по его приказу. Бургене де ла Токне сидел за рулем автомобиля, призванного отсечь вторую машину кортежа. Ватин Хромоногий, устроившись рядом, сжимал в руках ручной пулемет.

Когда щелкали предохранители винтовок у Пети-Кламар, кортеж генерала де Голля вырвался из интенсивного транспортного потока центра Парижа на более свободные проспекты окраины. Скорость машин достигла шестидесяти миль в час.

Увидев, что дорога впереди пуста, Франсуа Марру взглянул на часы и, спиной чувствуя нетерпение генерала, еще сильнее надавил на педаль газа. Оба мотоциклиста переместились в хвост кортежа, Де Голль не любил мерцания маячков. В таком порядке в восемь часов семнадцать минут кортеж въехал на проспект Дивизии Леклерка.



А в миле от них Бастьен-Тири пожинал плоды допущенного им серьезного просчета, о сути которого он узнал от полиции лишь шесть месяцев спустя. Готовя покушение, он воспользовался календарем, в котором указывалось, что 22 августа сумерки падали в 8.35, то есть кортеж де Голля появился бы в Пети-Кламар значительно раньше этого времени, даже с учетом задержки, как и произошло на самом деле. Но подполковник ВВС взял календарь 1961 года. 22 августа 1962 года сумерки упали в 8.10. Эти двадцать пять минут оказались решающими в истории Франции. В 8.18 Бастьен-Тири заметил кортеж, мчащийся по проспекту де ла Либерасьон со скоростью семьдесят миль в час, и отчаянно замахал газетой.

На другой стороне дороги, на сотню ярдов ближе к перекрестку, сквозь сгущающиеся сумерки Бернье вглядывался в едва различимую фигуру на автобусной остановке.

— Подполковник уже махнул газетой? — задал он риторический вопрос.

Слова едва успели слететь с его губ, как президентский кортеж поравнялся с автобусной остановкой.

— Огонь! — заорал Бернье.

Они начали стрелять, когда первый лимузин поравнялся с трейлером и помчался дальше. Двенадцать пуль попали в машину лишь благодаря меткости стрелков. Две из них угодили в колеса и, хотя шины были самозаклеивающимися, внезапное падение давления привело к тому, что машина пошла юзом. Вот тут Франсуа Марру спас жизнь де Голлю.

Если признанный снайпер экс-легионер Варга стрелял по колесам, то остальные — по удаляющемуся заднему стеклу. Несколько пуль засело в багажнике, одна разбила заднее стекло, пролетев в двух-трех дюймах от головы президента. Сидевший впереди полковник де Буасье обернулся и крикнул тестю и теще: «Головы вниз». Мадам де Голль легла головой на колени мужа. Генерал холодно бросил: «Что, опять?» — и повернулся, чтобы посмотреть, что делается позади.

Марру, плавно сбрасывая скорость, выровнял машину, затем вновь вдавил в пол педаль газа. «Ситроен» рванулся к пересечению с проспектом дю Буа, на котором притаилась вторая группа боевиков ОАС. Лимузин с охранниками, целый и невредимый, не отставал от машины президента.

Учитывая скорость приближающихся автомобилей. Бургене де ла Токне, ждущий на проспекте дю Буа в машине с работающим двигателем, мог выбрать один из двух вариантов: выехать перед ними и погибнуть в неизбежном столкновении или появиться на дороге на полсекунды позже. Де ла Токне предпочел остаться в живых. «Ситроен» президента успел проскочить вперед, и машина оасовцев оказалась рядом с автомобилем охраны. Высунувшись по пояс из окна, Ватин опорожнил магазин ручного пулемета в заднее окно удаляющегося «ситроена», сквозь разбитое стекло которого виднелся характерный профиль генерала де Голля.

— Почему эти идиоты не отстреливаются? — проворчал генерал.

Джудер пытался выстрелить в Ватина, их разделяло не более десяти футов, но ему мешал водитель. Дюкре крикнул, чтобы тот не отставал от президентского лимузина, и через секунду машина оасовцев осталась позади. Оба мотоциклиста, вылетевшие на обочину после внезапного появления де ла Токне, также догнали лимузины. И кортеж в полном составе продолжил путь к базе французских ВВС Виллакоблу.

У оасовцев не было времени выяснять отношения. Бросив машины, использованные в операции, они расселись по трем автомобилям, предназначенным для отхода, и растворились во все более сгущающихся сумерках.

По установленной в «ситроене» рации комиссар Дюкре связался с Виллакоблу и коротко сообщил о случившемся. Когда десять минут спустя кортеж подкатил к воротам базы, де Голль настоял, чтобы они выехали прямо на летное поле, к вертолету. Едва лимузин остановился, вокруг собралась толпа офицеров и чиновников. Они открыли дверцу, помогли выйти потрясенной мадам де Голль. Генерал вышел сам с другой стороны, стряхнул с лацканов осколки стекла. Не обращая внимания на офицеров, суетящихся вокруг, он обошел «ситроен» и взял супругу под руку.

— Пойдем, дорогая, скоро мы будем дома, — и, повернувшись, объявил собравшимся свой приговор ОАС. — Они не умеют стрелять.

Президент и мадам де Голль поднялись в вертолет, за ними последовал Джудер, и они улетели в загородную резиденцию на уик-энд.

* * *

Пока журналисты всего мира обсуждали неудачную попытку покушения на де Голля и за отсутствием достоверной информации заполняли страницы газет досужими вымыслами, французская полиция организовала крупнейшую облаву в истории страны. По масштабам с ней могла сравниться, а может, и превзойти лишь охота на наемного убийцу, чье настоящее имя остается неизвестным до сих пор. В различных досье он проходит под кличкой Шакал.

Впервые удача улыбнулась полиции 3 сентября, и, как часто бывает в ее работе, результат принесла обычная проверка документов. На выезде из города Валенс к югу от Лиона, на шоссе Париж-Марсель, патруль остановил частную машину, в которой сидели четверо. Полицейские останавливали сотни автомобилей, проверяя удостоверения личности, но в этом случае у одного из пассажиров не оказалось документов. Он заявил, что потерял их. Всех четверых отвезли в Валенс.

В Валенсе скоро выяснилось, что водитель и два пассажира не имеют никакого отношения к третьему, за исключением того, что предложили его подвезти. Троих отпустили, а у пассажира без документов сняли отпечатки пальцев и отправили их в Париж, чтобы установить его личность. Ответ пришел двенадцать часов спустя: отпечатки пальцев принадлежали двадцатидвухлетнему дезертиру из Иностранного легиона Пьеру-Дени Магаду.

* * *

Магада препроводили в полицейское управление в Лионе. Пока он находился в приемной в ожидании допроса, один из охранников-полицейских в шутку спросил: «Ну так что тебе известно о Пети-Кламар?»

