Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Порой их гормонам удается приходить к согласию. Положив книгу на прикроватную тумбочку, рука забирается ему в трусы или под ее короткую ночную рубашку… Четверть, самое больше полчаса спустя, тела уже пресыщены и расслаблены. Потом у них несколько недель все спокойно.



– Это трюк ради секса, да?

– О чем это ты, Жан-Пьер?

– Тебе, вероятно, смертельно надоело целых двадцать пять лет заниматься любовью… скажем так, традиционно… Да? Двадцать пять лет видеть во мне… скажем так, классического мужчину… Теперь тебе хочется чего-то другого… Чтобы я выдал себя за травести, да?

– Что-что?

Похоть, полыхающая в глазах Жан-Пьера после этой небольшой речи, лишь подтверждает вынесенный его женой диагноз. Синдром поражения лобных долей мозга. После небольшого криза сосудов головы такое часто бывает. Порой подобные кризы не проходят без последствий. После кровотечения в лобных долях, пусть даже самого незначительного, человек начинает бесцеремонно говорить вульгарные, непристойные вещи. Только потому, что у него сгорели нейронные фильтры приличий.

– Думаешь, тебя заведет мой вид в платье? Хочешь, чтобы я притворился женщиной? Чтобы стряхивал пушистой метёлкой пыль, стоя на высоких каблуках? Хочешь хлестать меня плетью, называя Марией?

Изабель вот-вот вызовет «неотложку».

– Ты совсем поехавший, Жан-Пьер, иначе и быть не может! А если так, значит, у тебя сосудистый криз…

– Такое бывает, милая моя! Даже с очень хорошими людьми.

– Сосудистые кризы? Да, я и сама могу подтвердить, что они случаются даже с самими хорошими людьми.

– Нет-нет, я не об этом. Ты хочешь малость сдобрить пряностями нашу сексуальную жизнь… Так сказать, добавить перца!

– При чем здесь вообще перец, а?! Бред какой-то.

– Это всего лишь фигура речи…

– Ну что же, раз так, то она весьма неплоха, эта твоя фигура речи!

Жан-Пьер напускает на себя ученый вид, который не только для него непривычен, но и совсем ему не идет.

– Солнышко, я тебя очень люблю и даже могу понять твои экстравагантные наклонности, но то, чего ты от меня требуешь, к несчастью, выше моих сил. Прости. Я никогда не будут изображать из себя травести. Ни ради тебя, ни ради кого другого.

«Если забыть о медицинской стороне дела, то это весьма огорчительно, – думает Изабель. – Лично я предпочла бы разрыв аневризмы».

– Травести, говоришь?

– Ну да, травести.

– И что это такое?

– Это трансвестит!

– Что-то на старофранцузском?

– Перестань, Изабель! Не усугубляй ситуацию, она и без того уже слишком мучительна. Ты не хуже меня знаешь, что такое травести, разве нет?

– Этим словом больше никто не пользуется, – холодно отвечает она. – Теперь, при необходимости, их называют не травести, а трансперсонами.

– Пусть так, и что из этого? Я никогда не буду изображать из себя трансперсону, если тебе так больше нравится!

– Да, так мне действительно нравится больше.

– Не вижу, что это меняет. Так или иначе…

Изабель даже не дает ему договорить:

– Это меняет все!

И на этот раз буквально испепеляет его взглядом. Ее гнев теперь не только холоден, но и ко всему глух.

– Перво-наперво, это меняет мои представления о тебе.

Жан-Пьер не очень понимает, куда она клонит. Женская психология решительно очень и очень сложна, поэтому на ней лучше не зацикливаться.

– Допустим… Я лишь хочу сказать тебе, что эти твои сексуальные фантазии, желание увидеть меня в образе того самого, как там это… трансперсоны… черт бы ее побрал! Прости, но нет…

При виде недовольной гримасы на лице жены Жан-Пьеру опять хочется уйти в глухую защиту. Но ему до смерти надоело оправдываться. Выискивать причины своих законных желаний, изначально далеких от любых противоречий. Ох уж это ощущение пребывания на скамье обвиняемых в зале суда, не отпускающее его ни на минуту.

