Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Нелл Хадсон

Только сегодня

Маме и папе
Простите – Моя душа здесь с Цезарем во гробе. Пока я с ней в разлуке, замолчу. Уильям Шекспир. Юлий Цезарь, акт III, сцена 2 (пер. А. Фет)
Nell Hudson

JUST FOR TODAY



©2022 Nell Hudson (P)2022 Headline Publishing Group Ltd



© Медведько Ю., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Пролог

С тех пор как мы завели традицию обмениваться нашими дневниками, я пишу с мыслями о тебе. Ты как будто восседаешь где-то высоко на галерке моего сознания. Я слышу тебя. Интересно, всегда ли так будет. Будет ли все, что я смогу написать, эхом тебя.

Надеюсь на это.

Возможно, если я опишу все произошедшее с нами за последний год, то тогда осознаю, что же произошло. Пока я притаилась в закутке между Рождеством и Новым годом, и жизнь затихла. Мне нечего было делать, да я ничего толком и не могла делать, кроме как писать. Это помогало, как всегда. Соприкосновение стержня ручки с бумагой замыкало во мне электрическую цепь, соединяя голову с сердцем, отождествляя меня сегодняшнюю с той, кем я была год назад.

Последние двенадцать месяцев приходят ко мне в снах в образах морской воды и запаха загара на коже. Высвечиваются всполохами: любимое созвездие, моя голова на чужих подушках, театр, теплое тело, прижавшееся к моей наготе. Я перескакиваю от пейзажа к пейзажу: поля и утесы сменяются городскими огнями, мерцающими в сумерках. Вереницы домов. Круговерть комнат. Наше веселье.

Воспоминания ранят. Я переворачиваю один камень, а под ним нахожу множество других, и под каждым оживают события далекого прошлого. Происшествие нескольких месяцев давности рождает другое или сразу несколько более поздних, которые предстают передо мной с такой ясностью, что у меня перехватывает дыхание. И я пишу. И каждая картина, всплывающая в моем сознании, с предельной ясностью указывает на неизбежность надвигающейся катастрофы, что в конечном итоге и произошло.

Из моего окна видна трепещущая на ветру дикая яблоня. Иногда яблоню навещает малиновка, и я вынуждена отрываться от своих воспоминаний. Птица смотрит мне в глаза, и я чувствую что-то родное, что-то радостное. И я возвращаюсь к своей писанине с обновленной решимостью.

1

Я арендовала душную мансарду в доме практикующего психотерапевта в Северном Лондоне и работала няней в семье, которая проживала неподалеку. На работу и с работы я ходила пешком. Каждую пятницу по пути домой я покупала в местном гастрономе итальянскую шоколадку, ту, у которой под оберткой спрятано предсказание, отпечатанное на полоске вощеной бумаги. Лакомясь шоколадом, я затевала переписку с друзьями, строя планы на вечер. У нас каждый день что-нибудь да намечалось, а если вдруг нет, мы делали все, чтобы это исправить: устраивали купание при луне в пруду Хэмстида, затевали пикник в парке, который заканчивался часа в четыре утра в среду в каком-нибудь неизвестном ночном клубе.

Но это было неважно, ничего не имело значения.

Вернувшись в свою захламленную конуру, я спешила сменить подчеркнуто благообразный наряд няни на что-нибудь созвучное предстоящей ночи. Обувь должна была соответствовать тому стремительному ритму, в котором проходили наши увеселения. Но кроссовки исключались – на всякий случай, так как в некоторые заведения города в кроссовках не пускали. Такие места были рассчитаны на богатую и знаменитую публику, но время от времени нам удавалось просочиться вместе с толпой, и мы всегда стыдились своего мелкого мошенничества, когда симпатичная администратор (которая исподтишка приторговывала кокаином) вносила нас в список гостей. Зато, преодолев все препоны, вы попадали в другие миры. Это могла быть обстановка величественного загородного дома: массивные полки, заставленные книгами, дровяные камины, роскошные обои по сотни фунтов за квадратный метр. Или же перед вами открывалась зала флорентийского палаццо, где загорелые хипстеры курили вейпы, собравшись вокруг фонтана. В другом месте вас встречал благоухающий сладкими ароматами разнообразных растений восточный риад или вы оказывались в подпольном баре прямиком из 1930-х. В крайнем случае вас ожидал подвал, залитый золотистым светом неоновых ламп, где вы запросто могли оказаться за соседним столиком с восходящей поп-звездой. Такие заведения работали круглосуточно, и я просто ненавидела уходить оттуда. И когда танцевальный марафон, начавшийся еще в предрассветные часы, приближался к полудню, можно было переместиться в ближайший ресторанчик, чтобы позавтракать и провести несколько часов, пролистывая свежие газеты, похрустывая тостами. Но тут, как правило, объявлялся кто-нибудь из знакомых, а это минус еще несколько часов за кофе со сплетнями. В конце концов вы решаете заказать чего-нибудь поесть, а там не успеваешь оглянуться – приходит осознание, что пора бы и выпить.

Бесконечные выходные – подобный образ жизни стал для меня абсолютно естественным. Таким было и прошлое лето в Корнуолле: круговерть гедонизма в тесной компании друзей. Там никто никогда не оставался в одиночестве, даже если принимал ванну. Кто-нибудь приходил и присаживался на край ванны, проливал в воду импровизированные коктейли и трепался в ожидании своей очереди освежиться. Время утратило свою власть. Казалось, солнце, едва успев закатиться, вновь появлялось над горизонтом. Сон перешел в разряд дополнительной опции. Никто толком не знал, какой сейчас день недели.

