– Как же вы тогда живете? Вам помогают с деньгами? На пособие по безработице?
– Нет, родители высылают мне деньги.
– Вы можете это доказать?
Я открыла банковское приложение и передала ему свой телефон. Он просмотрел мои счета, пролистал назад: аренда, плата за языковые курсы, чеки за продукты, возврат залога от Э.Г. с удержанием за грязные простыни и разбитую посуду. Свидетельства моей неинтересной жизни.
– Вы солгали о чем-то еще? Может, вы все еще встречаетесь с Граузамом?
– Нет!
– А вы хотите отозвать свои показания насчет поведения Граузама по отношению к вам?
– Нет.
– То есть вы просто солгали о работе?
– Да.
– Хорошо. – Он был в недоумении. – Послушайте, я хочу написать рапорт по событиям прошлой ночи. Но должен предупредить, что, если хоть что-то из этого неправда, вас привлекут к ответственности. Мы относимся к ложным обвинениям крайне серьезно. Они тратят наше время впустую и могут повлечь за собой заключение невиновных людей. Вы это понимаете?
– Понимаю.
– Прошу меня простить. Подумайте, хотите ли вы продолжить. – Комиссар Фачини встал из-за стола, скрипнув стулом по линолеуму. Только он вышел, как Милош схватил меня за запястье.
– Продолжить? – зашипел он. – Ни в коем случае, Дафна. Мы должны убраться отсюда как можно скорее!
– Хорошо. Пошли, – ответила я.
– Нам надо подождать, пока он вернется! Зачем ты лгала? Что с тобой не так?
– О, ну а ты у нас идеальный! – Лицо обдало жаром, в кровь хлынул адреналин. Было неправильно так на него злиться, это шло вразрез с моими инстинктами.
– Ну я же тебе не вру, Дафна.
– Отлично, ты святой, Милош. – Я встала, чтобы уйти, но тут вернулся комиссар Фачини.
– Так вы не подписываете рапорт? – спросил он, явно довольный собой.
– Пожалуй, оставим все как есть, – сказал Милош.
Фачини вытянул руку, чтобы указать на вход, а я, подумав, что он хочет пожать мне руку, схватила его за запястье. И зависла так, будто удерживая его. Он рассердился и выдернул руку. Покачал головой молча и с укором, как будто слова не способны выразить весь масштаб моей глупости. Мы с Милошем вышли из комнаты, прошли по коридору, мимо дежурки и вышли на площадь Люфтбрюке.
Я зашагала по Колумбиадамм, шумной улице между Темпельхофер-Фельд и парком Хазенхайде. И шла так быстро, что Милошу пришлось догонять меня на скейтборде. Он ехал рядом, глядя на меня, а я отворачивалась. Он, как всегда, молчал. Я не испытывала вину и ни о чем не жалела. Ментально я была гибкой и смогла превратить стыд за то, что меня поймали на лжи, в гнев на Милоша за то, что он это сделал. Как будто он вломился в туалет, когда я сижу на унитазе. Он катился рядом, колеса скейта гремели об асфальт. Я просто ждала, когда он спросит снова, почему я врала ему, чтобы включить свою Эстеллу на полную мощность. Представила, как скажу:
А что, Милош, мне оставалось делать? Конечно, я соврала, ведь ты такой чувствительный. Пришлось защитить твою нежную душу. Если бы ты хотел знать правду, ты бы ее узнал. А ты наивно всему верил. И ни разу ни с чем мне не помог. Мы проводили вместе всего несколько часов в неделю, ты не спрашивал, чем занят мой день, одиноко ли мне в новом городе, почему у меня дома совсем нет еды. Вот и не требуй «правды» сейчас, когда мы оба знаем, что ты с радостью принимал мою ложь, потому что так тебе было легче. Но вот мне нет!
– Дафна, Дафна, стой, ПОЖАЛУЙСТА! – он почти кричал.
– Зачем?
– С доской что-то не так.
– Что?