– Мне прекрасно известно, что сегодня мужчина должен прислушиваться к желаниям женщины, но щеголять перед тобой на высоких каблуках, чтобы завести… Что-что, а это нет…

– Ну конечно нет…

– Я готов на очень многое, но здесь… Слушай! Дабы доставить тебе удовольствие, я даже готов устроить оргию с Полем и Соланж, хотя и не могу сказать, что эта идея мне так уж по душе. Да, они не обладают даже толикой юмора, но в постели, вполне возможно, могут выделывать настоящие чудеса! Все агенты фиска такие нудные, что природа просто обязана чем-то да компенсировать этот их недостаток. Так что на ниве секса Поль и Соланж могут оказаться самыми настоящими фанатами.

Слова, срывающиеся с его губ, поражают даже его самого. Нет, это уже не суд, а гораздо хуже – он провалился в какой-то параллельный мир. И толкнула его туда Изабель. Причем преднамеренно, а не случайно. Вариантов здесь два: либо она сама осталась на берегах разума, а его швырнула туда, чтобы избавиться; либо упала первой, а его потащила за собой просто за компанию.

– Насколько я понимаю, ты сейчас предлагаешь мне заняться любовью с Полем и Соланж на четверых?

– Повторяю, лично мне эта идея не по душе, но если выбирать между трансгендером в женском платье и групповухой с налоговиками, то я предпочитаю налоговиков.

– А я повторяю тебе, что это полный бред.

– Прости, что попытался отыскать хоть какой-то смысл в твоей дурацкой блажи переодеть меня женщиной!

– Вот черт! – орет Изабель, бросаясь в ванную.

– Что с тобой?

– Ванна! Вода уже наверняка хлещет через край! – кричит она на бегу. – А то как же, у нас только это и могло случиться! Черт! Ну что за херня, а!

Жан-Пьер протирает глаза. Нет, ему нужна капелька живительной влаги. А что, если плеснуть виски?

– Должен сказать, что с твоими идиотскими затеями… – начинает он, отнюдь не уверенный, что она его слышит. – Хитро придумано! Хороша вечеринка – меня заставляют напялить платье, мы ждем на ужин налоговиков, а между делом устраиваем потоп. Примите мои поздравления, мадам! Браво!

Изабель, по пути забежав на кухню, возвращается в гостиную, вооруженная двумя ведрами и парой тряпок. Жан-Пьер не двигается с места.

– Может, поможешь мне, вместо того чтобы нести чушь?

В глубине души он только и ждал, что подобное событие нарушит ее план, как ей наверняка казалось, безупречный. Собьет с нее спесь, заставит прекратить эту нелепую комедию и вернуться к настоящей жизни, чтобы вновь вступили в свои права реалии природы.

Он неторопливо встает с самодовольным выражением на лице.

– Вот так! Когда надо разобраться с сантехникой, требуется мужик, причем настоящий, а не баба в платье!

«Ну и козел!» – говорит себе Изабель, швыряя ему в лицо тряпку, от которой он уворачивается с невероятной ловкостью. Ее полет заканчивается ударом об окно.

– Что-то не так, да?

– Выслушай меня, Жан-Пьер, только выслушай хорошо… Если ты еще раз произнесешь слово «баба», предупреждаю тебя сразу – все кончится очень и очень плохо.

Жан-Пьер пытается вернуть хотя бы толику уязвленной гордости. Дается это ему с большим трудом – он понимает, что еще чуть-чуть, и ему по физиономии заехали бы тряпкой.

– Не ори! И смени, пожалуйста, тон!

Но Изабель ничего такого делать не собирается. Как раз наоборот.

– Ты меня понял?!

– Так точно, командир! Слушаюсь, командир! – иронично отвечает он, хватая запасное платье. – Может, нам и из него сделать тряпку, а?

Она не отвечает. Ни звуком, ни жестом. Его шутка бабахнула в пустоте и с грохотом разбилась о стену презрения.

Жан-Пьер берет тряпку и идет вслед за женой в ванную, на ходу бормоча:

– Уже и сказать ничего нельзя…

В коридоре на линии прицела перед ним ее спина. Тем не менее он чувствует, как в груди поднимается страх. Будто раковая опухоль. Об этом можно было бы поговорить с лекаршей, в этот момент собирающей на коленях воду, но у него не хватает духу. В итоге он опускается рядом с ней и начинает помогать.