В городе жизнь летела стремительно. Времени в обрез: за удовольствиями нужно охотиться и, выследив желаемое, немедленно хватать его. Если медлить, оно ускользнет, ведь эти редкие мгновения эйфории невозможно наколдовать из пустоты, для этого должна вызреть особая атмосфера. Можно размалевать физиономию, обвеситься драгоценными побрякушками и выйти в свет, бурля желаниями и решимостью, но, если атмосфера не вызрела, все будет напрасно. Вы будете громко смеяться, хлестать алкоголь или закидываться чем похлеще, пытаясь оживить ночь, но это не сработает. В конце концов вы, подобно призраку, исчезающему с первыми солнечными лучами, вернетесь домой.

В канун Нового года образуется сгусток энергии. Ее так много, что в любой момент ситуация может выйти из-под контроля. Она как ядерная реакция – взрывоопасна, если ее не распределить правильно. Возможно, поэтому мы тусуемся все вместе или прячемся друг от друга, пытаясь усмирить эту энергию.

Мне повезло: я не отлучалась из дома с самого Рождества – одно сплошное безделье. Мои друзья оказались менее удачливы – им пришлось ходить на работу. Офисы не терпят бездельников. Закончив трудовой день, мои неудачники первым делом мчались ко мне в берлогу, где я во фланелевой пижаме, включив обогреватель почти на максимум, развлекалась писаниной, периодически прерываясь на перекус. Они так радовались нашей встрече, эти мужественные эмиссары реального мира, появляясь томимые жаждой, с распахнутыми воротниками.

Найл заявился с шампанским. Мила присовокупила четыре косячка, скрученных аккуратными трубочками. Вскоре должна была подтянуться Джесс, она занималась пиаром вечеринки, которую устраивал лондонский еженедельник «Лайн», и ей нужно было присутствовать там хотя бы какое-то время, чтобы потом, улучив удобный момент, незаметно улизнуть.

Найл и Мила, как обычно, флиртовали, прикрываясь взаимными оскорблениями.

«Столько денег вбухано в твое образование, Найл, а ты так и не научился распознавать сарказм».

Найл был самым старшим среди нас. Ходил на скучную высокооплачиваемую работу и бескомпромиссно щедро распоряжался своими доходами. У него были несколько старомодные манеры, и он одинаково общался как с двухлетними детьми, так и со стодвухлетними стариками. Он разбирался в кредитных ставках и с легкостью мог поменять колесо на автомобиле. Такого персонажа приятно было иметь в команде.

Пока я причесывалась в ванной, мы разминались шампанским. Хихикали и сплетничали о тех, кого можем встретить на тусовке. Попутно разрабатывали пути отхода на случай, если нарвемся на нежелательных знакомых. Таких, как Сильвия – пухленькая, в общем-то, весьма милая девушка, днем официантка, по вечерам – поэт, но уж если она сядет вам на уши, то единственное, что вы почувствуете, так это то, что все веселье проходит мимо вас. Правда, есть еще более утомительные собеседники: не задав вам ни единого вопроса, они уже всем своим видом показывают, как вы им осточертели. За такими снобами идут перебравшие кокса девицы и пожилые мужики с плохими шутками и дурным запахом изо рта.

Традиционно за пять минут до выхода меня посетило привычное желание остаться дома. В комнате было жарко. Шампанское в моем бокале нагрелось и приобрело кисловатый вкус. Подступившая апатия подхватила меня под руку, приглашая скинуть неудобные туфли на высоком каблуке, стянуть лифчик и влезть во все еще теплую фланелевую пижаму. Воодушевленный междусобойчик Милы и Найла вызывал у меня чувство одиночества и горечи. Но я боялась сказать им, что хочу остаться, это обломает их. И Мила просто убьет меня. А Пэдди, увидев, что наши влюбленные заявились без меня, внесет мое имя в черный список и больше не будет никуда приглашать. Я не могла этого допустить. Подчинившись приливу воодушевления своих друзей, я выползла на улицу и, глотнув ледяного воздуха, вновь ощутила зов надвигающейся ночи.

Где-то в стороне брызнул одинокий преждевременный салют. Мы припустились во всю прыть, раскурив на ходу один из душистых косячков Милы, и, передавая друг другу, постарались прикончить его до того, как погрузиться в духоту станции Северной ветки. Все пассажиры были разодеты и возбуждены. Мы разговорились с компанией девушек, чья благопристойность болталась на нескольких ниточках с блестящими пайетками.

– Едете смотреть салют?

– Нет, просто семейные посиделки.

На улице все еще работали кофейни, распространяя ароматы кофе и мускатного ореха. Взявшись за руки и распевая «Я настроена танцевать»[1], мы двинули по Холлоуэй-роуд. Найл одарил бездомного пятаком и парой новых носков (он всегда имел при себе купленные для этой цели носки: «Это так дико – не иметь свежих носков»).

Пэдди открыл дверь со словами: «Блядь, ну наконец-то вы пришли». Он был актером и заметно отличался от других наших знакомых лицедеев, обычно замкнутых и пришибленных, оживающих только в момент выхода на сцену. Пэдди всех нас расцеловал и впихнул в квартиру, словно мы беглецы какие.

– Ханна заставила меня притащиться сюда еще в обед, ей на подмогу, – пожаловался он.

Ханна, наша хозяюшка, училась в одной школе со мной, Милой и Джесс и сейчас работала художником-декоратором. Она, можно сказать, взяла Пэдди под опеку сразу после того, как познакомилась с ним на праздновании восемнадцатилетия Милы.

Пэдди первым делом раздал всем креманки с игристым розовым вином.

– Джони! – воскликнул он, удерживая меня на расстоянии вытянутой руки. – Вот это платье! Я б такое позаимствовал. Ребята, давайте скидывайте пальто – гардеробная в спальне наверху, та, что слева.

Мы оставили Найла потрещать с Пэдди и пошли раздеваться. Поднимаясь по лестнице, окинули взглядом, что делается в гостиной.