Магад обреченно поник плечами:

— Ладно, что вас интересует?

Пока офицеры слушали, раскрыв рты от изумления, стенографистки деловито заполняли блокнот за блокнотом. Магад «пел» восемь часов. Он назвал всех участников покушения и еще девять человек, готовивших операцию и приобретавших оружие. Всего двадцать две фамилии. Теперь полиция знала, кого искать.

Из всех избежал ареста только один, его не поймали и по сей день. Жорж Ватин покинул Францию. Предполагают, что он поселился в Испании, как и многие другие главари ОАС.

Допросы арестованных и подготовка обвинительного акта против Бастьена-Тири, Бургене де ла Токне и остальных заговорщиков завершились в декабре. В январе 1963 года все они предстали перед военным судом.

В это же время ОАС собирала силы для новой атаки на голлистское правительство, а французская служба безопасности стремилась упредить ее. За фасадом неспешной респектабельной парижской жизни развертывались сражения самой жестокой подпольной войны нашего времени.

Французская служба безопасности называется Сервис де Документасьон Экстерьер де Контр-Эспионаж, сокращенно — СДЭКЭ. В ее обязанности входят разведывательная деятельность за пределами Франции и контрразведка на своей территории, причем сферы деятельности основных подразделений СДЭКЭ могут частично накладываться друг на друга. Отдел Один, занимающийся разведкой, состоит из бюро, каждое из которых имеет двойной индекс, букву «R» и цифру. Буква — сокращение от Renseignement (Информация). Цифра — порядковый номер. В отдел входят следующие бюро: R1 — общий анализ полученных сведений, R2 — Восточная Европа, R3 — Западная Европа, R4 — Африка, R5 — Средний Восток, R6 — Дальний Восток и R7 — Америка (Западное полушарие). Отдел Два занимается контрразведкой. Отделы Три и Четыре объединены в коммунистическую секцию. Отдел Шесть ведает финансами. Семь — административными вопросами.

Название отдела Пять состоит из одного слова — «Противодействие». Именно на этот отдел легла основная тяжесть борьбы с ОАС. Его штаб-квартира размещается в квартале, застроенном невзрачными зданиями, недалеко от бульвара Мортье, ближе к Порт де Лилья, северо-западному предместью Парижа. Отсюда сотни агентов уходили в бой. Эти люди, главным образом корсиканцы, крепкие физически, проходили специальную подготовку в лагере в Сатори: нож и пистолет, каратэ и дзюдо, радиосвязь, сборка и установка взрывных устройств, ведение допроса с пытками и без оных, похищение, отравление, убийство.

Некоторые говорили только по-французски, другие владели несколькими языками и в любой столице мира чувствовали себя как дома. Выполняя порученное задание, они имели право убивать и часто им пользовались.

С активизацией деятельности ОАС директор СДЭКЭ генерал Эжен Гибо наконец разрешил отделу Пять включиться в борьбу. Агенты вступали в ОАС, а кое-кто из них проник в высшие эшелоны организации. От них поступали сведения, позволявшие полиции Франции срывать операции и арестовывать боевиков ОАС. В других случаях их безжалостно убивали за пределами страны. Родственники пропавших без вести оасовцев не сомневались, что те стали жертвами агентов Отдела противодействия.

Не оставалась в долгу и ОАС. Агентов отдела Пять прозвали барбудос, то есть бородачами, имея в виду их подпольную деятельность, и ненавидели их куда сильнее, чем обычных полицейских. В последний период борьбы за власть в Алжире между ОАС и голлистскими властями семь барбудос попали в руки ОАС. Их повесили на фонарных столбах, предварительно отрезав носы и уши. Такими методами велась эта тайная война, и полная история тех, кто умер под пыткой, в чьих руках и в каких подвалах, осталась ненаписанной.

Остальные барбудос держались вне ОАС, готовые откликнуться на зов СДЭКЭ. Преступное прошлое некоторых из них позволяло поддерживать прежние связи, и они неоднократно пользовались услугами бандитов, чтобы выполнить особо грязные поручения правительственного учреждения. Их действия вызвали слухи о «параллельной» (неофициальной) полиции, подчиняющейся одному из ближайших помощников президента де Голля — Жаку Фоккару. В действительности «параллельной» полиции не существовало, ей приписывали операции, проведенные агентами Отдела противодействия или временно нанятыми бандами.

Для корсиканцев, контролировавших преступный мир Парижа и Марселя и составлявших основу Отдела противодействия, слово «вендетта» не было пустым звуком, и после убийства семи барбудос в Алжире они объявили вендетту ОАС. Точно так же, как корсиканские бандиты помогали союзникам при подготовке десантов на юге Франции в 1944 году, в начале шестидесятых годов они сражались за Францию против ОАС. Среди оасовцев было много «pieds-noirs», «черноногих», французов алжирского происхождения, по складу характера очень схожих с корсиканцами, так что временами эта война становилась чуть ли не братоубийственной.

Покуда тянулся суд над группой Бастьена-Тири, ОАС расширяла свои операции. Ими руководил полковник Антуан Арго, вдохновитель засады у Пети-Кламар. Выпускник Политехнического института, одного из самых престижных учебных заведений Франции, умный и энергичный, Арго служил лейтенантом у де Голля в «Свободной Франции» и сражался за освобождение родины от нацистов. Позднее он командовал кавалерийской частью в Алжире. Невысокого роста, жилистый, хитрый и безжалостный, к 1962 году он возглавил оперативный штаб ОАС, находящийся за границей.

Опытный психолог, он понимал, что борьба с голлистами должна вестись по разным направлениям и всеми средствами, включая террор, дипломатические переговоры и формирование общественного мнения. Частью его кампании стала серия интервью газетам и телевидению государств Западной Европы Жоржа Бидо, бывшего министра иностранных дел Франции, а тогда главы Национального совета сопротивления, политического крыла ОАС. В них разъяснялись мотивы, по которым ОАС выступила против генерала де Голля.

В свое время блестящий интеллект Арго позволил ему стать самым молодым полковником Франции, а соединив свою судьбу с ОАС, он превратился в опаснейшего противника голлистского правительства. Интервью Бидо корреспондентам ведущих телекомпаний и газет создали ОАС неплохую рекламу, прикрыв, как пологом, проводимые ее боевиками террористические акты.

Успех пропагандистской кампании, организованной Арго, встревожил французское правительство ничуть не меньше волны взрывов пластиковых бомб в кафе и кинотеатрах, прокатившейся по всей стране. 14 февраля был раскрыт еще один заговор, целью которого являлось убийство де Голля. На следующий день намечалась его лекция в военной академии на Марсовом поле. Убийца, притаившись под крышей одного из корпусов академии, должен был выстрелить де Голлю в спину, когда тот подойдет к дверям зала, где собрались слушатели.