Сжимая в руке тряпку, Жан-Пьер думает о своих родителях. И вспоминает – согнувшись пополам…

Рукастой в их семье была мать. Отец понятия не имел, с какой стороны подходить к молотку и отвертке. Как, впрочем, почти ко всему остальному. Сунь ему в руки кастрюлю или утюг, так он даже не поймет, что с ними надо делать. Если Людовик был молчаливый интеллектуал, то его жена Маринетта – болтушка и золотые руки. Инь и Янь. Асимметричная во всех отношениях упряжка, которая рысцой трусила по жизни – если и без особого веселья, то как минимум безмятежно и спокойно. Да, недостатки одного другого, конечно же, бесили. Иногда даже более чем. Но, вместо того чтобы рушиться в выкопанную одним яму, другой ее попросту засыпал землей. Одним словом, можно с полным основанием заявить, что они прекрасно дополняли друг друга.

Людовик с радостью мог рассчитывать, что жена приготовит ужин. Ему оставалось лишь «сунуть под стол ноги», пользуясь выражением Маринетты, которая для виду то и дело на это жаловалась. Гениальной поварихой она, конечно же, не была (ее любимым блюдом был торт из выложенных горкой блинов, разделенных единственно слоем тертого эмментальского сыра, который плавился, когда его ставили в духовку), однако земная пища занимала в его жизни лишь самое скромное место, поэтому ее стряпни Людовику хватало с лихвой. Она кормила его ужинами, содержавшими все необходимые питательные вещества, а больше ему ничего и не требовалось. В те редкие разы, когда маленький Жан-Пьер уезжал на каникулы с матерью без Людовика, по возвращении они, осмотрев заполненное доверху помойное ведро (мусор он в жизни никогда не выносил), приходили к выводу, что отец, оставшись один, питался исключительно сардинами в масле и сухарями. Даже хлеба, и то нигде не наблюдалось. Чаще всего он возвращался из офиса после восьми, когда булочные уже закрывались. А ему вообще было известно, что хлеб продается именно в них? Не факт. В итоге Людовик практиковал искусство консервного ножа, да на том, пожалуй, и все. Аналогичным образом он ценил, что ему не надо копаться в распределительном щитке, когда выбивало пробки. А вот Маринетта умела укротить предохранитель, прекрасно зная, чем винт для жести отличается от своего собрата для дерева. И даже могла с закрытыми глазами прочистить засорившийся сток раковины.

Она обожала, что муж взял на себя ответственность за их домашние финансы. И не только приносил домой деньги (сама она числилась домохозяйкой), но и с выгодой их вкладывал, изучая по вечерам биржевые курсы. Благодаря ему – в этом она ничуть не сомневалась – они никогда и ни в чем не испытывали недостатка. Он не один год просидел на скамьях факультета экономики и права. Познания Людовика в истории, географии и политике выходили далеко за рамки ее собственных. Муж не мог вбить гвоздь или задать температуру сорок градусов на каком-нибудь бытовом приборе, но знал назубок имена всех французских королей, от Хильдерика I до Луи-Филиппа. И даже мог назвать их в хронологическом порядке, ни разу не ошибаясь. Жена этим очень гордилась и не упускала случая поделиться своей радостью с теми, кто изъявлял готовность ее слушать.

Сходным образом они прекрасно распределили роли и в деле воспитания единственного сына, так что ни одному из них не приходило в голову на что-нибудь жаловаться и уж тем более что-то менять. Маринетта одевала Жан-Пьера, стирала, заботилась и кормила, попутно приглядывая, чтобы он регулярно катался на велосипеде. А Людовик помогал ему с учебой и водил по музеям.



Вытирая воду, Жан-Пьер думает о том, что никогда не видел отца на четвереньках с тряпкой в руке. А раз так, то можно ли его вообще представить в платье? Отец в платье: хороша шуточка!

20 часов 20 минут

– Ладно, брось, Изабель… Рано или поздно само высохнет.

Утопая в диване с ведром у ног, Жан-Пьер взволнованно думает о матери и отце. Надо было чаще говорить им, что он их любит. А теперь их больше нет. Где они сейчас? И зачем забрали с собой свой мир?

Вытирая лоб, Изабель убирает ванную и часть коридора. Жан-Пьер едва ли помог ей. По своему обыкновению, взялся за дело из рук вон плохо. Да, в этом отношении особыми талантами он точно не похвастается.

– А все из-за какого-то платья, – вздыхает она, – а еще из-за упрямой, ослиной головы!

На секунду он замирает в страхе, боясь, что она назовет его «козлом». Но нет, до этого жена еще не дошла, так что у него, судя по всему, есть все основания для счастья.

– Давай на этом остановимся, Жан-Пьер.

– Так я тебе о том и говорю, давай остановимся, и дело с концом, – соглашается он, угрюмо глядя перед собой.