– Колесо. Надо поправить. Можем присесть на минуту?
Мы сели на бетонную лавку у мечети Шехитлик с красивым куполом в оттоманском стиле и двумя высокими минаретами. Я много раз бывала здесь, когда мы с Эваном и Олли наполняли бутылочки в фонтане у мечети во время наших пробежек по Темпельхофер-Фельд. Милош перевернул скейт и поставил на скамейку между нами. Достал из рюкзака черный инструмент. Он стал подкручивать гайку на одном колесе. Его молчание усмирило мой гнев, его сменило переживание о том, что он скажет дальше.
– Видишь, при поворотах он слишком прыгает, – сказал он, как будто мне было интересно, что он делает. – Мне нравится, когда ход более плавный, и я пытаюсь понять, смогу ли поправить это, отрегулировав тут сзади.
Милош закончил с задними колесами и принялся раскручивать передние. Он резко остановился и посмотрел на меня.
– Дафна, я не понимаю, почему ты столько лгала. Ты соврала обо всем. О работе, о папаше-извращенце, о парне, который тебя сталкерит. Я не понимаю.
У меня не было сил возразить ему. Я соврала по поводу стольких глупых мелочей, что он не поверит одной важной вещи – что Граузам меня действительно преследовал. Из слов комиссара Фачини следовало, что он опасен, но сейчас было бесполезно переубеждать Милоша. Если бы только я не привела его с собой. Я бы могла честно рассказать Фачини об отношениях с Граузамом и о своей работе с самого начала.
– Почему ты солгала, Дафна?
Я не могла дать хороший ответ. Эта ложь была как и тысяча других лживых ответов в разных ситуациях: нет, спасибо, я уже поела; да, мне очень весело, спасибо; нет, мне совсем не одиноко; да, я воплощаю все свои надежды, становясь свободной женщиной.
Я врала, потому что считала желание окружающих знать правду вторжением в личное, а их предположение, что я скажу им правду, – гипотетическим. Люди думают, что надо говорить правду, но я никогда не была до конца честной, потому что не хочу выглядеть депрессивной. Мне что, надо было ответить: «Нет, я не поела, потому что застряла в паттерне голодания и не могу из него вырваться, потому что голод заглушает постоянное чувство провала и отвращения к себе, которое пронизывает меня»? «Да, я настолько одинока, что спала с отвратительным мужиком, который ужасно ко мне относился и с тех пор портит мне жизнь. И нет, я думаю, что более юная я была бы в шоке от того, какой я стала».
Могу предвидеть терапевтические ответы на это: Дафна, нам всем нужно чаще говорить о наших негативных чувствах. Давать им выход. Но я не согласна. Мы только и делаем, что жалуемся. И я через это проходила. У меня были все эти скучные полуночные слезы с девчонками с работы о проблемах с телом и расстройствах пищевого поведения (РПП). Я с пониманием слушала нытье своих друзей-мужчин по поводу их ЭД (эректильной дисфункции). Я жаловалась на каждую мелочь, которая со мной приключалась, дорогим психологам, чьи счета оплачивали те самые монстры, на которых я жаловалась за 180 фунтов в час (мои отец и мать). Я бесконечно ныла о патриархате. Разглагольствовала о «пустоте в сути вещей» на страницах посредственных философских эссе, за которые получала пятерки, потому что мой профессор боялся, что у кого-то из студентов случится нервный срыв, если он поставит хоть кому-то четверку. Нам не надо множить негатив. Нам нужны радость, оптимизм и смелость. Если надо выдумать басенок, чтобы облегчить беседу, я совру ради этого.