Потом заговорщики предстали перед судом: Жан Биснон, капитан артиллерии Робер Пуакар и преподавательница английского языка в военной академии мадам Поль Руссели де Лифьяк. Стрелять должен был Жорж Ватин, но Хромоногому вновь удалось скрыться. Как выяснилось на суде, изыскивая возможность провести вооруженного Ватина на территорию академии, они обратились к офицеру охраны Мариусу То, который немедленно сообщил обо всем полиции. 15 февраля генерал де Голль выступил в академии, но, несмотря на его неудовольствие, ему пришлось приехать туда в бронированном автомобиле.

Этот невероятно дилетантский по замыслу заговор рассердил де Голля. Днем позже, вызвав министра внутренних дел Фрея, президент стукнул кулаком по столу и заявил министру, ответственному за национальную безопасность: «С этими покушениями мы зашли слишком далеко».

Было принято решение провести ответную акцию против одного из главарей ОАС в назидание остальным. Фрей не сомневался в исходе процесса Бастьена-Тири, продолжающегося в Высшем военном суде, хотя тот все еще пытался объяснить, что заставило его готовить убийство президента. Но требовалось более сильнодействующее средство.

22 февраля копия донесения начальника отдела Два СДЭКЭ, посланного министру внутренних дел, легла на стол руководителя Отдела противодействия. Среди прочего в нем указывалось следующее:


«Нам удалось выяснить местопребывание одного из лидеров подрывного движения, бывшего полковника французской армии Антуана Арго. Он вылетел в ФРГ и намерен, согласно информации, полученной нашей разведкой, пробыть там несколько дней…
Таким образом открывается возможность выйти на Арго и даже схватить его. Наша контрразведка официально обратилась к соответствующим службам ФРГ с просьбой о содействии, но получила отказ. Теперь этим службам известно, что наши агенты могут напасть на Арго и других главарей ОАС, поэтому действовать необходимо с предельной быстротой и осторожностью».


Проведение операции поручили Отделу противодействия. 25 февраля, во второй половине дня Арго прибыл в Мюнхен из Рима, где проводил совещание с руководством ОАС. Вместо того, чтобы сразу поехать на Унертлштрассе, он на такси отправился в отель «Эден-Вольф», где заранее снял номер, очевидно для какой-то встречи. В номер он так и не поднялся. В вестибюле отеля к нему подошли и обратились на безупречном немецком двое мужчин. Арго подумал, что перед ним — местные полицейские, и полез во внутренний карман пиджака за паспортом.

Тут же его схватили и поволокли к стоящему у тротуара фургону для доставки белья в прачечную. Арго попытался вырваться, но на него обрушился поток французских ругательств. Рука зажала ему нос, кулак ударил в солнечное сплетение, палец надавил на нерв чуть пониже уха, и он провалился в темноту.

Двадцать четыре часа спустя в Управлении сыскной полиции в доме 36 по набережной Орфевр в Париже зазвонил телефон. Грубый голос сообщил дежурному сержанту, что Антуан Арго, «хорошо упакованный», находится в фургоне на автомобильной стоянке позади здания. Спустя несколько минут дверь фургона распахнулась, и Арго вывалился на руки изумленных полицейских.

Проведя двадцать четыре часа с повязкой на глазах, он жмурился от дневного света. Не мог стоять без посторонней помощи. Лицо покрывала запекшаяся кровь, ему разбили нос, рот растянулся от кляпа, который вытащили полицейские.

— Вы — полковник Антуан Арго? — спросил кто-то из них.

— Да, — пробормотал он.

Каким-то образом агенты Отдела противодействия переправили его через границу и анонимным звонком известили полицию о посылке, ожидающей на ее же автомобильной стоянке, показав тем самым, что службе безопасности не чуждо чувство юмора. Арго освободили из заключения в июне 1968 года.

* * *

Однако агенты, похитившие Арго, не учли одного обстоятельства: наряду с дезорганизацией, которую внесло похищение в ряды ОАС, похищение это открыло путь помощнику Арго, малоизвестному, но очень коварному подполковнику Марку Родину, вставшему во главе операций, конечная цель которых состояла в убийстве де Голля. По многим обстоятельствам эта замена оказалась нежелательной.

4 марта Высший военный суд вынес приговор по делу Бастьена-Тири. Его и двух других участников покушения приговорили к расстрелу. Ту же меру наказания определили и еще не пойманному Жоржу Ватину. 8 марта генерал де Голль три часа слушал адвокатов, обратившихся к нему с прошениями о помиловании. Двоим он заменил расстрел пожизненным заключением, но приговор Бастьену-Тири оставил в силе.

В ту же ночь адвокат сообщил тому о принятом решении.

— Исполнение приговора назначено на одиннадцатое, — и, видя, что его подзащитный все еще недоверчиво улыбается, добавил: — Вас расстреляют.

Бастьен-Тири покачал головой:

— Вы ничего не понимаете. Ни один француз не направит на меня оружие.

Он ошибся. В восемь утра радиостанция «Европа I» сообщила о том, что приговор приведен в исполнение. В Западной Европе эту новость услышали все, кто настроил приемники на соответствующую волну. Слова диктора, вырвавшиеся из динамика в номере маленького отеля в Австрии, положили начало цепочке событий, поставивших де Голля на грань смерти. Этот номер снимал Марк Родин, новый начальник оперативного штаба ОАС.

Глава 2

Марк Родин выключил транзисторный приемник и поднялся из-за стола, едва притронувшись к завтраку. Подошел к окну, закурил очередную сигарету, долго смотрел на засыпанный снегом городок, до которого еще не добралась весна.

— Мерзавцы, — пробурчал он, имея в виду президента Франции, его правительство и службу безопасности.

Родин разительно отличался от своего предшественника. Высокий и худощавый, с мертвенно-бледным лицом, дышащим ненавистью к голлистам, он обычно скрывал свои чувства за внешней холодностью, столь несвойственной латинянам. Он не оканчивал Политехнического института. Сын сапожника, он уплыл в Англию на рыбачьей лодке, когда нацисты оккупировали Францию. Тогда ему еще не было двадцати, и он вступил в армию рядовым.

Повышения по службе, до сержанта, а затем старшего офицера дались ему нелегко, в кровавых сражениях в Северной Африке и позднее на побережье Нормандии, где он воевал под командованием Леклерка. Во время битвы за Париж его произвели в офицеры прямо на поле боя, а когда война закончилась, он оказался перед выбором: остаться в армии или вернуться к мирной жизни.