Только мы вошли в спальню, как кто-то влетел вслед за нами и захлопнул дверь – Джесс. Обняв нас, она плюхнулась на кровать и засыпала нас вопросами о том, как мы провели Рождество, как наши семьи, и, не дожидаясь ответов, вывалила свои новости.

– Я разругалась с мамой в пух и прах! Опять эта шарманка про то, что у меня никого нет. Она просто не может с этим смириться.

– О господи! – вырвалось у меня.

– Вот и я о том: мама, расслабься, мои часики дотикали только до полудня.

– Моя такая же, – добавила Мила и продолжила, виртуозно подражая нигерийскому акценту своей матери: – «Когда ты найдешь себе хорошего парня и прекратишь страдать ерундой?»

Мы с Джесс рассмеялись.

– Эх, ладно, – отмахнулась Джесс. – Я припасла улетную кислоту с лайновской тусовки. Давайте закинемся.

Каждый год на следующий день после Рождества родители Ханны улетали в Малагу, и весь январь дом был в нашем распоряжении. Ханна успевала переоборудовать все под нескончаемую вечеринку, а затем вернуть все обратно и навести образцовый порядок. Ее новогодние тусовки пользовались популярностью: двери были открыты для всех желающих, алкоголь лился рекой. Поговаривали, что Ханна потратила целых два дня на подготовку дома к вечеринке, убирая с глаз все ценные вещи и украшая комнаты в соответствии с темой, которую она выбрала еще несколько месяцев назад. В этом году Ханна превзошла саму себя. Сад освещали китайские бумажные фонарики красного цвета и керосиновые светильники. Весь дом благоухал легкими ароматами сигаретного дыма и нарциссов, которые были расставлены по всем подоконникам и каминным полкам в стеклянных молочных бутылках. Создавалось впечатление, что все пространство залито золотистым светом, играющем на всех предметах и лицах гостей. Ханна всегда подшучивала, что на свои вечеринки она приглашает людей исключительно приятной наружности, что было шуткой лишь наполовину. На самом деле допускались и двойные подбородки, и одутловатость от праздничного обжорства, но все были красавцы – в своих лучших нарядах из шелков и кожи.

Мы курили в саду.

– Куда это Найл подевался? – спросила Мила.

Мы видели, как он разговаривал с Сесили Симмонс, девушкой, обладающей всеми составляющими привлекательности, но с полным отсутствием вкуса.

– Тьфу. Хорошо, что он попался, а не я, – проворчала Джесс, глубоко затянулась и сунула свою обмусоленную сигарету со следами помады мне в рот. – Меня от нее тошнит.

Джесс – одна из тех немногих людей в мире, от которой я была готова принять обмусоленную сигарету. И не потому, что я ее люблю, а потому, что она была до абсурда чистоплотной. Даже не просто чистоплотной, а холеной. Она всегда умудрялась без особых усилий выглядеть стильно. Еще в школе, когда мы с Милой одевались в шмотье из сетевика «Праймарк» и перебарщивали с тональным кремом, Джесс предпочитала вещи из секонд-хенда и минимум макияжа. Сейчас же, в роли искушенной пиарщицы, она одевалась преимущественно в черное и считала, что кроссовки годятся только для фитнес-залов. Волосы она мыла шампунем по 25 фунтов за бутылку, и за ней всегда волочился шлейф цитрусовых ароматов.

У меня брякнул телефон – СМС от Дила:



Ты здесь? Я наверху.



Сказав девчонкам, что сбегаю в туалет, я просочилась сквозь собравшуюся толпу, направляясь прямиком в маленькую комнату на верхнем этаже, которую, я точно знаю, имел в виду Дил. Он бы не позвал меня в игровую комнату на втором этаже, где двое незнакомцев нянчились с гитарой, распевая песню Бейонсе в слащавой, фальшиво-ироничной интерпретации. Не стоило искать его и в бывшей детской спальне Ханны этажом выше, где группа наркош уничтожала коксовые дорожки с томиков «Сумерек». Нет. Он имел в виду уединенную комнатушку под самой крышей дома, где из мебели были лишь деревянные стол да стул. Вот и он – курит у окна, и бодрящий воздух обновляющегося года заполняет комнату, словно колдовское заклинание.

– Привет! – выпалила я.

Дил резко повернулся всем телом, и облачко дыма окутало его лицо, когда он выдохнул.

– Фил! – расплылся он в улыбке.

Так он меня прозвал. Настоящее мое имя – Джоан, но, будучи подростком, я открыла для себя Джони Митчелл и переименовалась в Джони – однажды и бесповоротно. Скорее всего, культовая певица и не знала, что делит фамилию с толстеньким лысым мужиком средних лет – персонажем мыльной оперы Филом Митчеллом. Отсюда Дил и дернул прозвище для меня. Поначалу меня это сильно бесило, такая ассоциация серьезно угрожала моим подростковым иллюзиям. Но мое раздражение лишь раззадоривало Дила, и в конце концов я приняла шутку. Мы стали Дил и Фил. Дил – сокращенное от Дилан – в честь Боба Дилана. Да, родители Дила были круче моих. Наши матери познакомились на предродовых курсах. И мать Дила покорила мою «дикой прической» и полным равнодушием к предпочтениям других беременных женщин.

– Звоните, неистовые колокола, звоните диким небесам, звоните облаку летящему и ледяному свету бейте! Ведь этой ночью умирает год, – продекламировал Дил.

– Байрон?

– Теннисон.

– Пошли вниз, – предложила я, стараясь не позволить ему втянуть меня в разговор.