Изабель открывает ящичек, достает из него меню японского ресторана на первом этаже их дома и рассеянно пробегает его глазами.

– Думаю, они скоро будут…

– Кто?

– Соланж с Полем.

– Обалдеть! – с горькой иронией в голосе бросает Жан-Пьер.

Она огорчена, он опустошен. При взгляде на них можно подумать, что они только что пересекли финишную черту парижского марафона. И что их результаты отнюдь не сулят славы. Так или иначе, а выигрывают всегда либо эфиопы, либо кенийцы, так что…

После затянувшегося на несколько минут молчания Жан-Пьер выходит из состояния летаргии.

– Черт, мне в голову вдруг пришла мысль – надеюсь, они не припрутся со своей девицей? А то у меня нет никакого желания изображать из себя приходящую няню.

– Жан-Пьер, ну хватит уже…

– Прости, но вечер с подгузниками и «Блединой» мне точно не улыбается.

– Ей девятнадцать лет…

– Кому?

– Дочери Поля и Соланж! В этом возрасте подгузники уже не меняют. И пищу употребляют твердую.

– Пусть так, но в четыре лошадки я играть тоже не хочу.

– В четыре лошадки в девятнадцать тоже не играют. И если уж на то пошло, то по нашим временам не играют вообще.

– А мне почем знать? Я в детях вообще ни черта не смыслю.

Может, напомнить ему, что у них есть Элоди? А то такое ощущение, будто он все забыл. Что-то вроде амнезии. Забыл, что давно стал отцом, что слово «травести» давным-давно вышло из употребления, что игра в четыре лошадки заняла место на антикварной полке… И забыл, что мужчины ходят в платьях…

– В любом случае ты можешь быть спокоен, Виктуар этим вечером с родителями к нам не придет.

– Так ее зовут Виктуар?

– Да. С самого рождения.

– Называть ребенка Виктуар[11], когда у тебя на морде написано «лузер», это, знаешь, нечто…

А вот злость он ничуть не забыл.

– Какая же ты гнусь!

– Нет, ты признай – когда Поль с Соланж думали, как назвать свою девочку, их явно подвел нюх! Она же просто ужас.

– Неправда, очень даже славная девочка.

– Славная? Это с весом-то в две тонны!

Изабель опять испепеляет его взглядом, от гнева у нее чуть больше темнеют глаза.

– Немедленно забери обратно свои слова! Я запрещаю говорить тебе о том, сколько весит Виктуар! И фэтфобии под крышей моего дома не потерплю!

– Вообще-то, так на минуточку, это и мой дом…

– Заткнись! – грубо перебивает его она. – К тому же Соланж и Поль не могли заранее знать, что…

– Ну что же ты, продолжай…

– Что их дочь будет…

– Толстухой!

– Я велела тебе заткнуться! Нас могут услышать…

И она его еще параноиком называет! Надо же, скажите на милость. В квартире, кроме них, больше никого нет, и Жан-Пьер с трудом может представить, чтобы их подслушивал у двери сосед напротив. Да и Ассоциация тучных людей Франции вряд ли насажала у них дома жучков. Поэтому он в упор не видит причин останавливаться на таком сладостном пути. Это его дом. И пока ему не докажут обратного, он будет говорить и делать здесь все, что захочет.

– Я, кстати, не только о теле… Там и рожа будь здоров. Глянь на Поля с Соланж и сразу поймешь, что предпосылки у них были самые неблагоприятные. Ни ему, ни ей призов на конкурсах красоты точно не брать. Они в зеркало на себя хоть раз смотрели? И поскольку генетика в принципе никогда не врет, им следовало бы от этого воздержаться.

– Прошу тебя, оставь при себе свои нелестные замечания! И потом, как ни крути, Виктуар девятнадцать лет, так что менять имя уже поздновато.

– Если хочешь знать мое мнение…

– На кой оно мне сдалось!

– Ну так вот, если хочешь знать мое мнение, Полю и Соланж лучше вообще было ее не рожать. Когда у тебя нет средств для реализации амбиций, сиди и не рыпайся. А когда руки не оттуда растут, не пытайся вязать крючком.

– Какой же ты мерзавец!

– Никакой я не мерзавец, просто здравомыслящий реалист.

Изабель могла бы тут же разразиться слезами. Прямо сейчас. От злости и тоски. Что же случилось с ее мужем?