Но вернуться к чему? Он ничего не умел, кроме как тачать сапоги, а рабочий класс находился под сильным влиянием коммунистов, которые также занимали доминирующее положение в движении Сопротивления и в организации «Свободная Франция» внутри страны. Родин остался в армии и с горечью наблюдал, как молодые выпускники военных училищ зубрежкой учебников получают те же звания, за которые он расплачивался кровью. А когда они начали обходить его по службе, Родин добился перевода в колонии.

Командуя ротой в Индокитае, он оказался среди людей, которые говорили и думали, как и он. Для сына сапожника продвижение по службе могли обеспечить лишь новые и новые сражения. К окончанию войны в Индокитае он стал майором и, проведя несчастливый и полный разочарований год во Франции, подался в Алжир.

Уход Франции из Индокитая и месяцы на родине обратили его недовольство жизнью в ненависть к политикам и коммунистам, ибо для него эти два понятия означали одно и то же. Франции, думал он, не вырваться из пут предателей и слюнтяев, засевших во всех кабинетах, если у кормила власти не станет военный. В армии не было места ни тем, ни другим.

Как и большинство боевых командиров, которым приходилось видеть, как их подчиненные гибнут на поле боя, а иногда хоронить обезображенные тела тех, кто попал в плен, Родин обожествлял солдат, считая их солью земли. Они жертвовали собой ради того, чтобы буржуазия могла жить дома в сытости и достатке. Что же он увидел во Франции после восьми лет боев в Индокитае? Гражданское население плевать хотело на солдат, а левые интеллектуалы обвиняли армию во всех смертных грехах. Все это, вкупе с невозможностью пробиться наверх в мирной жизни, превратило Родина в фанатика.

Если бы местные власти, правительство и народ Франции более активно поддерживали военных, они разбили бы Вьетминь, в этом Родин не сомневался. Уходом из Индокитая Франция предала память тысяч славных молодых парней, погибших там вроде бы зазря. И Родин поклялся, что такого позора больше не повторится. Алжир это докажет. Весной 1956 года он с радостью покинул Марсель, уверенный, что на далеких холмах Алжира осуществится мечта его жизни и весь мир будет рукоплескать триумфу французской армии.

Два года жестокой борьбы не поколебали его убеждений. Действительно, подавить мятеж оказалось не так-то легко, как он предполагал поначалу. Сколько бы феллахов ни убивал он и его солдаты, сколько бы деревень ни сравнивалось с землей, сколько бы террористов ФНО[73] ни умирало под пытками, пожар войны разгорался, захватывая все новые города и сельские районы.

Для продолжения борьбы требовалась все возрастающая помощь метрополии. На этот раз хотя бы не стоял вопрос о войне на задворках колониальной империи. Алжир был Францией, частью Франции, там проживало три миллиона французов. Война за Алжир ничем не отличалась от войны за Нормандию, Бретонь или Альпы. С получением звания подполковника Марка Родина перевели из сельской местности в город, сначала в Боне, затем в Константину.

На вельде он сражался с войсками ФНО, пусть нерегулярными, но войсками. Его ненависть к ним не шла ни в какое сравнение с тем, что он испытал, окунувшись в ожесточенную, грязную войну городов, войну пластиковых бомб, которые устанавливали уборщики в кафе, супермаркетах, парках, посещаемых французами. Методы, которые он использовал, чтобы очистить Константину от нечисти, закладывающей эти бомбы, скоро принесли ему прозвище Мясник.

Для окончательной победы над ФНО и его армией не требовалось ничего, кроме расширения помощи из Парижа. Как и большинство фанатиков, Родин не мог оценить реального положения вещей. Галопирующие военные расходы, разваливающаяся под бременем войны экономика, деморализация новобранцев казались ему пустяками.

* * *

В июне 1958 года генерал де Голль вернулся к власти, заняв пост премьер-министра Франции. Быстро покончив с продажной и нерешительной Четвертой республикой, он основал Пятую. Когда де Голль произнес слова, вновь приведшие его в Матино, а затем и в Елисейский дворец: «Алжир французский», — Родин удалился в свою комнату и заплакал. Посетивший Алжир де Голль казался Родину Зевсом, спустившимся с Олимпа. Подполковник не сомневался, что будет выработана новая политика: коммунистов уволят с работы, Жана-Поля Сартра расстреляют за измену, профсоюзы поставят на место и Франция всей мощью поддержит своих сограждан в Алжире и армию, охраняющую интересы французской цивилизации.

Родин верил в это, как в восход солнца на востоке. Когда де Голль приступил к преобразованию страны, Родин подумал, что произошла какая-то ошибка, что старому генералу просто требуется время, чтобы во всем разобраться. Поползли слухи о начавшихся переговорах с Бен Беллой, но Родин счел их ложными. Хотя он и с симпатией отнесся к бунту поселенцев в 1960 году, который возглавил Джо Ортиз, но полагал, что задержка с решительным ударом по ФНО не более чем тактический ход де Голля. Старик знает, что делает, думал Родин. Не он ли произнес золотые слова: «Алжир французский»?

Когда же отпали последние сомнения в том, что французский Алжир лежит за пределами обновленной Франции, создаваемой Шарлем де Голлем, мир Родина рассыпался, как фарфоровая ваза под колесами локомотива. Вера, надежда, уверенность в будущем развеялись как дым. Осталась лишь ненависть. Ненависть к системе, политикам, интеллектуалам, алжирцам, профсоюзам, журналистам, иностранцам и более всего — к Этому Человеку. За исключением нескольких слабаков, весь батальон Родина принял участие в военном путче 1961 года.

Путч провалился. Одним простым, удивительно ловким маневром де Голль обрек путч на неудачу еще до его начала. Никто из офицеров не обратил особого внимания на тысячи дешевых транзисторных приемников, которые роздали солдатам за несколько недель до официального объявления о начале переговоров с ФНО. В приемниках не видели вреда, и многие одобрили эту идею. Льющаяся из них поп-музыка отвлекала парней от жары, мух, скуки.

Голос де Голля оказался не столь безобидным. Когда вопрос о верности армии присяге стал ребром, десятки тысяч солдат-новобранцев в казармах, разбросанных по всему Алжиру, включали радио, чтобы послушать новости. А после новостей до них доносился тот же голос, в который вслушивался Родин в июне 1940 года. Практически не изменились и слова. Вы должны сделать выбор. Я — Франция, ее судьба. Верьте мне. Следуйте за мной. Повинуйтесь мне.

Командиры некоторых батальонов, проснувшись, обнаруживали, что под их началом осталось лишь с дюжину офицеров да пяток сержантов.