Мы виделись всего пару дней назад, но стоит нам остаться наедине, мы можем проболтать всю вечеринку напролет. Нам всегда есть что обсудить. Какое-нибудь новое откровение, которое требует анализа. Почти на телепатическом уровне мы понимали, куда каждый из нас ведет, могли одновременно развивать дискуссию в нескольких направлениях, проскакивая через неожиданные смены тем, только чтобы синхронно выйти на ко́ду разговора. Совместное молчание тоже было комфортным, правда, недолгим. И, боже мой, как он меня смешил!

– Пошли, Дил, – настаивала я. – Что ты здесь забыл, чудила?

– Подруга. Меня плющит. Перед выходом из дома втянул пару дорожек, и они оказались не в кассу.

– Ну, тогда давай выпьем. Надо тебя уравновесить.

– А Найл здесь?

– Да, мы вместе пришли.

– Хорошо.

Внизу долбила музыка.

– Давай пыхнем, – предложил Дил.

– Больше не хочу. Слегка мутит. Мила крутит слишком крепкие косяки для меня.

– У нее есть ТРАНС?

– Нет. У Джесс есть.

Он улыбнулся, и я улыбнулась в ответ. Тогда он подошел и обнял меня.

– Значит, все отлично, – сказал он, и мы стали спускаться вниз навстречу музыкальному гулу.

– Давай оторвемся, – вдруг выкрикнул Дил, задорно взъерошив пальцами волосы.

Мы уже почти спустились, когда Дил замер посередине последнего лестничного пролета. Я обернулась, чтобы посмотреть, что он там увидел, вернее – кого. В промежутке между балясинами я сразу же выхватила взглядом синевато-серую копну жестких волос, уложенных в эдвардианском стиле. На лице хозяйки прически сияло выражение крайнего самодовольства. Пышная грудь высвободилась из-под слишком узкой блузки, и на огромных бурых сосках виднелись капельки молока – Марла. Устроившись на диване, она доставала молокоотсос из сумки.

– Черт.

– Наверное, это крайне нетолерантно – думать, что она должна сейчас сидеть дома со своим малышом, да? – спросил Дил.

– Наверное, с моей стороны будет крайне мерзко предложить не подходить к ней, нет? – продолжила я.

Но было поздно.

– Джони! Дилан! Идите поздоровкаемся!

Марла Ташен числилась местной оторвой; мерилом, с которым мы соотносили нашу собственную распущенность. (По шкале от одного до Марлы: насколько я была пьяна?) Ее называли исчадием хаоса. Мы успокаивали себя тем, что нам до нее далеко. На отцовство ее ребенка претендовало сразу несколько кандидатов.

Я познакомилась с Марлой на подпольной рейв-тусовке на каком-то заброшенном складе. Мы столкнулись в туалете, обустроенном в одном из закоулков. Она была одна и закидывалась кокаином, попивая апельсиновый сок из коробочки. «Витамин С в соке уравновесит “Снежок”», – поведала она, тараща на меня глаза с расширенными зрачками, как у мультяшного персонажа.

– Знаешь моего брата? – неожиданно спросила тогда Марла, схватив меня за подбородок, и так близко придвинулась, что я подумала, она хочет меня поцеловать.

– Кого?

– Генри! – проорала Марла, явно не контролируя громкость своего голоса.

– А, да, конечно. Ну, немного.

Она прижала палец сначала к своим губам, затем к моим.

– Ш-ш-ш, не говори ему про Снежка, хорошо?

В ту ночь я стойко берегла ее тайну, а с годами узнала, что о наркотических пристрастиях Марлы был прекрасно осведомлен не только Генри, но и весь Лондон.

– Приветики! – пропела она, благоговейно глядя на нас, и взяла меня за руку. – Как делишки, детишки?

Марла была всего на пару лет старше нас, но с тех пор, как стала матерью, из нее полезло ханжество тупой училки. Мои губы невольно сжались. По-видимому, я стала уже достаточно взрослой, чтобы меня называли «детишкой», но еще не доросла до того, чтобы не обращать на это внимания.

Большой палец Марлы елозил по моей руке вперед-назад, словно ужасно медленный метроном, затягивающий время пребывания в ее компании. Я метнула Дилу многозначительный взгляд.

– Ох, знаешь, – заговорил Дил, – я сокрушен сознанием того, насколько мало преуспел в этом году. Что у тебя?

Марла захихикала.

– Умеешь ты рассмешить меня, Дилан, – сказала она, отцепляя молокоотсос от груди. – У меня все хорошо, пацан. Нравится быть мамашей, особенно когда Беар дает мне вздремнуть чуток.

– Уверен, тебе не привыкать бодрствовать ночи напролет под чмоканье юнцов, присосавшихся к твоим сиськам, – встрял Пэдди. – Так, вы двое, – обратился он к нам, – Ханна хочет, чтобы мы помогли ей подготовить танцпол.

Нас с Дилом дважды просить не пришлось. Втроем мы завальсировали между разодетых гостей, пробираясь в сад, где в специальной студии намечались танцы.

Студия представляла собой помещение высотой в два пролета с выбеленными кирпичными стенами. Повсюду стояли огромные горшки с высоченными растениями. Южная часть крыши была застекленной, поэтому создавалось двойственное ощущение – то ли это теплица, то ли цирковой шатер. К железной поперечной балке, украшенной гирляндами, были подвешены двухместные качели. Люди фотографировали друг друга, раскачиваясь на них, задирая ноги. Несколько стройных девиц спорили, какую пластинку поставить, но их опередил Фрэнк Форд, который уселся за старый рояль, что стоял в углу, и заиграл какой-то восьмитактовый блюз. Танцы еще не начались, но их приближение ощущалось по нарастанию звуков настраивающегося оркестра. По пути в студию мы потеряли Дила. Возможно, его перехватил кто-то из гостей. Мы с Пэдди плюхнулись на диван и принялись перемывать кости всем гостям на вечеринке.

– Она еще раньше спрашивала, есть ли у меня какие-нибудь колеса, – обронил Пэдди.