Хлюпать носом на глазах этого мужчины, который не только ей незнаком, но и внушает отвращение, а потом стенать на судьбу. Такого она точно не заслужила. Жан-Пьер хорошо видит, что глаза жены заволакивает пелена черного тумана. Но погружаться в такое состояние у нее нет никаких причин. Виктуар уродливая толстуха, только и всего!

Изабель так хочется, чтобы он ее утешил, обнял, извинился за все зло, которое причинил не только ей, но и всему человечеству. Но нет, он как приклеился к дивану, так там и сидит. А раз так, то ей самой, как это часто бывает, придется сделать над собой усилие и попытаться его спасти. Она опускается перед ним на колени и берет за руки.

– Жан-Пьер?

– Что?

– Ты можешь мне объяснить?

– Что именно?

– Почему ты такой?

– Какой «такой»?

– Почему ты такой, как есть? Зачем устроил мне сцену?

– Ага! Так это я, оказывается, устроил тебе сцену?

– Я больше не хочу с тобой спорить. Просто пытаюсь понять…

– Понять? Но что?

– Зачем тебе вообще понадобилась вся эта история?

– Какая еще история?

– А такая… Тебе все не так… То имя Виктуар не нравится, то ты не хочешь ехать в Ла Бурбуль, то отказываешься заниматься сверкой налогов, то злишься, что к нам на ужин придут Поль и Соланж… Тебе не угодишь! Даже платье, и то не в радость. Ты хоть понимаешь, что делаешь? Это же самое обычное платье.

Жан-Пьер высвобождает ладони. Жена по-прежнему стоит на коленях, хотя в этом больше нет никакого толку, потому как он уже спрыгнул с дивана.

– В конце концов, это всё полное дерьмо!

Изабель встает. Ее без остатка поглотило отчаяние. Она перепробовала все. Все, что только было можно.

– Прошу тебя, прекрати говорить гадости…

– Гадости? А пытаться переодеть меня в бабу – это, по-твоему, не гадость?

Через какую-то четверть секунды правая ладонь Изабель влетает в щеку Жан-Пьера.

– Я тебя предупреждала, – решительно говорит она.

Муж стоит смирно, отвесив челюсть.

20 часов 39 минут

Голова Жан-Пьера дернулась влево и вернулась обратно, остальное тело не сдвинулось с места. Несмотря на силу затрещины, в следующее мгновение его лицо застыло в изумленной гримасе. Это длится всего две-три секунды, но наблюдателю, понимающему кое-что в жизни и оплеухах, кажется целой вечностью.

Оцепенение сменяется ужасом, ужас – неистовой злобой.

– Ты совсем свихнулась!

– Я тебя предупреждала! В этом доме чтобы никаких «баб»! Это недопустимо, понятно тебе? Недопустимо!

– Даже если я скажу по-другому, это все равно ничего не изменит! А будет надо, стану повторять на всех языках! А если что-то и недопустимо, так это заставлять меня снять штаны и напялить юбку!

– Это не юбка, а платье…

– Юбка, платье, набедренная повязка, бубу[12] – называй как хочешь, мне все равно!

– Ты же не африканец, Жан-Пьер, а раз так, то мне непонятно, почему тебе хочется носить бубу. Это культурная апроприация[13], она недопустима, так что избавь меня от этого!

– Культурная… что?..

– Культурная апроприация!

– Бедная моя Изабель, ты действительно тронулась умом… Окончательно и бесповоротно! Да включи ты логику! Если я не имею права надеть бубу только потому, что не африканец, то почему мне обязательно носить платье, не будучи женщиной?

– Не вижу связи. И не понимаю, с какой стати принадлежность к мужскому полу мешает тебе носить платья. Это не я, Жан-Пьер, сошла с ума, а ты… Ты!

– Да пойми ты – мужчины никогда не носят платьев! Ты слышишь меня, Изабель? Мужчины не-но-сят-плать-ев!

Последние слова он отчетливо произнес по слогам, будто обращаясь к глухому, ребенку или умственно отсталому. А то и ко всем троим вместе.

– Ложь!

Жан-Пьер сует в рот кулак, закусывает его зубами, разворачивается и уходит.

– Боже праведный! Я ее прибью, эту скотину!

Теперь уже Изабель идет за мужем, хватает за руку и поворачивает к себе лицом. Чтобы он хотя бы раз внял голосу рассудка.

– А теперь слушай меня, Жан-Пьер, только слушай внимательно. Ты не можешь не знать, что по нашим временам в платьях ходит великое множество мужчин.