Радио разгромило путч. Родину повезло больше, чем многим. Возможно, потому, что в его части служили ветераны Индокитая и боев на вельде. Его поддержали сто двадцать солдат и офицеров. Вместе с другими участниками путча они создали Секретную армейскую организацию, чтобы вышвырнуть нового Иуду из Елисейского дворца.

В тисках торжествующего победу ФНО и верных правительству Франции войск ОАС не удалось затянуть развязанную ею оргию насилия. Но в последние семь недель, пока французские поселенцы за бесценок распродавали свое добро и покидали разоренный войной Алжир, ОАС приложила все силы, чтобы ФНО досталось как можно меньше. Когда же пришла пора уходить, главари ОАС, фамилии которых были известны голлистским властям, разъехались по разным странам.

Родин стал заместителем Арго, начальника оперативного штаба ОАС в изгнании, зимой 1961 года. Если Арго вдохновлял операции ОАС на территории Франции, являясь генератором идей, то Родин, коварный и здравомыслящий, обеспечивал их реализацию.

Не следовало считать его жестоким фанатиком, каких хватало в рядах ОАС в начале шестидесятых годов. Старый сапожник одарил сына острым умом. Родин привык до всего доходить сам, не полагаясь на авторитеты.

Как и остальные оасовцы, Родин свято верил в сформировавшиеся у него представления о предназначении Франции и армейской чести. Когда же речь заходила о выполнении конкретной операции, он становился прагматиком до мозга костей и логика его решений оказывалась куда эффективней голого энтузиазма и бессмысленного насилия.

* * *

Утром 11 марта Родин думал над тем, как убить де Голля. Он отдавал себе отчет, что задача не из простых. Наоборот, неудачи в Пети-Кламар и Военной академии существенно осложнили ее. Исполнители найдутся. Куда труднее разработать план, один из элементов которого окажется столь неожиданным, что служба безопасности, стеной вставшая вокруг президента, не сможет упредить разящий удар.

Методично составлял он в уме перечень вопросов, без ответа на которые достичь успеха не представлялось возможным. Два часа провел он у окна, выкуривая сигарету за сигаретой. Комнату заполнил сизый дым, а Родин все размышлял над тем, как добраться до де Голля. Несколько намеченных им вариантов казались поначалу весьма удачными, но ни один из них не выдержал последней проверки. Из всех проблем, вставших перед ним, одна оставалась абсолютно неразрешимой: как обеспечить секретность операции?

Многое изменилось после Пети-Кламар. Проникновение агентов Отдела противодействия в ряды ОАС достигло угрожающего уровня. Недавнее похищение его непосредственного начальника, Антуана Арго, показало, на что готова служба безопасности ради того, чтобы захватить и допросить главарей ОАС. Ее не остановил даже международный конфликт, в данном случае крайнее недовольство правительства ФРГ.

Допросы Арго продолжались уже две недели, и все руководство ОАС ударилось в бега. Бидо неожиданно потерял интерес к публичным выступлениям, лидеры НСС[74] удрали в Испанию, Америку, Бельгию. Всем внезапно потребовались поддельные документы, билеты в дальние края.

Вслед за неудачей в Пети-Кламар и допросом арестованных участников покушения провалились три большие, не связанные между собой законспирированные группы. Пользуясь информацией, полученной от агентов Отдела противодействия, французская полиция проваливала явку за явкой, раскрывала тайники с оружием и боеприпасами. Два заговора с целью убийства де Голля были подавлены в зародыше: заговорщиков арестовали при их второй встрече.

Трусливое бегство лидеров вызвало небывалое падение морального духа нижних эшелонов. Сторонники ОАС во Франции, ранее всегда готовые помочь, укрыть разыскиваемого, перевезти партию оружия, передать донесение, сообщить нужные сведения, теперь бросали трубку, бормоча что-то невразумительное.

Пока НСС проводил заседания и разглагольствовал о восстановлении демократии во Франции, Родин мрачно просматривал документы, отражающие реальную ситуацию. Недостаток средств, потеря поддержки внутри страны и за рубежом, сокращение численности, кризис доверия — ОАС быстро разваливалась под ударами французской службы безопасности и полиции.

«Человек, которого никто не знает…» — таким стал итог раздумий Родина. Он просмотрел список тех, кто не моргнув глазом выстрелил бы в президента. На каждого из них в штаб-квартире французской полиции имелось досье, толстое, как библия. Если б дело обстояло иначе, ему, Родину, не пришлось бы прятаться в отеле заваленного снегом австрийского городка.

«Человек, которого никто не знает…» Вновь и вновь возвращался он к этой мысли. Если такого человека можно найти… Если такой человек действительно существует. Не торопясь, обстоятельно, Родин начал строить новый план в расчете на этого человека, прикидывая возможные препятствия и способы их преодоления. План оказался без изъянов, не споткнулся даже о секретность. Марк Родин надел пальто и спустился вниз. Свежий воздух снял головную боль. вызванную долгим пребыванием в теплом, прокуренном номере. Он повернул налево, к почте, и послал несколько коротких телеграмм своим коллегам, живущим под вымышленными фамилиями в южной части ФРГ, Австрии, Италии и Испании, сообщая, что уезжает на пять-шесть недель для выполнения срочного задания.

Ему пришло в голову, что для кого-то эти телеграммы станут свидетельством его бегства от службы безопасности. Родин пожал плечами. Пусть думают, что хотят, время объяснений закончилось.

Он перекусил в ресторане, собрал чемоданы, заплатил по счету и уехал, отправившись на поиски человека, которого, возможно, и не существовало на белом свете.

* * *

Когда Марк Родин садился в поезд, самолет авиакомпании ВОАС «Comet 4B» заруливал на стоянку, приземлившись на полосе 04 лондонского аэропорта. Он прилетел из Бейрута. Среди пассажиров был высокий светловолосый англичанин, с отменным загаром, полученным под жарким солнцем Среднего Востока. Прекрасному настроению англичанина способствовал не только двухмесячный отпуск в гостеприимном Ливане, но и внушительная сумма, переведенная из банка Бейрута на его счет в Швейцарии.

В далеком прошлом осталась пустыня Египта. Много воды утекло с того дня, когда недоумевающие и разъяренные полицейские похоронили двух немецких инженеров-ракетчиков, каждый из которых получил пулю в спину. Их внезапная кончина на несколько лет застопорила программу создания ракеты, начатую Насером, и нью-йоркский миллионер, придерживающийся сионистских взглядов, поздравил себя с удачным помещением капитала. Деньги англичанин отработал. Пройдя таможенный досмотр, он взял такси и поехал я свою квартиру в Мейфлауэ.

* * *

Поиски Родина затянулись на девяносто дней, и их результатом стали три тонких досье в корочках из картона, которые Родин постоянно держал при себе. В середине июня он вернулся в Австрию и поселился в Вене, в маленьком пансионе Клейста на Брукнералле.

