ОТ БЛОНДИКОМЕТЫ В/Р/ЮРИДИЧЕСКИЙСОВЕТЕВРОПА
Нет, пусть он преследует тебя, пока не переключится на других женщин. 😤🤦♀
Серьезно, почему люди не хотят выполнять свой гражданский долг и сообщать о таком?


Последний комментарий помог мне собраться с мыслями. Я написала Милошу:

Привет, надеюсь, этой ночью все было супер. Мне срочно нужна твоя помощь. Кто-то снова разбил мне окно, я собираюсь в полицию.


Он тут же мне перезвонил. Голос был неровным и тонким, наверняка это последствия бессонной ночи.

– Боже, Дафна! Какой ужас. Расскажи, что произошло. Хочешь приехать ко мне? Все еще тут. Или давай я к тебе приеду?

– Пожалуйста, приезжай. Я у соседки. Квартира номер четыре.

– Выезжаю.

Лейла налила мне апельсиновый сок и включила радио. Я вся онемела. Решила сделать глоток, чтобы избежать разговора, но тут же отставила стакан. Руки дрожали так, что я не могла удержать его. Я заглянула в сумку и обнаружила, что забыла весь оставшийся ксанакс у Касс.

– Лейла, у тебя нет ничего покрепче? Нужно успокоить нервы.

– Конечно, есть. – Она достала бутылку «Соплицы» из морозилки. Кажется, она не заметила, что я взяла немного, когда в прошлый раз осталась у нее одна. Она налила мне щедрую порцию. Густая и вязкая жидкость, как детский сироп от кашля. Я выпила ее за два глотка. Мы молча слушали радио. Двоих застрелили у синагоги на западе Германии. Министр финансов волновался, что забастовки мигрантов-рабочих могут подорвать сбор урожая спаржи. В этом году эпидемия гриппа особо распространилась. Исчезающий вид летучих мышей признан теперь вымершим.

В дверь позвонили, я поспешила вниз. Разрыдалась и кинулась в объятия Милошу.

– Дафна, Дафна, я никогда не видел тебя плачущей!

Я уткнулась лицом ему в грудь и замотала головой.

– Прости! – выдавила из себя я.

На нем были джинсы, джинсовка и скейтборд за пазухой. Волосы были еще влажными после душа. Он попробовал вытереть мне лицо прохладными пальцами. Дал мне пачку бумажных платочков, я промокнула глаза. Я не хотела, чтобы Лейла заметила следы слез. Мы поднялись к ней в квартиру и сели в кухне. Она сделала тосты, а я рассказала Милошу, что случилось.

– Так вы точно видели виновника? Он точно был на велосипеде?

– Не знаю, – ответила я. – То есть мне так кажется, но это мог быть и сосед.

– А что насчет того соседа, который, как ты думаешь, вломился к тебе на Губерштрассе?

– Сомневаюсь, что это он. Вряд ли он смог узнать, где я живу. Мне кажется, это мог быть Граузам, помнишь? Сталкер. Он живет недалеко отсюда. Но я не уверена. Лейла говорит, что видела во дворе девушку.

– Серьезно? И как она выглядела, Лейла?

– Блондинка, высокий рост. На одежду не обратила внимания.

– Господи, Дафна, может, у тебя есть двойник?! А тут есть камеры наблюдения?

– Вряд ли. Думаю, это могла быть какая-нибудь соседка. Могу сходить поспрашивать, – ответила Лейла.

– Ладно. Так, мы можем рассказать об этом полиции. Нам точно надо поехать, но, честно говоря, Дафна, не думаю, что они чем-то помогут.

Звук тостера испугал нас. Хлеб застрял. Лейла подергала за рычаг, но это не сработало, и она вытащила тосты деревянной ложкой. Затем достала из холодильника «Нутеллу», абрикосовый джем и мягкий сыр. Милош намазал два кусочка джемом с маслом.

– Возьми, Дафна. Тебе нужно что-то съесть. Тебе нужна энергия.

Лейла суетилась с кофе и молоком, Милош встал помочь ей вытащить последний тост, я заметила, как он смотрит на меня. Таким же обеспокоенным взглядом смотрела на меня мама, будто я невинный агнец на заклание. Это вызывало тревогу. Почему он так беспокоится? Все ведь не так плохо, да? Может, он преувеличивает? Или это я преуменьшаю? Я жевала свой тост щелкающей от напряжения челюстью.