– Кто?

– Марла.

– Господи, – выдохнула я. – А разве это не попадет в молоко и не отравит ребенка или еще хуже?

– Да кто ж знает, но настроена она была крайне решительно.

Подражая вычурному говору девочки-подростка, Пэдди выпалил:

– «Пэдди, Пэдди, дорогуша, у тебя есть что-нибудь на кармане? Мамочка хочет праздника!»

– Черт, – передернуло меня. – А кто, думаешь, отец ребенка?

– Да, похоже, кто-то из ее братьев. Ташены слишком большие снобы, чтобы опускаться до размножения с кем-нибудь не из их семейства.

– Фу-у.

– Помяни черта, – сострил Пэдди.

А вот и Генри. Стоит, слегка ссутулившись, как это часто делают высокие люди. В руках бутылка пива, разговаривает с симпатичным рыжеволосым парнем, которого мы называем Ржавый. Генри не был похож на свою сестру, ну, кроме густых, практически черных волос и голубых глаз. Правда, у него они были не такие опустошенные, наверное, потому, что он не так плотно сидел на наркотиках. Он был красив какой-то детской красотой – чистой и почти противоестественной. Генри был одним из тех знаменитых щеголей из Моссхед – привилегированной школы для мальчиков, которыми мы с Милой были просто одержимы в детстве, а я конкретно была одержима Генри. Он практически не обращал на меня внимания вплоть до прошлого лета, когда мы переспали после карнавала в Ноттинг-Хилл. Мне просто не верилось в происходящее: когда он целовал меня, моя подростковая самооценка выписывала головокружительные сальто. Затем он пропал. Я была слегка уязвлена, но нисколько не удивилась. С тех пор мы не виделись. Ходили слухи, что теперь у него в подружках Имоджен – пугающе красивая контент-мейкерша, девушка его уровня.

– Знаешь, она его бортанула, – сказал Пэдди, проследив за моим взглядом.

– Что?

– Ну, эта коза Имоджен. Теперь встречается с австралийской моделью. Ударилась в здоровое питание, йогу и всякое такое дерьмо.

– Что, стала лесбиянкой?

– С мужчиной-моделью, дубина.

Вдруг возникла Джесс и плюхнулась прямо нам на колени. Своими возгласами и возней мы привлекли внимание нескольких человек. В том числе и Генри. Наши взгляды встретились, и… Неужели я нафантазировала? Искрометный всполох грядущего.

– Хотите слегка закинуться? – спросила Джесс.

– Да.

Мы собрались в ванной комнате на втором этаже. Найл и Мила сидели на краю ванны, балансируя и держась друг за друга. Дил, подтянув колени к подбородку, курил на подоконнике. Джесс и Пэдди скручивали из папиросной бумаги «Ризла» маленькие пельмешки с начинкой из психостимуляторов и раздавали нам.

– Эта ванная комната больше, чем вся наша квартира, – отметила Джесс, проглотив свою порцию.

– Зачетно! – отозвалась Мила.

– А вы в курсе, что из этого торчат уши антисемитизма? – спросил Пэдди, запив свой «пельмешек» водой из крана.

– Из чего? Из психотропов?

– Из празднования Нового года! По григорианскому календарю канун Нового года – это День святого Сильвестра, который был самым махровым антисемитом из всех пап.

– Ой, отвали, а!

– Да это правда!

– Ни хрена себе! – всполошилась Джесс. – В Бразилии есть уличная гонка, называется – гонка Святого Сильвестра. Мой двоюродный брат вечно пишет об этом в «Фейсбуке»[2]. Бесит.

– Естественно, – подхватил Пэдди, – в Бразилию перед Нюрнбергом слиняли все нацисты.

– Ты хочешь сказать, – вмешался Дил, – если я представитель избранного народа, то не должен праздновать Новый год?

– А вот в Бельгии, если женщина не успевает закончить свои домашние дела к закату в канун Нового года, то на нее падает проклятье, и она не сможет выйти замуж весь следующий год, – сменил тему Найл.

– Так себе проклятье, – фыркнула Джесс.

– А ты откуда это знаешь? – спросила Мила.

– Лина, – горько усмехнулся Найл.

Лина – бывшая Найла. Полгода назад она на ровном месте, безо всяких разборок, бросила его.

– Так, может, она поэтому и бросила тебя, – резюмировал Пэдди, – не смогла кончить в канун и решила не мучиться еще целый год.

Мы все закатились от хохота – «пельмешки» подействовали.

Повсюду горели свечи с ароматом инжира. В памяти всплывали мимолетные обрывки пустых разговоров, во время которых я постоянно ощущала присутствие Генри на моей орбите. Вон он на другом конце гостиной, а я просто коротаю время, перебрасываясь словами то с одним, то с другим.

– Привет!

Наконец-то.

– Привет!

Пока суд да дело, мы решаем угоститься коксом на пару. Он увлекает меня в туалет под лестницей и закрывает за нами дверь. Его рука скользит по моей талии, чтобы повернуть замок, его тело нависает надо мной, и на долю секунды его губы появляются на уровне моих глаз.

– Ржавый дал, – говорит Генри. – Надеюсь, нормальный.

– Хочу танцевать, – заявляю я, пробежав по своей «дорожке».

Генри улыбается, глядя на меня сквозь длинные ресницы.

– Круто.

Вернувшись на танцпол, мы обнаружили, что народу там стало как минимум в три раза больше, чем пятнадцать минут назад. Музыка звучала громче, для разговора приходилось орать, даже стоя близко друг к другу, и народ зашевелился, кружа по площадке.