С главного почтамта он послал две телеграммы, в Больцано на севере Италии и в Рим, вызывая на совещание в Вену своих помощников. Они прибыли на следующий день. Рене Монклер — на взятой напрокат машине из Больцано, Андре Кассон — самолетом из Рима. Под вымышленными фамилиями и по поддельным документам, так как они оба находились в самом верху в списках резидентов СДЭКЭ в Италии и Австрии, и агенты службы безопасности тратили немало сил и денег, пытаясь держать их под наблюдением.

Андре Кассон приехал в пансион Клейста первым, за семь минут до назначенного срока. Он попросил шофера такси остановиться на углу Брукнералле и несколько минут поправлял галстук перед витриной цветочного магазина, а уж затем быстро вошел в пансион. Родин, как обычно, поселился под вымышленной фамилией, которой были подписаны телеграммы.

— Герра Шульца, пожалуйста, — по-немецки обратился Кассон к молодому человеку за конторкой.

Тот сверился с регистрационной книгой.

— Комната шестьдесят четыре. Вас ждут, сэр?

— Да, конечно, — ответил Кассон и направился к лестнице.

Поднявшись на второй этаж, он пошел по коридору, поглядывая на номерные таблички на дверях. Найдя нужную дверь, он поднял руку, чтобы постучать, но ее грубо схватили сзади. Обернувшись, Кассон увидел над собой мрачное, заросшее щетиной лицо с ничего не выражающими глазами под густыми бровями. Мужчина выскользнул из ниши, находившейся в дюжине футов от лестницы, и, несмотря на тонкий ковер, Кассон не услышал звука его шагов.

— Вам чего? — спросил гигант, крепко держа Кассона за правую руку.

На мгновение у того перехватило дыхание, ему вспомнилось февральское похищение Арго из отеля «Эден-Вольф». Но тут он узнал в гиганте польского легионера, воевавшего под началом Родина в Индокитае. Он знал, что Родин иногда использует Виктора Ковальски для особых поручений.

— У меня назначена встреча с полковником Родином, Виктор, — мягко ответил он. Брови Ковальски чуть шевельнулись при упоминании имени его босса. — Я — Андре Кассон.

Не отпуская посетителя, Ковальски левой рукой постучал в дверь с табличкой «64».

— Да, — ответили изнутри.

Ковальски приник ртом к деревянной панели.

— К вам гость.

Дверь чуть приоткрылась. Родин выглянул в щель, затем широко распахнул дверь.

— Мой дорогой Андре. Извините за столь нелюбезный прием, — он кивнул Ковальски. — Все нормально, капрал, я знаю этого человека.

Железные тиски ослабли, Кассон опустил руку и прошел в комнату. Родин что-то сказал Ковальски и закрыл дверь. Поляк вернулся в нишу.

Родин пожал руку Кассону и отвел его к двум креслам, стоящим перед газовым камином. Несмотря на середину июня, на улице сыпал холодный мелкий дождь, а они оба привыкли к теплому климату Северной Африки. Кассон снял плащ и сел перед огнем.

— Вы обычно не прибегаете к таким мерам предосторожности, Марк, — заметил он.

— Я забочусь не о себе, — ответил Родин. — Мне нужно время, чтобы избавиться от документов, — он указал на толстый конверт, лежащий на столе у окна рядом с брифкейсом. — Поэтому я и привез Виктора. Что бы ни случилось, он даст мне шестьдесят секунд, и я успею уничтожить бумаги.

— Наверное, они очень важные.

— Возможно, возможно, — в голосе Родина слышалась нотка удовлетворенности. — Но мы подождем Рене. Я просил его прийти в четверть двенадцатого, чтобы вы не появились в коридоре одновременно. Виктор нервничает, когда вокруг много незнакомых людей.

Родин позволил себе одну из редких для него улыбок, подумав о том, что происходит, когда нервничающий Виктор достает из-под левой подмышки тяжеленный кольт. В дверь постучали. Родин подошел к ней и прижался ртом к дереву.

— Да?

На этот раз из коридора донесся взволнованный возглас Монклера.

— Марк, ради бога…

Родин распахнул дверь. Гигант поляк горой возвышался над низеньким Монклером. Левая рука Виктора прижимала обе руки бухгалтера к его бокам.

— Это свой, Виктор, — пробормотал Родин, и Монклер облегченно вздохнул.

Прошел в комнату, скорчил гримасу Кассону, улыбающемуся из кресла. Дверь закрылась, и Родин объяснил своему второму помощнику причину такой подозрительности.

Пожав руки Родину и Кассону, Монклер снял пальто и остался в темно-сером, плохо сидящем на нем мятом костюме. Как и большинство бывших военных, привыкших к форме, Родин и Монклер чувствовали себя неуютно в гражданской одежде.

Родин усадил гостей в кресла у камина, а сам прошел за стол. Из шкафчика у кровати он достал бутылку французского коньяка и вопросительно посмотрел на гостей. Те кивнули. Родин разлил коньяк по стаканам и два отнес Монклеру и Кассону. Все выпили, оба путешественника сразу согрелись.

Рене Монклер, плотный, невысокий, как и Родин, был профессиональным военным. Но в отличие от Родина, служил не в полевых частях, а при штабе. Последние десять лет — в финансовом подразделении Иностранного легиона. К весне 1963 года он стал казначеем ОАС.

Андре Кассон не служил в армии. Худощавый, подтянутый, он по-прежнему одевался, как управляющий банка. Этот пост он занимал в Алжире. Он был координатором подпольной деятельности ОАС—НСС на территории Франции.

Они оба, как и Родин, считались в ОАС сторонниками «жесткой» линии, хотя и по разным причинам. У Монклера был сын, девятнадцатилетний юноша, проходивший службу в Алжире в то время, когда его отец вел финансовые дела базы Иностранного легиона под Марселем. Майор Монклер так и не дождался возвращения сына. Его похоронил патруль Легиона, занявший деревню, где партизаны держали захваченного в плен рядового Монклера. Но отцу сообщили подробности того, что они сделали с юношей перед смертью. В Легионе тайное быстро становится явным.

Андре Кассон родился в Алжире, посвятив всю жизнь работе, семье, дому. Центральное управление его банка находилось в Париже, так что он не остался бы без работы и после потери Алжира. Но он участвовал в мятеже поселенцев 1960 года, став одним из его организаторов в родном городе Константине. Даже после этого он сохранил свою должность, но по тому, с какой скоростью закрывались счета постоянных клиентов, понял, что дни Франции в Алжире сочтены. Вскоре после военного мятежа, когда мелкие фермеры и торговцы без гроша в кармане тысячами потянулись в метрополию, он помог ОАС ограбить собственный банк на 30 миллионов старых франков. Младший кассир прознал и доложил о его участии в ограблении, на этом и закончилась банковская карьера Кассона. Он отослал жену с двумя детьми к ее родственникам, а сам присоединился к ОАС. Он лично знал несколько тысяч человек, симпатизирующих этой организации и проживающих во Франции.