Мы вышли от Лейлы, прошли по склону вверх вдоль Паркхаусштрассе и перешли Германштрассе. Милош так держал меня за руку на светофоре, будто я могла броситься на дорогу, как глупый ребенок. Мы прошли мимо пиццерии и языковой школы. Прошли через Темпельхофер-Фельд к полицейскому участку. Небо было пасмурным, трава окрасилась в желто-коричневый цвет. Милош ехал на скейте впереди. Взмах – оттолкнулся, взмах – оттолкнулся, плавный ход, изящный С-изгиб тела, когда он оборачивался на меня.

Полицейский участок находился в бывшем терминале аэропорта Темпельхоф. Несмотря на волнение, мне было интересно увидеть здание Шпеера изнутри. Вход смотрелся красиво и величественно: ряды безупречно симметричных прямоугольных окон в обрамлении из белого камня, известковые стены здания сияли даже в хмурый день. Мы прошли через вращающуюся дверь в огромное фойе. Здание сохранило оригинальный интерьер со времен, когда еще служило в качестве аэропорта: старомодные перекидные табло, огромные часы, старые ленты для выдачи багажа. Дежурная комната, видимо, была раньше стойкой регистрации, а теперь ее застеклили пуленепробиваемым стеклом. Милош пояснил одной из полицейских в дежурке, зачем мы пришли, она провела нас в отдельную комнату и сказала ждать. Кроме пластикового стола и трех стульев, в комнате ничего не было. На стенах висели постеры об опасностях спайсов и со статистикой по домашнему насилию. Вошел полицейский с бумажной папкой и банкой «Ред Булла». Он представился как комиссар Фачини. Он лизнул палец и отрыл папку.

– Так, вы Дафна Фербер?

Я кивнула.

– Моя коллега сообщила, что вы хотите сообщить о происшествии? Ранее утром кто-то кинул вам в окно кирпич?

– Верно.

– Хорошо. Вот здесь у меня информация о таком же случае и тоже с вами, верно?

– Да.

– Хорошо. Я просто проверю, все ли у нас тут верно. Вы Дафна Фербер, живете на Губерштрассе, дом 105…

– Нет, я переехала на Паркхаусштрассе, в дом 25.

– И давно вы переехали, фройляйн Фербер? – спросил он, сделав пометку.

– Примерно три месяца назад.

– Вы оформили временную регистрацию?

– Нет.

– Вы осознаете, что можете быть оштрафованы на тысячу евро, если не оформили регистрацию в течение двух месяцев после переезда?

– Простите. Я все сделаю.

– Все так говорят, но никто не делает, ХА! – У него был громкий гавкающий смех, удивительно высокий для его толщины и крепости. – Кем вы работаете, фройляйн Фербер?

– У меня пока нет нормальной работы.

– Она работает няней. У французской семьи, – вмешался Милош.

– Это так? – спросил Фачини, оторвавшись от своих записей.

– Да, – соврала я. – Присматриваю за двумя маленькими девочками.

– Вы поэтому переехали в Берлин?

– Нет, я переехала учить немецкий.

– Ха, успехи, как я вижу, налицо, да? – пошутил он, подмигивая Милошу, а тот подмигнул мне. Я неловко подмигнула в ответ.

– Итак, то есть вы приезжаете в Германию, хотите выучить немецкий язык, въезжаете в дом 105 на Губерштрассе. Здесь написано, что вы снимали квартиру у фройляйн Э.Г., верно?

– Да.

– Как вы познакомились с фройляйн Э.Г.?

– В группе «Фейсбука» по поиску жилья.

– А владелица квартиры, как я вижу, фрау Мари Беккер, с Цицероштрассе, дом 42, 10707 Берлин-Лихтенберг. Она знала, что фройляйн Э.Г. сдавала вам квартиру на правах субаренды? Вы жили там легально?

– Да.

– Хорошо, – сказал он, сделав еще одну пометку. – Здесь написано, что третьего апреля вам в окно кинули камень. Но тогда вы заявление не написали, верно?

– Да, – ответила я. – Я думала, что это может быть связано с перепадом температуры. Но ремонтники сказали, что выглядит все так, будто стекло разбили.

– Хорошо. В то время вы предполагали, что кто-то конкретный хочет вам навредить?

– Нет, тогда у меня не было знакомых в Берлине.

– А двадцать четвертого июня к вам в квартиру вломились. В рапорте указано, что вы подозревали соседа снизу. Верно?

– Да, тогда подозревала.

– Хорошо. Как зовут этого соседа?

– Я не знаю.