Заиграл «Коричневый сахар»[3]. Генри и я втиснулись в людской круговорот. Мы и раньше танцевали вместе, и у нас хорошо получалось. Вспомнилось, как Генри вытащил меня из толпы на парапет где-то на Лэдброк-гроув, чтобы я танцевала рядом с ним. Он был идеальным партнером: время от времени брал меня за руку и кружил, оставляя мне пространство для движений, увлекал за собой и, наконец, заключал в объятья, прижимая к своему телу. Я чувствовала его запах, ощущала трепет его руки в моих волосах. Наркота расползалась по всему моему телу. Свет от ламп стал расплываться в моих глазах.

И вдруг музыка оборвалась. Ханна вскочила на стул и зашикала на толпу. Хриплыми голосами мы начали обратный отсчет: десять, девять, восемь…

– ОДИН!

С Новым годом!

И вот знакомое и нереальное ощущение прикосновений губ Генри к моим губам. На какое-то время я потеряла его из виду, когда Мила и Джесс потащили меня с собой танцевать, но сердце мое продолжало биться так сильно, что ему просто не хватало места в груди.

Вскоре я вышла в сад и обнаружила там Генри и Дила. Попыхивая косяком, Дил что-то рассказывал, корчась от смеха.

– Над чем смеетесь? – поинтересовалась я.

Дил был уже в хлам пьян, чтобы адекватно реагировать, а Генри просто пожал плечами. Я забрала косяк у Дила и смачно затянулась, надеясь снять напряжение.

– Если хочешь, я тебя туда поселю, – сказал Генри Дилу.

– Это куда? – встряла я.

– Да моя семья владеет домом в Корнуолле. Удаленное и тихое место. Я говорю Дилу: заселяйся, сможешь там спокойно писать.

Видно было, как Дил пытается сосредоточиться. Наконец он ответил:

– Я был бы просто счастлив. А ты это серьезно или, ну, просто так, к слову?

– Я просто так ничего не говорю, – спокойно ответил Генри и затянулся сигаретой.

– Ты лучший, Генри.

Откуда-то издалека послышались хлопки, в воздухе запахло порохом. Мы увидели, как над Лондоном вспыхнуло несколько белых звезд.

На танцполе рок-н-ролльные вихляния вытеснила дикая пульсация хаус-музыки.

– Черт! – вырвалось у меня.

– Вперед! – заорал Дил и ринулся в студию, чтобы слиться с беснующейся толпой.

Генри привлек меня к себе в раскрытую полу пиджака и, укутав ею, поцеловал, на этот раз настойчиво и требовательно. Экстаз тепло и мягко наполнил все мое тело.

– Вот дерьмо, – прошипел Дил, остановившись в дверях, и повернулся к нам. – Генри, тебе не захочется на это смотреть.

Из студии доносились хохот и аплодисменты, толпа явно потешалась над каким-то зрелищем. Не имея возможности разглядеть, что там произошло, я уставилась на Генри. Он со своим ростом под метр девяносто мог послужить эдаким человеческим перископом. И я сразу поняла, что что-то не так.

– Генри! Генри, что там? – тормошила я его.

На скулах Генри заходили желваки.

– Там Марла, – ответил он.

– Что она?

Мне удалось протиснуться сквозь столпотворение тел к центру танцпола, и я увидела старшую сестру Генри, абсолютно голую. Из-за высокого роста и распущенных волос она напоминала воздушного змея. Почти с гимнастической ловкостью она извивалась вокруг Ржавого, который и сам выглядел совершенно невменяемым.

Я обернулась к Генри и прокричала:

– Хочешь уйти отсюда?

– Да, – кивнул он, – да, спасибо.



В такси Генри положил голову мне на колени и поэтому не мог видеть блаженную улыбку на моем лице, с которой я никак не могла справиться. Он издал глухой стон, зарывшись в складки моего платья.

– Мне так стыдно за нее, – наконец заговорил Генри. – Завтра она сама ужаснется этому, и у нее может случиться настоящий нервный срыв.

Мне было знакомо это чувство. Слава богу, в этот раз оно было не моим.

– Да не переживай, – попробовала успокоить его я. – Это ж Новый год, все упиваются в стельку. Никто и не вспомнит.

– Кроме меня.

– Ну, хорошо. Эта картина, похоже, навечно отпечаталась на сетчатке твоих глаз. Но больше никто не вспомнит.

Он рассмеялся. Мы все еще были под кайфом.

Как только мы миновали электронные рекламные щиты на площади Пикадилли и отсветы «Кока-Колы» вперемешку с новейшими технологиями «Эппл» отплясали на моих оголенных коленках, Генри попросил водителя остановиться.

– Мы что, в клуб сейчас? – спросила я, выбираясь из такси.

Он взял меня за руку и поставил лицом к черной металлической двери, затесавшейся между огромными витринами магазинов. В руке у него позвякивала связка ключей.

– Генри, ты что, здесь живешь?

Должно быть, я десятки раз проходила мимо этого места по пути на выставки в Королевской академии, но никогда не замечала этой двери. Возможно, она появляется только в новогоднюю ночь.

Черная дверь тяжело закрылась за нами, и мы оказались в небольшом фойе. Швейцар в униформе, такой же идеально рождественский, как и гигантские медведи перед магазином игрушек «Хамли», мимо которых мы только что проезжали, приветствовал Генри: «Мистер Ташен». Я не сдержала ухмылку. Генри пожелал ему счастливого Нового года и потащил меня в просторный внутренний двор, где с каждой стороны располагались то каменные, то деревянные стойла для лошадей.

– Прости, мы что, переместились в прошлое?

– Анахронизм восемнадцатого века, – пояснил Генри. – Престарелым рыцарям, которые здесь жили раньше, нужно было где-то держать своих боевых коней.

– Точно, – прошептала я, изо всех сил стараясь подавить в себе желание расхохотаться.

Снова бряцанье ключами, затем три лестничных пролета, покрытые ковром. Воздух слегка влажный, попахивает затхлостью.