Однако остается проблема лжи насчет Граузама, работы, папаши-извращенца. Эту ложь нельзя считать за средство «облегчить беседу». Это хорошие примеры второго типа моей лжи: категоричного манипулятивного типа. Я врала, что меня домогается работодатель, потому что хотела выглядеть жертвой. Я хотела пробудить в Милоше защитные инстинкты и чтобы он знал, что другие мужчины тоже меня хотят. Я врала, что работаю, потому что не хотела, чтобы Милош узнал, что я могу позволить себе не работать. Я хотела, чтобы он думал, что я сама добилась всех своих достижений. А на самом деле я была ребенком, которому не приходилось работать по выходным, у меня были репетиторы по каждому предмету и личный преподаватель для подготовки к поступлению в вуз. То есть в жизни я стартовала на десять шагов впереди всех остальных и вполне естественно ощущала себя «не вправе», мошенницей и делала вид, что все мы начали с одной точки.
Если первый тип моей лжи был «блеском позитива», второй был «манипулятивным», то третий тип лжи был необъяснимым и без внятной причины. Например, я сказала Милошу, что мне двадцать четыре, а не двадцать шесть. Что у меня есть ролики, американский паспорт и что я не верю в Бога. Эта ложь бессмысленна и усложняет мою жизнь, не помогая мне круче выглядеть или достичь своих целей. Эта ложь – аппендикс или зубы мудрости, но в мире лжи: болезненно и совершенно бесполезно.
Четвертую и последнюю категорию лжи можно назвать «защитой от зависимости». Эта ложь была открыто направлена на мою «проблему с едой». Я понимала, что такое поведение может довести меня до психиатрического диагноза, но не хотела лишаться преимуществ, которые мне обеспечивали эти привычки. Мои странные ежедневные ритуалы из бега и сухой пищи помогали выносить все остальное. Подумайте об этом так: вы знаете, что в конечном итоге ваше поведение убьет вас, но муки отказа от этого поведения столь велики, что кажется, вы можете умереть. В таком ключе я не отличалась от других людей с зависимостью, а ведь для них невозможно говорить правду о своих привычках. Это как вежливо попросить Голлума отдать Кольцо. Он сделает что угодно, лишь бы сохранить свою прелесть. И я не собиралась отдавать свою.
И все же я порицала Милоша и своих друзей за то, что позволили мне столько врать и пустить им в глаза вагон пыли. Я ошибочно полагала, что, если меня кто-то ценит, они будут заботиться обо мне больше меня самой. Втайне я чувствовала превосходство и ненавидела их за то, насколько легко они сами велись на ложь. Бедный Милош. Наверное, он никогда не врал. Его слова, мысли и действия бьются в унисон, под ритм его души. А моя душевная организация напоминала экспериментальный джаз, и мысли носились в своем собственном диком темпе.
– У тебя еще остались бумажные платочки, которые я дал? – спросил Милош.
Он плакал. Я хотела приобнять его рукой, но он сидел на другом конце скамейки так далеко, как только можно. Я передала платочки, он развернул один и промокнул глаза, затем вытер им черные следы на обратной стороне скейта. Я знала, что теряю его. Он уже понемногу настраивался против меня. Я заплакала.
– Милош, прости, прости меня. Я не знаю. – Было сложно произносить слова из-за всхлипов. – Со мной что-то не так. Понятия не имею, почему я соврала. Я не хотела тебя ранить. Просто я плохой человек. Я всегда вру, потому что мне стыдно за то, кто я такая.
Он тут же смягчился и подошел ко мне.
– Нет, тебе просто нехорошо, Дафна. Я думаю, у тебя психологические проблемы. Это не твоя вина. Ты не плохой человек, Дафна.
– Нет, плохой. Плохой, Милош. Мне просто нужно быть честной. Что со мной не так? Что со мной не так?
Милош взял мои холодные руки, задрал рубашку и положил их себе на живот, чтобы согреть. Касаться его было невыносимо, потому что я знала, что никогда больше не прикоснусь к нему.
– Послушай, Дафна. Ты ни в чем не виновата. Но я думаю, ты очень больна и тебе нужна помощь. Я думаю, ты солгала вообще обо всем. И мне кажется, что… – Он затих.
– Что? Что кажется? – спросила я. В животе снова начало пульсировать. Внезапно показалось, что ему очень неловко и почти стыдно, но он продолжил:
– Мне кажется, это ты разбила себе ночью окно.