– Тем не менее будет полезно выяснить его имя ради нашего рапорта. Вы полагаете, это он вломился в ваш дом? Думаете, он виновен в том, что случилось этой ночью?

– Нет, теперь я думаю, что это мужчина с моего семинара по философии.

– Хорошо, и как зовут этого человека?

– Рихард Граузам, – ответила я, и меня слегка замутило.

– Какого рода у вас отношения? Вы встречаетесь?

Он напомнил мне офицера Блондинчика с его ромком-мышлением.

– Да, мы недолго встречались.

Я взглянула на Милоша. До этой секунды он, не двигаясь, смотрел в одну точку на столе. Как будто то, что он молчал и был сосредоточен, могло помочь мне забыть о его присутствии и создать иллюзию приватности. Теперь же он повернулся, явно сбит с толку.

– Что? Вы встречались? Почему ты мне не рассказывала?

– Мне было неловко!

– Как долго вы состояли в отношениях с Рихардом Граузамом? – спросил Фачини, проигнорировав наш диалог.

– Всего несколько недель.

– В какие даты это происходило?

– Почти весь апрель, думаю. Мы познакомились через неделю после того, как мне разбили окно.

– То есть вы начали встречаться уже после первого происшествия, случившегося третьего апреля, и расстались до второго происшествия, случившегося двадцать четвертого июня?

– Да, все верно.

– Хорошо. И ему был известен ваш адрес на Губерштрассе?

– Да.

– Он у вас когда-нибудь оставался?

Я кивнула.

– Сколько раз: один, два, десять?

Он закидывал меня вопросами с таким резвым и бодрым щегольством, будто играл в теннис солнечным воскресеньем.

– Два или три.

Милош был в шоке.

– А вы у него ночевали?

– Да, но всего однажды.

– И какой у него адрес?

– Адальберштрассе, дом 15. Квартиру не помню.

– Так, и что затем произошло? Вы расстались?

– Ну, мы не были парой…

– Хорошо, но как все закончилось?

– Я решила прекратить наши встречи, – ответила я.

– Могу я спросить почему?

– Наверное, потому, что он мне не нравился.

– Применял грубую силу?

– Да нет, нет вообще-то. Ну то есть он давил на меня. Хотел заставить меня жить с ним.

– Так, и что вы имеете в виду под «заставить»?

Я сглотнула. Казалось, будто я смотрю на собственное вскрытие, а добродушный доктор время от времени поднимает скальпель и спрашивает: «Это ваша селезенка или кишка?» Подавленные воспоминания ядовитыми шариками ртути катаются в животе и груди. Слишком темные и тяжелые, чтобы всплыть на поверхность сознания.

– Он хотел сдать свою квартиру и переехать ко мне. Когда я отказалась, он вышел из себя. Я сказала, что больше не хочу его видеть, но он не оставил меня в покое.

– Хорошо, что происходит с тех пор? Он пытается с вами общаться?

– Да. – Я передала ему свой телефон и показала все имейлы от Граузама. Фачини был не впечатлен.

– А еще он все время названивал мне и писал. Пока я его не заблокировала.

– Все время – это каждый день?

– Сначала несколько раз в день, потом два-три раза в неделю. А недавно он убедил моего друга передать ему телефон, чтобы поговорить со мной.

– Вы сохранили историю его звонков?

– Нет.

– В следующий раз сохраните обязательно, это очень важно.

Я кивнула.

– Что-то еще?

– В смысле?

– Никакого физического воздействия?

– Ну, однажды он увязался за мной в кофейню и схватил меня.

– Он вас ударил?

– Нет.

Фачини сделал глоток «Ред Булла». В комнате было жарко, я очень хотела пить и посматривала на фонтанчик с водой, но не осмелилась попросить. Милош размыто улыбнулся. Лучше бы я попросила кого-то другого пойти со мной. Кажется, все это его загрузило. Если бы Кэт только была в Берлине! Она бы меня поддержала. Наверняка полицейские привыкли к таким вещам, так что им было сложно понять мое состояние. Как и Милошу, который в этот момент наверняка думал о бедняге Ядвиге и ее куда более жутком сталкере.

– Хорошо. Когда двадцать пятого июня вас опрашивала полиция, вы сказали, что думаете, что окно разбил ваш сосед, но теперь вы изменили мнение?

– Нет, я думаю, что тогда это был он, и потом тоже, но в этот раз нет.

– Почему вы стали подозревать вашего соседа?

Я повернулась к Милошу.

– Как сказать, что я «почуяла неладное»? И что «он пялился на меня»?