– У Мишу – вполне возможно, но больше нигде!

– У кого?

– Давай-давай, делай вид, что впервые об этом слышишь. Кроме как у Мишу, мужчины платьев не носят! Ты видела, чтобы они в них фланировали по улицам?

– Конечно видела.

– Чушь! Некоторые пользуются кремами, а порой и парфюмерией, есть даже пижоны, не чурающиеся эпиляции, но платьев парни в жизни не носят!

Изабель качает головой. Ей тоскливо. Но что еще хуже, ее поглотило отчаяние.

20 часов 41 минута

Устроившись в углу, Изабель, не говоря ни слова, читает меню японского ресторана. А когда переходит от «Желтых калифорнийских овощей» к «Весеннему тофу татаки», поднимает голову и самым что ни на есть ровным тоном говорит:

– Знаешь, Жан-Пьер, у меня такое ощущение, будто ты двадцать лет пролежал в коме и вдруг пришел в себя. Я никак не могла набраться смелости тебе это сказать, но тебе обязательно надо сделать томографию.



Ох уж это ее навязчивое стремление видеть в нем больного. Какое им вообще до этого дело, а? Изабель, Дешанелю… даже Элоди, которая, приезжая к родителям, не устает выдавать рекомендации по поводу его образа жизни. «Пап, ты слишком много пьешь». «Пап, ты слишком много ешь». «Пап, тебе надо купить велотренажер». Что ему вообще делать с этим инструментом пыток? Его собственный отец хоть раз седлал такую адскую машину? Да ни в жизнь! Что совершенно не помешало ему почить достойной смертью в весьма почтенном возрасте. Когда он предъявляет Элоди этот контраргумент, она в ответ без конца талдычит, что мир изменился.

– Насколько мне известно, Земля все такая же круглая.

– Ага, только вы, бумеры, – ведущие эгоистичный образ жизни и поглощающие мясо на завтрак, обед и ужин – ее (Элоди) вот-вот уничтожите.

Ну вот, началось, теперь она прочтет ему экологическую проповедь. Этот ничтожный козлина Жюльен, надо полагать, в конце концов все же подчинил ее своему влиянию. До такой степени, что Жан-Пьер уже чуть ли не сомневается в том, что сам ее воспитал.

Как-то раз Элоди заехала к ним на сутки в Париж, и он, как в старые добрые времена, когда Изабель не было дома и они с дочерью оставались одни, решил посмотреть вместе фильм с его любимым, почитаемым издавна актером Жан-Полем Бельмондо. Когда-то ему очень хотелось привить ребенку свою радость и страсть к этому человеку, которого вся нация знала как Бебеля. И в те времена это работало! В возрасте шести-семи лет Элоди закатывалась хохотом от проделок «Великолепного», безудержно хлопала в ладоши от «Игры в четыре руки» и восторгалась тумаками, которыми он награждал «плохих парней» в «Асе из асов».

В тот вечер Жан-Пьер вставил в ДВД-плеер диск с «Профессионалом», не дожидаясь одобрения дочери, теперь уже совсем большой, которая половину фильма сидела в своем смартфоне, а вторую донимала его своим пыхтеньем. И вела себя явно совсем не так, как раньше.

– В чем дело? Он что, тебе больше не нравится?

– Мне больше не интересно смотреть на типа, который пачками таскает девушек в постель и всё время избивает всяких бедолаг.

– Но в детстве ты…

– Не говоря уже об истории, когда твой Бельмондо (теперь он был уже не их, как раньше, а только его) заявил африканскому президенту, что тот вопреки всеобщему мнению совсем не хитер, как обезьяна[14]. Это гнусно, папа. И переходит все границы.

– Да там ничего такого нет, самый обычный юмор…

– Не смешно!

– Да и потом, его фразу следует рассматривать в контексте…

– Нет там ни юмора, ни контекста! Я тебе тысячу раз говорила: мир изменился. Проснись, пап! Сколько уже можно спать?

А если это правда? Если он действительно пробуждается от долгого сна?

Хорошо, пусть он не заметил, как выросла дочь. Пусть не увидел, как изменился мир. Все это, может, и правда. Но отправлять его за это на томографию… А почему тогда не прямо на кладбище, если уж на то пошло?

20 часов 42 минуты

Жан-Пьер без конца ходит взад-вперед, без конца произнося одно и то же слово «томография, томография». Изабель тем временем все еще погружена в гастрономический мир Страны восходящего солнца.