– Милош, я вижу, почему тебе так кажется, но, честно, это не я. Я не…
– Лейла сказала, что видела высокую блондинку. Дафна, я пошутил, что это твой двойник, но теперь подозреваю, что это могла быть ты.
– Милош, я признаю, что врала тебе, но я не сумасшедшая. Я бы не стала наносить ущерб квартире Касс, просто чтобы привлечь внимание!
– Дафна, это могло быть бессознательно. Подумай. В предыдущей квартире после взлома никто даже ничего не украл. А сосед сверху, которого мы встретили в Темпельхофер-Фельд, сказал, что слышал, как кто-то бьет посуду днем, пока ты еще была дома.
– Он просто слышал какой-то шум, необязательно из моей квартиры. Он мог идти из пункта приема стеклотары!
– Подумай, Дафна. Это нелогично. Зачем кому-то вламываться в твою квартиру, но ничего не красть? Как преступник мог узнать твой адрес? Как Лейла могла увидеть во дворе кого-то похожего на тебя прямо перед тем, как тебе вновь разбили окно?
– Но в Берлине полно похожих на меня людей. Это мог быть кто угодно, было темно, и она вообще не была уверена, что это я.
– Так ты думаешь, что это просто совпадение, Дафна? Подумай. Подумай!
– Милош, я не знаю! Я не знаю и именно это хочу понять. Но ты пугаешь меня. Ты правда меня сейчас пугаешь.
Я обхватила руками лицо. Что-то внутри меня разрывалось. С каждым ударом сердца в кровь выбрасывалась порция яда. В висках пульсировало. В его словах был смысл. Это было возможно. Я могла представить, как бью посуду Э. Г. Вообразить, как кидаю камень в окно Касс. И это выглядело в голове воспоминанием, не как фантазия. Мне не хватало храбрости на справедливое возмездие или простую месть. Но вот с саморазрушением было куда легче. Я плакала, всхлипывала, плечи дрожали.
Милош держал меня в объятиях, от его тела исходило тепло. Я хотела удержать его таким – живым и близким человеком, а не воспоминанием.
– Дафна, ты думаешь, это может быть правдой?
– Не знаю, Милош. Я не знаю. Но я люблю тебя, ты понимаешь?
– Я не знаю, Дафна, я не могу…
– О, я понимаю это. Я уже знаю, что ты расстаешься со мной. Просто хочу, чтобы ты знал. Я люблю тебя.
– Ты удивительная, Дафна, правда, просто я не могу жить так, будто ничего…
– Пожалуйста, Милош. Не говори ничего, просто давай посидим так еще минуту.
Он сжал меня сильнее. Я прильнула к нему, положив голову на плечо. Я взяла его запястье. Я знала, что этот миг пройдет, что он уже уходил. Я постаралась сконцентрироваться на деталях: текстуре его джинсовки, биении сердца. На его запахе, тепле его ладоней. Чтобы запечатлеть момент. Он сжал меня сильнее и отпустил.
– Дафна, я хочу есть, и я очень устал. Мне нужно домой.
Я закрыла лицо руками. Не могла перестать плакать.
– Хорошо, я понимаю. Спасибо тебе за все.
– Куда ты теперь пойдешь? Вернешься к Лейле? Хочешь, я провожу тебя?
– Я справлюсь сама, Милош. Я справлюсь.
– Ты правда особенная, Дафна. Пожалуйста, береги себя.
Он ушел. Я вытерла слезы рукавами и смотрела ему вслед, пока он не повернул и не исчез из виду. Милош ушел из моей жизни так же плавно, как и вошел в нее. Он всегда просто хотел мне счастья. Какое золотое сердце! Я не хотела обладать им – достаточно было знать, что он просто есть.