Милош передал это Фачини и с этого момента комиссар стал задавать вопросы ему, а он переводил мои ответы с английского.

– Давайте все проясним. Третьего апреля кто-то бросает камень в окно дома на Губерштрассе. И когда она начинает встречаться с Рихардом Граузамом?

– Она говорит, что в начале апреля.

– И до каких пор это продолжается?

– Кажется, до начала мая.

– Затем двадцать четвертого июня кто-то вломился в ее квартиру на Губерштрассе, так?

– Так.

– Хорошо. Потом она переезжает на Паркхаусштрассе, дом 25, тридцатого июня?

– Да, где-то так.

– И кто-то разбил ей окно ранее утром, в этот раз на Паркхаусштрассе.

– Верно!

– И она полагает, что в последнем случае виновен Рихард Граузам. Не в первом и не во втором?

– В первый раз этого не мог сделать он, потому что они еще не были знакомы. Насчет второго она не уверена… это мог быть он, потому что уже знал ее адрес.

– И она думает, что таким образом он хотел ее напугать?

– Именно! – воскликнула я, стукнув ладонью по столу. – Genau!

Фачини внезапно разозлился, как будто я нанесла их собственности ущерб.

– Во дворе есть камера видеонаблюдения?

– Нет.

– Ей не кажется, что это немного странно? Сначала сосед кидает в нее камень, затем кто-то вламывается в ее квартиру, а теперь ее бывший разбивает ей окно, сегодня? Почему вдруг все мужчины в ее жизни решили разбить ей окна? Разве не логичнее было бы, если бы все три раза это сделал один человек?

– Милош, – сказала я. – Объясни ему, что я всем рассказала, что знаю, когда мне первый раз разбили окно. И Рихарду Граузаму тоже рассказала. Он знает, как тот случай на меня повлиял. Вполне логично, что он скопирует этот поступок, чтобы заполучить мое внимание!

Это правда. Я рассказала ту историю бесконечное число раз. Это была моя коммуникационная валюта. Я говорила Граузаму о разбитом окне. Он вяло поиграл в интерес, спросил, что случилось и знаю ли я недорогих ремонтников, а потом сменил тему на книгу, которую хотел написать, о «неолиберализме и неокапитализме в постиндустриальных утопиях». Такой душнила.

– Хорошо. Есть ли у вас доказательства того, что Рихард Граузам знает ваш новый адрес? Он приходил к вам на Паркхаусштрассе?

Милош пояснил, что Габриэль в принципе мог дать Граузаму мой адрес. Это привело к двадцати бессмысленным минутам расспросов о Габриэле, его родной стране, его фамилии. Фачини спросил, кем мы друг другу приходимся, сколько я жила у него и оформляла ли временную регистрацию на проживание в его квартире.

– Я буду честен, – сказал он, оторвавшись от записей и посмотрев поочередно в глаза каждому из нас. – У вашей девушки мало что есть предъявить своему бывшему. Он, судя по всему, немного странный, но никаких признаков серьезного преследования нет. Этого всего недостаточно для получения запрета на приближение. Но если она хочет, мы можем вызвать его в участок и задать пару вопросов, сказав, что он интересен нам в связи с разбитым окном. Но мы не можем обвинить его, если только он сам не признается. Хочет ли она последовать такому плану?

Милош посмотрел на меня.

– Ты хочешь, чтобы они его допросили?

Я ответила сразу Фачини.

– Граузам узнает, кто подозревает его, если вы его вызовете?

– Ну если мы начнем расследование, то да. Но я бы не сильно о нем волновался. Он не кажется жестоким. Но я наведу о нем справки. Прошу меня извинить. И если хотите воды, не стесняйтесь.

21

Лженяня

Милош дал мне евро на вендинговый автомат. Я нажала Е5, выбрав вишневую колу без сахара, а Милош в три захода напился из фонтанчика. Кола ударила прямо в мозг. Вкуснейшая, богатая аспартатом, обволакивающая зубы подсластителем. Меня накрыло волной энергии, как спортсмена после воодушевляющей речи тренера в перерыве между таймами. Я готова, комиссар! А вот Милош, наоборот, выглядел так, будто мертвеца увидел. Он стал бледным, я взяла его за руку, она оказалась липкой и холодной.

– Прости, что это тянется так долго.

– Ой, Дафна, Quatsch. Все нормально. Все хорошо. Ты как?

– В порядке.

– Почему ты не сказала, что вы с Граузамом встречались?

– Потому что мне противно даже вспоминать об этом, Милош.