– Томография… Тебе везде мерещатся опухоли… И часто ты видела парней в платье?

– Да.

– Смеешься?

– Нет.

– Не знаю, где ты там шляешься и с кем якшаешься, но уверяю тебя, что в реальной жизни мужчины носят брюки, при случае бермуды, некоторые кретины даже щеголяют в шортах, но в платье – никогда! Вот Дешанель, к примеру, носит платья, а?

– Вполне возможно.

Жан-Пьер оглушительно хохочет:

– Дешанель в платье? Хотел бы я это увидеть… Дешанель в платье… Ты катишься явно куда-то не туда, бедная моя, не туда, и все. Берегись, а то еще немного и на полных парах улетишь в пропасть. Дешанель в платье… Де Голль, по-твоему, тоже ходил в балетной пачке?

– А какое отношение Дешанель имеет к де Голлю?

– Да никакого! Это лишь пример. Дешанель в платье – такая же нелепость, как де Голль в пачке!

– С той лишь разницей, что де Голль жил в XX веке, а мы в XXI – на тот случай, если ты вдруг забыл.

– А в XXI веке мужчины, конечно же, носят платья…

– Да, носят.

Раздается звонок в дверь.

– Это, наверное, Поль и Соланж, иди, открой им, я должна закончить приготовления, – приказывает она, направляясь в спальню.

– Думаешь, Поль полюбил колготки и чулки? – только и успевает иронично бросить он, перед тем как встать и направить стопы к двери, про себя добавив: «Дешанель в платье… полный бред!»

20 часов 43 минуты

Прежде чем открыть, Жан-Пьер не без труда нацепил рекламную улыбку – только для того, чтобы она тут же испарилась.



– Чтоб мне охренеть и не встать, обделаться и не умыться!

– Как жизнь, приятель? – бросает ему Поль, невысокий мужчина с пухлым, веселым лицом, манерами счастливого агента фиска и наружностью преуспевающего вкладчика.

Жан-Пьер, разинув рот, застыл в проеме двери и ничего не отвечает. Поль был бы не прочь войти, но человек, к которому они этим вечером пришли в гости, не пускает его, загораживая в своей неподвижности проход. Чтобы сподвигнуть его их пропустить, он протягивает бутылку вина. С видом идеально запрограммированного, но совершенно дебильного автомата, вышедшего из строя, Жан-Пьер берет ее и опять превращается в соляной столб.

За спиной мужа маячит Соланж, маленькая толстощекая блондинка, лицо которой в ее сорок три года никоим образом не растеряло своей детской пухлости. Круглые, как два шарика, голубые глаза. Стрижка в духе провинциальной парикмахерской – длинное каре с волнистой челкой. Соланж не красавица и не уродина. Соланж выглядит как Соланж. Она чуть толкает мужа в бок и огибает хозяина дома, дабы пройти в квартиру.

– А Изабель что, нет? – бросает она, чтобы вывести из ступора мужчин, застывших в нелепом клинче.

Жан-Пьер глазам своим не верит, а Поль никак не может понять, что в нем поразило друга не хуже удара молнии.

– Слушайте, ребятки, вы так весь вечер здесь будете топтаться? – добавляет Соланж.

Ее мужу очень хочется сказать, что он и сам перешел бы к чему-то другому, но ничего не может поделать – хозяин дома взял его в плен своим изумленным взглядом и этой непонятной ошарашенностью поверг в изумление уже его самого.



Поль в платье.



В мозгу Жан-Пьера множатся голоса. Один из них агрессивно заявляет:

«Поль в платье… Повторяю, Поль в платье».

«Подтверждаю, – вторит ему другой, – Поль действительно в платье».

«Это не сон, Жан-Пьер, – добавляет третий, – Поль надел платье».

«Быть того не может!» – восклицает четвертый.

На что пятый ему возражает: «Может, и не может, но так оно и есть. Надо признать очевидное – Поль в самом деле в платье».

После чего слово опять берет третий: «А я с самого начала сказал Жан-Пьеру, что это не сон!»

«Ты прав, – добавляет первый, – он стоит перед нами в платье!»

«Принято!» – заключает второй.



Поль вырядился в платье.