– Вот и пришли, – сказал Генри, и я проследовала за ним в очередную дверь.

Несколько шагов – и я в Лондоне давно минувшей эпохи. Неимоверно высокие потолки, огромные окна, обрамленные метрами и метрами тяжеловесных бархатных штор. Старинная мебель, словно выставка древесных пород Англии: комоды из орехового дерева, книжные полки из вишни и дубовые столы. Единственное, что напоминало о современности, – это потрепанный провод от телефонной зарядки, нестройный ряд нескольких пар кроссовок и музыкальные колонки фирмы «Боуз».

Я переходила из комнаты в комнату, пытаясь осмыслить увиденное, и в недоумении устроила Генри допрос:

– Почему ты здесь живешь? Ты что, шпион? Нам чуть больше двадцати, никто из нас не стал бы здесь жить.

Генри пустился в разъяснения: это здание называется Олбани, построено в конце 16-го столетия как прототип рыцарских апартаментов. Мать Генри – Кристиана – получила эту квартиру в наследство от своей тетки Беатрис, которая вышла замуж за кондитерского магната, но детей с ним не имела. Сама Кристиана предпочитает жить за городом, так что Генри получил эту квартиру в свое распоряжение просто за символическую ренту.

– Ну ты и говнюк, – только и смогла выдавить я.

– Так было задумано… – сказал Генри, но не закончил, поперхнувшись смехом.

– Ну-ну, – закивала я, изображая сарказм.

Мы оказались в спальне, и Генри включил лишь один светильник. На стене вытянулись наши тени. Плюхнувшись на кушетку, расположенную в нише у окна, он начал расшнуровывать ботинки. Какое-то время я наблюдала за ним, затем подошла и опустилась сверху, обхватив коленями его бедра. Я взяла его голову в свои руки и поцеловала. Так, как хотела бы, чтобы целовали меня.



Я не помню, как уснула. Помню, что зазвонил телефон. Генри не реагировал, похоже, не слышал. После трех мучительно громких звонков я пихнула его.

– Генри, черт возьми, – проскрипела я, – ответь на звонок.

Он с шумом глубоко вдохнул и, путаясь в простынях и спотыкаясь, выбрался из постели, как был, нагишом. Я потянулась к своему мобильнику, лежавшему на ночной тумбочке с мраморной столешницей, и повернула светящийся экран к себе. Ярко-голубое пятно окончательно выдернуло меня из сна в бледную реальность предрассветных часов первого дня наступившего года. Генри принял звонок, послышался его хриплый со сна голос. У меня было пять пропущенных вызовов от Пэдди. Скорее всего, он спьяну звонил, чтобы отчитать меня за исчезновение с праздника. Послышался глухой стук, я обернулась – Генри уронил телефон.

– Марла умерла, – сказал он.

– Что… – только успела выговорить я, как он перебил меня:

– Моя сестра умерла.

Обхватив голову руками и рвано дыша, он заметался по комнате. От его наготы вдруг повеяло беззащитностью и нелепостью.

– Нет, не шути так, – пыталась я что-то сказать.

– Блядь, – хрипел Генри, сотрясаясь всем телом. – Блядь!

Мне хотелось подойти к нему, обнять и защитить его своим теплом, но я не могла даже шевельнуться, будто меня приковали к кровати.

– Нет, – только и могла твердить я. – Нет. Нет.

– Мне надо идти туда.

Я кивнула.

– Оставайся здесь.

Натянув на себя одежду, свой праздничный наряд, Генри сказал:

– Я вернусь.

И ушел.

2

Одному богу известно, как я снова смогла уснуть. Проснулась от холода. От него у меня разболелся позвоночник. Укутавшись в халат Генри, я подошла к окну. Уже смеркалось. Я глянула вниз в глубь мощеного внутреннего двора, будучи практически уверенной, что именно сейчас увижу, как Генри возвращается ко мне.

Это неправда. Этого просто не может быть. Мы видели Марлу всего несколько часов назад. Лично я видела даже больше Марлы, чем хотелось бы: видела ее голую жопу, вихляющуюся на танцполе, видела огромную грудь, сочащуюся молоком, держала ее руку в своей – теплую, ЖИВУЮ! Умерла? Нет. Марла и до этого часто перебирала, но всегда очухивалась. Большая часть ее жизни – это жесткая вечеринка. Потребовалась бы лошадиная доза, чтобы остановить ее, – или какая-нибудь левая таблетка. Тут я подумала о Пэдди. Я должна позвонить Пэдди!

Он тут же ответил:

– Блядь, где ты?

Я слышала раньше, как он орет, но сейчас в его голосе появилось какое-то бесформенное дребезжание, от которого у меня защипало в носоглотке.

– Я у Генри.

– Поздравления, – дребезжание перекрылось ехидством.

– Пэдди, это правда?

– Она мертва, Джони. Блядь, она умерла… лежала на полу в ванной, все столпились вокруг и ничего не делали.

– Господи…

– Знаю, знаю…

– О боже…

– А где Генри?

– Ушел, нет его. Не могу сказать когда.

– А ты что делаешь?

– Ничего.

– Приходи к Ханне, ты должна быть здесь. Иди сейчас же, мы все здесь. Кроме Дила, он уехал вместе с ней на скорой, и я не могу с ним связаться.

– А почему Дил поехал?

– Дил ее нашел.

Я поняла, что не могу ничего выговорить. Перед глазами стояла картина – Дил держит безжизненную руку Марлы, сидя рядом с ней в несущемся с воем сирен автомобиле скорой помощи.

– Джони? – рявкнул Пэдди.

Я закрыла глаза. Время, которое здесь, в этом старинном здании, казалось практически остановившимся, вдруг понеслось с бешеной скоростью. Меня мутило, я была полностью дезориентирована.