Комиссар Фачини вернулся с еще одной банкой «Ред Булла». Открыл ее со щелчком, и комната наполнилась божественным ароматом растаявших конфет и ароматизаторов.

– Я кое-что разузнал о вашем бывшем парне. А он не так уж безобиден. У двух других женщин есть запрет на его приближение. А также прямо сейчас он находится под надзором полиции.

– За что?

– Я не вправе говорить, но если в вашем случае имело место сексуальное насилие или домогательство, фройляйн Фарбер, лучше об этом сказать.

Милош попытался взять меня за руку, но я притворилась, что не заметила. Это были тревожные новости, но я чувствовала себя оправданной.

– Нет, ничего такого.

– Так вчера он был под стражей? Тогда это не мог быть он, – сказал Милош.

– Подумайте, кто еще это мог быть, кто знает ваш адрес. Другой ваш мужчина? – Комиссар Фачини указал на Милоша. – Что насчет него? Он ваш парень?

– Да! – заявили мы в унисон и оба покраснели.

– Ладно, ладно. А вы не промах! – Он снова подмигнул. – Кто-то еще, кроме Граузама, есть?

– Нет, – ответила я.

– А как насчет того французского папаши-извращенца? – спросил Милош, повернувшись ко мне. – Он же вроде как тебя домогался?

– Домогался? – переспросил Фачини, наклоняясь. В уголках губ у него скопилось чуть-чуть слюны, а на щеках было чуть-чуть щетины. Кроме этого, кожа была идеальной.

– Муж ее работодательницы. Иногда он ведет себя непозволительно по отношению к ней.

– Ой, да там ерунда, – сказала я. – Правда!

– Это я должен определить, ерунда или нет. Кто этот человек? – возразил Фачини.

– Человек, с чьими детьми я сидела. Я больше у них не работаю, – ответила я.

– Как долго вы там проработали?

– Три или четыре месяца.

– Как его зовут? – спросил он, отпив еще «Ред Булла».

– Не знаю его фамилии. – Я начала импровизировать.

– Адрес?

– Забыла.

– Но ты ведь всегда ходила к ним! – воскликнул Милош.

Фачини состроил преувеличенно недоуменное выражение.

– То есть вы работали на эту семью несколько месяцев, но не знаете, где они живут? – спросил он ироничным тоном. Я не ответила, когда он повторил вопрос жестче. – Почему вы не хотите раскрывать адрес этого человека? Вы работаете на него незаконно? Он принуждает вас к чему-то незаконному?

В идеальном мире в этот самый момент я бы разразилась слезами или меня бы вырвало, чтобы отвлечь их от темы или хотя бы сжалиться надо мной. Но этого не случилось.

Я повернулась к Милошу, мне стало дурно.

– Я не работала няней на этого человека.

– Поясните? – сказал комиссар Фачини.

– Я солгала Милошу. Я не работала няней.

Ich habe Milosh angelogen. Я смотрела в стол перед собой, боясь посмотреть им в глаза и принять последствия только что сказанного.

– Вы ведь осознаете, что ложь полиции – это серьезный проступок? – сказал Фачини.

– Простите меня, пожалуйста.

– Вас могут привлечь к ответственности за трату времени и клевету.

– Правда, мне очень стыдно.

– Извинения не отменяют нарушения закона. Почему вы солгали об этом? Где вы на самом деле работали? – Фачини наклонился вперед с подозрительным взглядом. Наверное, он думал, что я стриптизерша или проститутка. Довольно неудачная.

– У меня нет работы.

– Как же вы тогда живете? Вам помогают с деньгами? На пособие по безработице?

– Нет, родители высылают мне деньги.

– Вы можете это доказать?

Я открыла банковское приложение и передала ему свой телефон. Он просмотрел мои счета, пролистал назад: аренда, плата за языковые курсы, чеки за продукты, возврат залога от Э.Г. с удержанием за грязные простыни и разбитую посуду. Свидетельства моей неинтересной жизни.

– Вы солгали о чем-то еще? Может, вы все еще встречаетесь с Граузамом?

– Нет!

– А вы хотите отозвать свои показания насчет поведения Граузама по отношению к вам?

– Нет.

– То есть вы просто солгали о работе?

– Да.

– Хорошо. – Он был в недоумении. – Послушайте, я хочу написать рапорт по событиям прошлой ночи. Но должен предупредить, что, если хоть что-то из этого неправда, вас привлекут к ответственности. Мы относимся к ложным обвинениям крайне серьезно. Они тратят наше время впустую и могут повлечь за собой заключение невиновных людей. Вы это понимаете?