Полю приходит в голову, что инициативу надо развивать (раз уж бутылки вина в подарок оказалось недостаточно), в противном случае это может затянуться на века, потому как Жан-Пьер, судя по всему, даже не думает впускать его в квартиру. Он делает шаг вперед и, делая вид, что хлопает хозяина по плечу, на деле немного его толкает – вроде дружелюбно, но достаточно твердо, чтобы тот отступил. После чего протискивается в дверь и проходит внутрь, где его уже ждет Соланж. А тот лишь через несколько секунд выходит из оцепенения, закрывает дверь, поворачивается к гостям и понимает, что Поль и теперь, под другим углом зрения, остается в платье. В красной одежонке примерно того же покроя, что и та, которую на него самого совсем недавно хотела напялить Изабель.

– Видел, что я тебе принес? – говорит гость, показывая подбородком на бутылку, которую Жан-Пьер по-прежнему держит в руке. – «Кондриё»![15] Ну и рожа у тебя сейчас, я не могу! Заметь, нектар экологически чистый. Отменное, натуральное вино, старичок!

– Я тебя прошу, Поль! – ворчит на него Соланж. – Поступать таким образом грубо и вульгарно. Ты бы еще цену назвал!

– Сотка евро! И это еще по скидке…

Соланж закатывает к небу глаза, снимает сумку и ставит ее на круглый столик на одной ножке.

– Отлично, ЖеПе, дверь ты закрыл… Но знаешь, попутно мог бы захлопнуть и рот, – иронично говорит Поль. – Что ты на меня так смотришь, будто привидение увидел? Скажи-ка, а вы не пробовали вызвать мастера, чтобы починить лифт? А то к вам пока поднимешься, помрешь! Я на четвертом этаже чуть было не устроил привал с пикником. Будь у меня с собой штопор, точно прикончил бы эту бутылку. Должен тебе сказать, что я умираю от жажды! И впридачу от голода! Что у нас сегодня в меню?

– Поль, хватит уже! Ты не в ресторане!

– Ты совершенно права, радость моя, дом Изы и ЖеПе – точно не ресторан! – тут же отвечает ей встречным выпадом муж и снова ржет.

– Поль, прекрати!

– А что, – продолжает муж, обращаясь к Жан-Пьеру, который по-прежнему не может произнести ни звука, – ты ведь и сам знаешь, что искусными поварами вас с Изой не назовешь. Но ничего. В крайнем случае закажем суши. Преимущество натурального «Кондриё» в том, что его можно пить с чем угодно. Особенно по сотке евро за бутылку!

Жан-Пьер все-так же прилип к полу у двери и не может вымолвить ни слова, даже поздороваться. Вообще ничего. Но ему не отвертеться. Он обратится к Пьеру… который надел платье…



Он, блять, в платье!



Надо задать тот самый вопрос. Единственный, который действительно имеет значение. Жан-Пьер делает глубокий вдох. Так надо…

– Это что такое?

– Я же тебе уже сказал – натуральное «Кондриё» по сто евро за бутылку. Давай, выкладывай, что у вас нового. В конце концов, если хочешь, можешь ее открыть… да что с тобой сегодня? Ты какой-то странный. Не в своей тарелке, что ли?

– Поль, я имею в виду совсем не бутылку…

– Тем более что откупорить ее было бы совсем неплохо, а то просидеть целый вечер, только глядя на нее, будет не очень. Честно говоря, она и правда красивая, но ее содержимое все же гораздо лучше!

– Ты шутишь?

– Шучу? Да нет… Ты прекрасно знаешь, что с вином я не шучу никогда.

– Вы все это подстроили вместе с Изабель, да?

– А где она, кстати, твоя Иза? – вмешивается в их разговор Соланж.

20 часов 50 минут

– Я здесь! – слышится из коридора веселый, трубный глас Изабель.

Выйдя в холл, где загипнотизированный нарядом Поля Жан-Пьер все не может сдвинуться с места, Соланж пытается отвлечь гостей разговором.

– Как ты, дорогая моя? – спрашивает она Изабель, дважды касаясь ее щек своими.

– Отлично, а ты?

Поль вырывает вино из рук Жан-Пьера и презентует его хозяйке дома.

– Иза, позволь доверить тебе эту бутылку, которая, между нами говоря, обошлась мне в месячную зарплату таиландского рабочего, хотя на твоего мужа это, по-видимому, не произвело ни малейшего впечатления.

Изабель берет посудину и, пользуясь случаем, расцеловывается с Полем, беспредельно счастливым от возможности исчезнуть с радара подозрений Жан-Пьера.

– Простите его, друзья, он сегодня у нас странный… Идемте?