* * *

Марк Родин сел за стол и внимательно посмотрел на Кассона и Монклера. Те молчат, хотя и чувствовалось, что их интересует причина столь внезапного вызова.

Неторопливо и методично Родин перечислил неудачи и поражения ОАС за последнее время. Его гости мрачно изучали дно опустевших стаканов.

— Мы должны смотреть правде в глаза. За четыре месяца нам нанесено три серьезных удара. Я не буду вдаваться в детали, они вам известны. Несмотря на верность Арго нашим идеалам, нет сомнений в том, что современные методы допроса, включая, возможно, психотропные препараты, позволят полиции получить информацию, которая поставит под угрозу существование всей организации. Мы должны будем создавать ее заново. Но начинать сейчас гораздо труднее, чем год назад. Тогда мы могли рассчитывать на тысячи добровольцев, горящих энтузиазмом и патриотизмом. Теперь многое изменилось. Я не склонен винить в этом только наших сторонников. Они ждут реальных результатов, а не пустых обещаний.

— Хорошо, хорошо. К чему вы клоните? — прервал его Монклер.

Оба понимали, что Родин прав. Монклер лучше других знал, что деньги, добытые ограблением банков в Алжире, ушли на содержание организации, а поступления от промышленников, придерживающихся правых взглядов, стали не столь щедрыми. Его просьбы о деньгах встречались уже с плохо скрываемым пренебрежением. И Кассон видел, что каналы связи с Францией с каждой неделей становились все менее надежными. Явки проваливались, а после похищения Арго многие отвернулись от ОАС. Расстрел Бастьена-Тири ускорил этот процесс. Резюме Родина лишь подвело черту. Итог получился весьма и весьма неутешительным.

Родин продолжал, словно не услышав вопроса:

— В сегодняшней ситуации главная цель нашего движения за освобождение Франции — физическое уничтожение предателя, засевшего в Елисейском дворце. Без этого наши дальнейшие планы неизбежно обречены на провал. Но, по моему глубокому убеждению, осуществить ее традиционными методами не представляется возможным. Я не могу, господа, вовлекать патриотически настроенных юношей в новые заговоры, которые уже через несколько дней перестают быть тайной для французского гестапо. Короче, среди нас слишком много колеблющихся, а то и просто доносчиков. Воспользовавшись этим, агенты службы безопасности столь глубоко проникли в наши ряды, что им становятся известны решения самых секретных заседаний. Они сразу узнают, что мы задумали, каковы наши планы, кто будет их исполнять. Неприятно говорить об этом, но убежден, что, думая иначе, мы не вырвемся из порочного круга. По моему разумению, есть только один способ решить наипервейшую задачу, уничтожить нашего главного врага. Способ этот позволит отсечь армию шпионов и осведомителей, лишить преимуществ службу безопасности, поставить ее лицом к лицу с неведомым. Они даже не будут знать, откуда последует удар.

Монклер и Кассон жадно ловили каждое слово.

— Если мы согласимся, что моя оценка создавшейся ситуации, к сожалению, соответствует действительности, — продолжал Родин, — тогда мы должны признать: все, что мы делаем или собираемся сделать, становится известно тайной полиции. И на нашего человека, посланного во Францию с заданием убить предателя, сразу же начнется охота, причем преследовать его будет не только полиция, но и барбудос и их бандиты. Я пришел к выводу, господа, что у нас остался единственный альтернативный вариант — обратиться к услугам постороннего.

Монклер и Кассон, кажется, начали понимать ход мыслей своего шефа.

— Что значит «постороннего»? — все-таки спросил Кассон.

— Прежде всего, это должен быть иностранец. Не являющийся членом ОАС или НСС. Не известный полиции Франции, не упомянутый ни в одном досье. Слабость всех диктатур в засилье бюрократии. Чего нет в досье, того не существует. Он приедет в Париж по фальшивому паспорту, выполнит поручение и скроется в своей стране, а народ Франции поднимется, чтобы смести деголлевскую шайку, оставшуюся без главаря. Не будет ничего страшного, даже если его схватят, потому что мы в любом случае освободим его, взяв власть. Главное, чтобы он смог проникнуть во Францию незамеченным и не вызывая подозрений. Сейчас никто из нас на это не способен.

Оба слушателя молчали, переваривая план Родина, свыкаясь с его неординарностью.

Монклер присвистнул.

— Профессиональный убийца. Наемник.

— Совершенно верно, — кивнул Родин. — И не будем никого смешить, предполагая, что посторонний человек возьмется за такое дело из любви к нам или во имя патриотизма или чего-то еще. Уровень и значимость операции требуют, чтобы мы обратились к настоящему профессионалу. А они работают только за деньги, большие деньги, — добавил он, бросив взгляд на Монклера.

— Но сможем ли мы найти такого человека? — спросил Кассон.

Родин поднял руку:

— Всему свое время, господа. Нам придется обсудить массу деталей. Но прежде всего я хочу знать, согласны ли вы с основной идеей?

Монклер и Кассон переглянулись. Затем, повернувшись к Родину, медленно кивнули.

— Отлично, — Родин откинулся на спинку стула, — Будем считать, что по первому пункту принципиальное согласие достигнуто. Второй касается секретности операции. С моей точки зрения, остается все меньше людей, на которых можно положиться с абсолютной уверенностью в том, что полученная ими информация не попадет к кому-то еще. Вышесказанное ни в коей мере не означает, что я не доверяю нашим коллегам в руководстве ОАС или НСС. Но народная мудрость гласит, чем больше людей знает секрет, тем меньше вероятность того, что он останется таковым. Наш план может строиться только на полной секретности. Следовательно, о нем должны знать единицы. В ОАС есть агенты службы безопасности, которые заняли высокие посты, но еще не передали известные им сведения своим хозяевам. Эти люди ждут своего часа, а пока представляют собой потенциальную опасность. Среди политиков НСС есть слишком трусливые и слишком нерешительные, и они не смогут осознать значимости нашего плана. Я не хочу подвергать опасности жизнь любого человека, поставив этих людей в известность о его существовании. Я вызвал вас, Рене, и вас, Андре, потому что полностью уверен в вашей верности нашему общему делу и вашему умению хранить тайну. Более того, реализация подготовленного мною плана потребует вашего активного участия, Рене, как казначея, ибо профессиональному убийце наверняка придется заплатить. Не обойтись нам и без вашей помощи, Андре. Вы должны подобрать людей, к которым он сможет обратиться, находясь во Франции. Но я не вижу оснований для того, чтобы посвящать в наши планы кого-то еще. Поэтому предлагаю следующее. Мы втроем образуем комитет, который возьмет на себя всю ответственность за саму идею, подготовку ее реализации, осуществление и финансирование.