– Понимаю.

– Прошу меня простить. Подумайте, хотите ли вы продолжить. – Комиссар Фачини встал из-за стола, скрипнув стулом по линолеуму. Только он вышел, как Милош схватил меня за запястье.

– Продолжить? – зашипел он. – Ни в коем случае, Дафна. Мы должны убраться отсюда как можно скорее!

– Хорошо. Пошли, – ответила я.

– Нам надо подождать, пока он вернется! Зачем ты лгала? Что с тобой не так?

– О, ну а ты у нас идеальный! – Лицо обдало жаром, в кровь хлынул адреналин. Было неправильно так на него злиться, это шло вразрез с моими инстинктами.

– Ну я же тебе не вру, Дафна.

– Отлично, ты святой, Милош. – Я встала, чтобы уйти, но тут вернулся комиссар Фачини.

– Так вы не подписываете рапорт? – спросил он, явно довольный собой.

– Пожалуй, оставим все как есть, – сказал Милош.

Фачини вытянул руку, чтобы указать на вход, а я, подумав, что он хочет пожать мне руку, схватила его за запястье. И зависла так, будто удерживая его. Он рассердился и выдернул руку. Покачал головой молча и с укором, как будто слова не способны выразить весь масштаб моей глупости. Мы с Милошем вышли из комнаты, прошли по коридору, мимо дежурки и вышли на площадь Люфтбрюке.

Я зашагала по Колумбиадамм, шумной улице между Темпельхофер-Фельд и парком Хазенхайде. И шла так быстро, что Милошу пришлось догонять меня на скейтборде. Он ехал рядом, глядя на меня, а я отворачивалась. Он, как всегда, молчал. Я не испытывала вину и ни о чем не жалела. Ментально я была гибкой и смогла превратить стыд за то, что меня поймали на лжи, в гнев на Милоша за то, что он это сделал. Как будто он вломился в туалет, когда я сижу на унитазе. Он катился рядом, колеса скейта гремели об асфальт. Я просто ждала, когда он спросит снова, почему я врала ему, чтобы включить свою Эстеллу на полную мощность. Представила, как скажу:

А что, Милош, мне оставалось делать? Конечно, я соврала, ведь ты такой чувствительный. Пришлось защитить твою нежную душу. Если бы ты хотел знать правду, ты бы ее узнал. А ты наивно всему верил. И ни разу ни с чем мне не помог. Мы проводили вместе всего несколько часов в неделю, ты не спрашивал, чем занят мой день, одиноко ли мне в новом городе, почему у меня дома совсем нет еды. Вот и не требуй «правды» сейчас, когда мы оба знаем, что ты с радостью принимал мою ложь, потому что так тебе было легче. Но вот мне нет!

– Дафна, Дафна, стой, ПОЖАЛУЙСТА! – он почти кричал.

– Зачем?

– С доской что-то не так.

– Что?

– Колесо. Надо поправить. Можем присесть на минуту?

Мы сели на бетонную лавку у мечети Шехитлик с красивым куполом в оттоманском стиле и двумя высокими минаретами. Я много раз бывала здесь, когда мы с Эваном и Олли наполняли бутылочки в фонтане у мечети во время наших пробежек по Темпельхофер-Фельд. Милош перевернул скейт и поставил на скамейку между нами. Достал из рюкзака черный инструмент. Он стал подкручивать гайку на одном колесе. Его молчание усмирило мой гнев, его сменило переживание о том, что он скажет дальше.

– Видишь, при поворотах он слишком прыгает, – сказал он, как будто мне было интересно, что он делает. – Мне нравится, когда ход более плавный, и я пытаюсь понять, смогу ли поправить это, отрегулировав тут сзади.

Милош закончил с задними колесами и принялся раскручивать передние. Он резко остановился и посмотрел на меня.

– Дафна, я не понимаю, почему ты столько лгала. Ты соврала обо всем. О работе, о папаше-извращенце, о парне, который тебя сталкерит. Я не понимаю.

У меня не было сил возразить ему. Я соврала по поводу стольких глупых мелочей, что он не поверит одной важной вещи – что Граузам меня действительно преследовал. Из слов комиссара Фачини следовало, что он опасен, но сейчас было бесполезно переубеждать Милоша. Если бы только я не привела его с собой. Я бы могла честно рассказать Фачини об отношениях с Граузамом и о своей работе с самого начала.