– Генри… он просил меня оставаться здесь, – промямлила я.

– Дорогая, у Генри сейчас будут более серьезные заботы, чем беспокоиться о твоем местонахождении. Возвращайся. Будь с нами.

– Я должна оставаться здесь. Он просил меня, – твердила я, чувствуя, что просто необходимо делать так, как сказал Генри.

– Прекрасно, – отрезал Пэдди. – Будь на связи, – и отключился.

Я вытаращилась на экран телефона – часы показывали четыре двадцать пополудни. За окном начинало темнеть, а Генри все еще не вернулся. В одном углу комнаты, на комоде, оставался включенным высоченный китайский светильник. Его тусклого света хватало лишь подсветить этот угол.

С трудом, до боли в руках, я открыла медные краны, чтобы набрать ванну, и древние трубы с присвистом засопели, подавая воду. Я подалась к единственному моему компаньону – собственному отражению в зеркале. Под глазами засохли черные потеки, губы распухли и стали малиновыми. Крошечные пятнышки блесток, оставшиеся на плечах и груди, подмигивали мне. Я разглядывала вены на груди, которые, пересекаясь, сплетаясь, образовывали что-то вроде карты вокруг солнечного сплетения. «Прямо на моем сердце», – подумалось мне, но потом я сообразила, что сердце находится под ребрами с левой стороны. Я погрузила свое тело в обжигающую воду ровно в тот момент, когда последние проблески света на небе поглотила тьма.

Я пыталась не думать о том, как Генри увидит гроб с телом сестры. Я отгоняла от себя мысли о том, как долго еще будет происходить лактация в покинувшем жизнь теле и не вздумают ли они откачать это мертвое молоко для ребенка. Я старалась не думать о том, как Дил ехал в машине скорой помощи и теперь пропал бог знает куда. Я представляла себе улыбающееся лицо Генри, его голубые глаза, смотрящие на меня из-под длинных ресниц. Господь всемогущий, сделай так, чтобы сейчас он лежал рядом со мной вот в этой парящей ванне.

Возможно, в какой-нибудь более счастливой параллельной реальности в этот новогодний день мы бы заказали себе еду прямо из ванной, а потом, облачившись в чистые пижамы, ели бы ее и с наслаждением похмелялись после вчерашнего. Задержав дыхание, я погрузилась под воду и ощутила наслаждение от наступившей тишины. Вода мягко удерживала меня в своем безмолвии.

* * *

На второй день я проснулась очень поздно. Сообщения сыпались ото всех, кроме Генри, и, что тревожило сильнее всего, не было ничего от Дила. Я выключила телефон.

Кухня, судя по всему, имела счастье подвергнуться обновлению годах эдак в шестидесятых прошлого века: сплошной линолеум и пластик. Я изучила содержимое холодильника: остатки увядшей руколы, открытая банка анчоусов и бумажный пакетик с кофейными зернами. Обследование шкафов прибавило трофеев – пара протеиновых батончиков и липкая бутылочка с соевым соусом. Воистину холостяцкая берлога. Я заварила кофе и поняла, что не ела почти два дня.

Тишина стояла невыносимая. Я слонялась по квартире в обнимку с кружкой кофе, разглядывая наиболее необычные предметы: покрытый патиной самовар, от которого пахло подгнившими фруктами, парчовая шкатулка для украшений с ключами для отопительных радиаторов вместо драгоценностей, небольшая фарфоровая статуэтка в виде забавного попугая. На стене прямо над дверью, где могла бы уместиться и полноценная картина, висел рисунок лошади, явно намалеванный детской рукой. Цвета – серо-буро-малиновые, пропорции животного очаровательно неверные – туловище слишком длинное, а глаза явно человеческие. В нижнем углу рисунка широкой кистью весьма небрежно были оставлены инициалы – МТ. Скорее всего, это существо нарисовала Марла, когда была маленькой девочкой. Мне нужно было выпить.

В гостиной стоял отлично укомплектованный антикварный барный столик. Среди марочных коньяков и портвейнов, без сомнений, дорогущих, стояла бутылка бурбона, которую я схватила и без промедления сделала один обжигающий глоток прямо из горлышка. Сладкий напиток одновременно смягчал и согревал мое нутро приятным и живительным образом. Пустой желудок отреагировал на алкоголь мгновенно. Прихватив бутылку с собой, я снова зарылась в постель.

На третий день случился нервный срыв. Я лежала в постели и голосила. Протяжные, громкие с надрывом стенания эхом разносились по пустой квартире. Бедная, несчастная Марла! Я выкрикивала ее имя, словно надеясь, что ее призрак явится ко мне. Я снова и снова звонила Генри, но он не отвечал. Мне нестерпимо хотелось поговорить с Дилом, но молчание с его стороны действовало предостерегающе. Придется звонить Пэдди и признать, что обо мне все забыли.

Складывалось ощущение, что мир закрылся от меня. А всего лишь через пару улиц бурлила жизнь в Сохо, проникая ко мне звуками и запахами: шуршанием льда в шейкерах, ароматами жарившейся курицы. Народ отчаянно куролесил перед тем, как наступит время возвращаться на работу. Это как вдруг поселиться в другой вселенной. Даже роскошная обстановка квартиры, казалось, насмехалась надо мной, будто я принцесса, втиснутая в рамки некой изысканной картины.

Вернулся голод и присосался к моему желудку, как ненасытная пиявка. Я набросилась на протеиновые батончики Генри, давясь их подслащенной кислятиной и своими всхлипываниями. В это самое время раздался звонок телефона, заставивший меня чуть ли не выпрыгнуть из собственной кожи. «Да разве ж у кого-нибудь еще остался стационарный телефон?!» – дико вытаращившись, думала я, мчась по коридору на звук древнего аппарата.

– Алло?

– Джони, хорошо, что ты там.