22
Везунчик
У меня не было сил слушать расспросы Лейлы о том, что случилось, и я завернула в парк Хазенхайде. Я прошла по круговому маршруту, по которому бегала, только переехав к Э. Г. Казалось, будто я иду назад во времени, возвращаю все цветение, которым восхищалась весной. Розовый сад сжался в массу шипастых стеблей. Листья сморщились и пропали. Голые ветки деревьев переплетались, опираясь друг на друга. Хотелось бы мне повернуть время вспять и начать жизнь в Берлине заново. Что, если бы все пошло иначе? Что, если бы я въехала в квартиру Касс, а не Э.Г. и познакомилась с Лейлой в первый же день? Что, если бы я устроилась в «Две луны»? Что, если бы я познакомилась с кем-то в «Тиндере», а не в «Мэтчтайм»? Внезапно меня охватили эти бесконечные возможности, мириады жизней, которые я могла бы прожить. А что я почерпнула из той жизни, которой жила здесь? Что узнала в Берлине, кроме немецкого и важности мыть овощи перед едой? Как мало я использовала возможностей города, как мало достигла. Я не была в клубе, не ходила на барбекю, не была в боулинге и не купалась на озере. Я сидела в тлетворном вакууме своей банки. Единственное пятнышко цвета в парке оказалось гамбийцами, которые в своих огромных желтых, красных и зеленых дутых куртках смотрелись как тропические птицы. Один из них заметил меня и стал изображать бегуна.
– Не бегать сегодня?
Я улыбнулась и прошла мимо. Один из них поехал за мной на велосипеде. На нем была красная куртка и голубая шапка-бини, модно подвернутая прямо над ушами. Я поняла, что это тот же самый гамбиец, с которым я сидела после столкновения с Граузамом.
– Где ваш парень, бегающая девушка?
– Я ему больше не нужна.
Он ехал рядом, медленно крутя педали, чтобы быть вровень со мной, прямо как Милош на скейтборде несколько минут назад. Логично, что все развалилось именно тогда, когда я влюбилась в него. Когда стала от него зависеть. Я растеряла то немногое, что позволяло мне контролировать себя.
– Глупый человек! Вы очень хорошая девушка!
– Спасибо.
– Как вас зовут?
– Дафна.
Я не знала, как вежливо от него избавиться. Он выехал за мной из парка.
– А как меня зовут, вы не спросите?
– Простите, как вас зовут?
– Везунчик!
Он проследовал за мной через дорогу и вдоль Паркхаусштрассе, молчаливый компаньон. У двери я обернулась.
– Я пришла, Везунчик.
Он развернул велосипед и улыбнулся.
– Пока-пока, бегающая девушка! Tschüss!
Я подождала, пока он не уехал, и вошла во двор. Я посмотрела на квартиру Касс. Окна отливали черным, как треснувший на замерзшем озере лед. Дыра от кирпича зияла как рана. Это была я. Это сделала я. Помню кирпич в руке, тяжелый, но компактный блок бетона. Прямо в центр. В яблочко.
Я долго не могла открыть дверь Лейлы, потому что ее ключи были такими же, как у Касс, и ни одна не повесила для отличия брелок. Было примерно шесть вечера. Лейлы не было. Я думала, что она меня избегает. Может быть, она, как Милош, подозревала, что я сделала это. Или видела меня во дворе и знала правду с самого начала, но решила не возражать мне. Я взяла у нее немного апельсинового сока. Открыла пачку ярко-желтого маргарина и намазала на остатки хлеба. Взяла две большие ложки майонеза и несколько маленьких «Нутеллы». Тут я услышала замок и звук открывающейся двери, Лейла вошла, когда я все еще виновато копалась в ее холодильнике. Я притворилась, что ищу молоко.
– Я заварю чай. Будешь?
– Да, пожалуйста. Можешь засунуть хлеб в тостер? – Она села и упала головой на стол. – Я та-а-а-ак устала!
– Это потому что я так рано разбудила тебя. Прости, пожалуйста.
– Ты ни в чем не виновата! Как все прошло в участке? Они выяснили, кто это сделал?