– Почему ты солгала, Дафна?

Я не могла дать хороший ответ. Эта ложь была как и тысяча других лживых ответов в разных ситуациях: нет, спасибо, я уже поела; да, мне очень весело, спасибо; нет, мне совсем не одиноко; да, я воплощаю все свои надежды, становясь свободной женщиной.

Я врала, потому что считала желание окружающих знать правду вторжением в личное, а их предположение, что я скажу им правду, – гипотетическим. Люди думают, что надо говорить правду, но я никогда не была до конца честной, потому что не хочу выглядеть депрессивной. Мне что, надо было ответить: «Нет, я не поела, потому что застряла в паттерне голодания и не могу из него вырваться, потому что голод заглушает постоянное чувство провала и отвращения к себе, которое пронизывает меня»? «Да, я настолько одинока, что спала с отвратительным мужиком, который ужасно ко мне относился и с тех пор портит мне жизнь. И нет, я думаю, что более юная я была бы в шоке от того, какой я стала».

Могу предвидеть терапевтические ответы на это: Дафна, нам всем нужно чаще говорить о наших негативных чувствах. Давать им выход. Но я не согласна. Мы только и делаем, что жалуемся. И я через это проходила. У меня были все эти скучные полуночные слезы с девчонками с работы о проблемах с телом и расстройствах пищевого поведения (РПП). Я с пониманием слушала нытье своих друзей-мужчин по поводу их ЭД (эректильной дисфункции). Я жаловалась на каждую мелочь, которая со мной приключалась, дорогим психологам, чьи счета оплачивали те самые монстры, на которых я жаловалась за 180 фунтов в час (мои отец и мать). Я бесконечно ныла о патриархате. Разглагольствовала о «пустоте в сути вещей» на страницах посредственных философских эссе, за которые получала пятерки, потому что мой профессор боялся, что у кого-то из студентов случится нервный срыв, если он поставит хоть кому-то четверку. Нам не надо множить негатив. Нам нужны радость, оптимизм и смелость. Если надо выдумать басенок, чтобы облегчить беседу, я совру ради этого.

Однако остается проблема лжи насчет Граузама, работы, папаши-извращенца. Эту ложь нельзя считать за средство «облегчить беседу». Это хорошие примеры второго типа моей лжи: категоричного манипулятивного типа. Я врала, что меня домогается работодатель, потому что хотела выглядеть жертвой. Я хотела пробудить в Милоше защитные инстинкты и чтобы он знал, что другие мужчины тоже меня хотят. Я врала, что работаю, потому что не хотела, чтобы Милош узнал, что я могу позволить себе не работать. Я хотела, чтобы он думал, что я сама добилась всех своих достижений. А на самом деле я была ребенком, которому не приходилось работать по выходным, у меня были репетиторы по каждому предмету и личный преподаватель для подготовки к поступлению в вуз. То есть в жизни я стартовала на десять шагов впереди всех остальных и вполне естественно ощущала себя «не вправе», мошенницей и делала вид, что все мы начали с одной точки.

Если первый тип моей лжи был «блеском позитива», второй был «манипулятивным», то третий тип лжи был необъяснимым и без внятной причины. Например, я сказала Милошу, что мне двадцать четыре, а не двадцать шесть. Что у меня есть ролики, американский паспорт и что я не верю в Бога. Эта ложь бессмысленна и усложняет мою жизнь, не помогая мне круче выглядеть или достичь своих целей. Эта ложь – аппендикс или зубы мудрости, но в мире лжи: болезненно и совершенно бесполезно.

Четвертую и последнюю категорию лжи можно назвать «защитой от зависимости». Эта ложь была открыто направлена на мою «проблему с едой». Я понимала, что такое поведение может довести меня до психиатрического диагноза, но не хотела лишаться преимуществ, которые мне обеспечивали эти привычки. Мои странные ежедневные ритуалы из бега и сухой пищи помогали выносить все остальное. Подумайте об этом так: вы знаете, что в конечном итоге ваше поведение убьет вас, но муки отказа от этого поведения столь велики, что кажется, вы можете умереть. В таком ключе я не отличалась от других людей с зависимостью, а ведь для них невозможно говорить правду о своих привычках. Это как вежливо попросить Голлума отдать Кольцо. Он сделает что угодно, лишь бы сохранить свою прелесть. И я не собиралась отдавать свою.