В комнате повисла тишина.

— Вы хотите, чтобы мы оставили в неведении весь совет ОАС в НСС? — спросил Кассон. — Им это не понравится.

— Прежде всего, они ни о чем не узнают, — спокойно возразил Родин. — Если мы выйдем к ним с нашими планами, потребуется проведение пленарного заседания. Уже это привлечет внимание, и барбудос приложат все силы, чтобы разузнать, зачем оно созвано. Следовательно, возможна утечка информации. Если мы будем встречаться с членами совета по отдельности, пройдет не одна неделя, прежде чем мы получим разрешение действовать. А потом они захотят, чтобы мы отчитывались перед ними за каждый шаг. Все политики одинаковы, они вечно хотят все знать, нужно это им или не нужно. Нам они ничем не помогут, но любой из них одним неосторожным словом может поставить под удар исход всей операции. Далее, когда одобрение совета ОАС и НСС будет получено, мы еще не сдвинемся с места, а тридцать человек уже будут знать о наших намерениях. Если же мы возьмем всю ответственность на себя, а операция завершится неудачей, положение нашего движения по меньшей мере не ухудшится. Нас, несомненно, накажут, но не более того. Если же дело выгорит, мы придем к власти и никто не станет упрекать нас за проявленную инициативу. Вопрос о том, что нужно сделать, чтобы уничтожить диктатора, перейдет в разряд теоретических. Короче, вы оба согласны помогать мне в претворении в жизнь моего плана?

Вновь Монклер и Кассон переглянулись и кивнули, повернувшись к Родину. Это была их первая встреча после похищения Арго. Когда тот возглавлял оперативный штаб, Родин держался в тени. Теперь он выдвинулся в лидеры. Такая разительная перемена произвела впечатление и на руководителя подполья, и на казначея.

Родин улыбнулся.

— Хорошо. А теперь перейдем к более детальному обсуждению. Идея воспользоваться услугами наемного профессионального убийцы впервые пришла мне в голову в тот день, когда радио сообщило о расстреле бедняги Бастьена-Тири. С тех пор я искал нужного нам человека. Естественно, выйти на таких людей нелегко, они не рекламируют свое ремесло. Я занимался этим с середины марта, и вот результат моих трудов.

Он поднял со стола три тонкие папки в картонных корочках. Монклер и Кассон молча ждали продолжения.

— Я думаю, будет лучше, если вы изучите эти досье, прежде чем мы обсудим, на ком следует остановить наш выбор. Все досье лишь в одном экземпляре, так что читать вам придется по очереди. Я уже составил мнение о всех кандидатах.

Одну папку он отдал Монклеру, вторую — Кассону. Третью оставил у себя, но даже не раскрыл. Их содержание он знал наизусть.

Кассон закончил первым и, подняв голову, недоуменно посмотрел на Родина.

— Это все?

— Они не афишируют подробности своей жизни. Прочитайте вот это, — и он протянул Кассону третью папку.

Несколько секунд спустя Монклер дочитал свое досье и отдал Родину, получив взамен досье Кассона. На этот раз первым закончил Монклер и пожал плечами.

— Ну… информации тут немного, и у нас наверняка есть пятьдесят таких же парней, а то и лучше. Стрелять…

Его прервал Кассон.

— Подождите, сейчас я отдам вам это досье, — он перевернул последнюю страницу и пробежал глазами три оставшиеся абзаца.

Закрыл папку, взглянул на Родина. Тот молча взял досье и передал его Монклеру, Кассон получил досье, которое Монклер прочитал первым. Четыре минуты спустя они оба закончили чтение.

Родин собрал досье и положил их на стол. Взял стул, поставил его сиденьем к камину и сел лицом к гостям, положив руки на спинку.

— Как я и говорил, господа, выбор невелик. Возможно, есть еще люди, занятые этим же делом, но найти их без архивов службы безопасности чертовски трудно. А сведений о лучших из них скорее всего нет ни в каких архивах. Вы прочитали о троих. Немец, южноафриканец, англичанин. Кому отдать предпочтение. Андре?

Кассон хмыкнул.

— По-моему, и спорить не о чем. Если все, что здесь написано, правда, англичанин выше их на голову.

— Рене?

— Я согласен. Немец уже староват. Политика — не его сфера, если не считать того, что он убрал нескольких израильских агентов по заданию оставшихся в живых высокопоставленных нацистов, когда те вышли на их след. Кроме того, возможно, им руководили личные мотивы, к примеру, нелюбовь к евреям, а для профессионала это минус. Южноафриканец хорош с негритянскими лидерами, вроде Лумумбы, но убрать президента Франции — совсем другое дело. К тому же, англичанин бегло говорит по-французски.

Родин коротко кивнул:

— Я не сомневался в вашем выборе. Даже до того, как я закончил сбор материалов, мне стало ясно, на ком мы остановимся.

— А вы уверены в этом англосаксе? — спросил Кассон. — Он действительно выполнил все эти поручения?

— Меня тоже несколько удивили его успехи. Поэтому я уделил ему больше времени. Прямых доказательств нет. Кстати, их наличие — дурной знак. Это означало бы, что к его въезду в страну отнесутся с подозрением. Против него нет ничего, кроме слухов. Официально его репутация чиста, как свежевыпавший снег. Даже если англичане и завели на него досье, в нем нет ничего, кроме вопросительных знаков. Сведений о нем наверняка нет и в Интерполе. И едва ли англичане уведомят СДЭКЭ о его существовании, если получат запрос по дипломатическим каналам. Вы знаете, эти службы терпеть не могут друг друга. Они же промолчали, когда Жорж Бидо в январе этого года приехал в Лондон. В общем, в наш план англичанин вписывается лучше остальных, но…

— Что «но»? — спросил Монклер.

— Он обойдется недешево. Такой запросит крупную сумму. Как наши финансы, Рене?

Монклер пожал плечами.

— Неважно. Расходы, правда, уменьшились. После похищения Арго все герои НСС переселились в дешевые отели. У них начисто пропала охота к роскошным апартаментам и телевизионным выступлениям. С другой стороны, иссякают и поступления. Нужно добывать деньги, иначе мы окажемся на мели.

Родин мрачно кивнул:

— Я так и думал. Деньги мы, конечно, достанем. Но сначала нужно узнать, сколько он запросит…