И все же я порицала Милоша и своих друзей за то, что позволили мне столько врать и пустить им в глаза вагон пыли. Я ошибочно полагала, что, если меня кто-то ценит, они будут заботиться обо мне больше меня самой. Втайне я чувствовала превосходство и ненавидела их за то, насколько легко они сами велись на ложь. Бедный Милош. Наверное, он никогда не врал. Его слова, мысли и действия бьются в унисон, под ритм его души. А моя душевная организация напоминала экспериментальный джаз, и мысли носились в своем собственном диком темпе.

– У тебя еще остались бумажные платочки, которые я дал? – спросил Милош.

Он плакал. Я хотела приобнять его рукой, но он сидел на другом конце скамейки так далеко, как только можно. Я передала платочки, он развернул один и промокнул глаза, затем вытер им черные следы на обратной стороне скейта. Я знала, что теряю его. Он уже понемногу настраивался против меня. Я заплакала.

– Милош, прости, прости меня. Я не знаю. – Было сложно произносить слова из-за всхлипов. – Со мной что-то не так. Понятия не имею, почему я соврала. Я не хотела тебя ранить. Просто я плохой человек. Я всегда вру, потому что мне стыдно за то, кто я такая.

Он тут же смягчился и подошел ко мне.

– Нет, тебе просто нехорошо, Дафна. Я думаю, у тебя психологические проблемы. Это не твоя вина. Ты не плохой человек, Дафна.

– Нет, плохой. Плохой, Милош. Мне просто нужно быть честной. Что со мной не так? Что со мной не так?

Милош взял мои холодные руки, задрал рубашку и положил их себе на живот, чтобы согреть. Касаться его было невыносимо, потому что я знала, что никогда больше не прикоснусь к нему.

– Послушай, Дафна. Ты ни в чем не виновата. Но я думаю, ты очень больна и тебе нужна помощь. Я думаю, ты солгала вообще обо всем. И мне кажется, что… – Он затих.

– Что? Что кажется? – спросила я. В животе снова начало пульсировать. Внезапно показалось, что ему очень неловко и почти стыдно, но он продолжил:

– Мне кажется, это ты разбила себе ночью окно.

– Милош, я вижу, почему тебе так кажется, но, честно, это не я. Я не…

– Лейла сказала, что видела высокую блондинку. Дафна, я пошутил, что это твой двойник, но теперь подозреваю, что это могла быть ты.

– Милош, я признаю, что врала тебе, но я не сумасшедшая. Я бы не стала наносить ущерб квартире Касс, просто чтобы привлечь внимание!

– Дафна, это могло быть бессознательно. Подумай. В предыдущей квартире после взлома никто даже ничего не украл. А сосед сверху, которого мы встретили в Темпельхофер-Фельд, сказал, что слышал, как кто-то бьет посуду днем, пока ты еще была дома.

– Он просто слышал какой-то шум, необязательно из моей квартиры. Он мог идти из пункта приема стеклотары!

– Подумай, Дафна. Это нелогично. Зачем кому-то вламываться в твою квартиру, но ничего не красть? Как преступник мог узнать твой адрес? Как Лейла могла увидеть во дворе кого-то похожего на тебя прямо перед тем, как тебе вновь разбили окно?

– Но в Берлине полно похожих на меня людей. Это мог быть кто угодно, было темно, и она вообще не была уверена, что это я.

– Так ты думаешь, что это просто совпадение, Дафна? Подумай. Подумай!

– Милош, я не знаю! Я не знаю и именно это хочу понять. Но ты пугаешь меня. Ты правда меня сейчас пугаешь.

Я обхватила руками лицо. Что-то внутри меня разрывалось. С каждым ударом сердца в кровь выбрасывалась порция яда. В висках пульсировало. В его словах был смысл. Это было возможно. Я могла представить, как бью посуду Э. Г. Вообразить, как кидаю камень в окно Касс. И это выглядело в голове воспоминанием, не как фантазия. Мне не хватало храбрости на справедливое возмездие или простую месть. Но вот с саморазрушением было куда легче. Я плакала, всхлипывала, плечи дрожали.

Милош держал меня в объятиях, от его тела исходило тепло. Я хотела удержать его таким – живым и близким человеком, а не воспоминанием.

– Дафна, ты думаешь, это может быть правдой?

– Не знаю, Милош. Я не знаю. Но я люблю тебя, ты понимаешь?

– Я не знаю, Дафна, я не могу…

– О, я понимаю это. Я уже знаю, что ты расстаешься со мной. Просто хочу, чтобы ты знал. Я люблю тебя.

– Ты удивительная, Дафна, правда, просто я не могу жить так, будто ничего…