– О, все прошло нормально, – сказала я легко. – Все прошло нормально. Они расследуют, наверное. Эм, но я хочу вернуться ненадолго к родителям. Мне просто нужен перерыв. Ничего, если я поживу у тебя до отъезда?
– Да, конечно. Когда уезжаешь?
– Как можно скорее. Думаю, надо прибраться у Касс, конечно же. А я даже не сказала ей, что произошло.
– Ох, Дафна, я уже рассказала. Один из соседей написал по поводу окна. Она сказала, что пыталась дозвониться, но ты не берешь трубку, так что она позвонила мне, и я все объяснила. Прости, надо было позволить тебе все рассказать самой, но я не знала, когда ты вернешься, а она волновалась.
– Все в порядке, а что она ответила? Она злится?
Она только что откусила от тоста и выставила руку, показывая, что ей надо прожевать.
– Нет, – ответила она после долгой паузы. – Вовсе нет, Дафна. Вообще-то она сказала передать тебе, чтобы ты не волновалась. Она подумала, что ты захочешь уехать. На следующей неделе придут ремонтники. Ты можешь просто собрать все свои вещи. Все остальное на мне.
Она пошла со мной в квартиру Касс, чтобы помочь собраться. Урона было больше, чем я запомнила. Четыре горшка с растениями были разбиты, на деревянный пол и ковер протекла грязная вода. От земли по комнате распространился сладковато-прелый запах, а сама она почему-то рассыпалась даже на кровать. Будда валялся, распростершись в молитве, и равнодушно улыбался творящемуся вокруг хаосу. На полу в произвольном порядке валялись кучки сверкающих стеклянных осколков. Я огляделась в поисках кирпича, но не увидела его. В квартире было совершенно тихо, но в этой тишине было что-то живое и устрашающее. Бедняга Касс, ей придется призвать все самые мощные медитативные силы, чтобы перенаправить эту плохую энергию.
Лейла поиграла с балдахином на потолке, перекатывая ткань волнами, и помогла мне заклеить окно скотчем. Я поставила Будду и горшки на место, а затем быстро побросала свои вещи и книги в большую синюю икеевскую сумку. Я попыталась прибраться в шкафах Касс. Я носила многое из ее одежды и не могла вспомнить, как все лежало, когда я только въехала. Лейла остановила меня, увидев, как я достаю пылесос.
– Нет, Дафна, мы не станем делать это сегодня!
– Ты можешь не помогать, я все сделаю.
– Нет!
– Почему?!
– Потому что мы обе очень устали, я хочу отдохнуть.
– Но я собираюсь купить билет на завтра или послезавтра. У меня может не быть времени.
– Тогда я все приберу позже!
– Я не могу оставить все на тебя.
– Можешь. Теперь ты моя гостья. И я настаиваю. Будет очень невежливо меня не слушаться.
Я открыла холодильник, но, кроме банок и соков Касс, там ничего не было, он был на удивление совсем не тронут. Я посмотрела под кроватью, за изголовьем. Никаких Habseligkeiten тут больше не осталось.
23
Подарок
Я лежала на диване Лейлы, вещи лежали на полу, вывалившись из синей сумки. Я оформила бронь на рейс «Изиджет» следующим вечером. Порадовала себя дополнительным местом для ног и посадкой вне очереди. Я очень устала, но боялась уснуть, чтобы не повредить что-то в квартире Лейлы. Лежала и гуглила свои симптомы. Возможными представились несколько диагнозов: диссоциативное расстройство, диссоциативная фуга, психогенная фуга. Обычно не диагностируется с синдромом взрывающейся головы. В состоянии фуги человек не помнит, кто он и что делает. Часто причиной является травма или нерешенный внутренний конфликт. Больной может пуститься в авантюру или очнуться во время совершения какого-то необъяснимого поступка.
Но я не могла объяснить эти провалы в памяти. Пыталась выстроить все логически. Я лежала на диване без сна и пыталась вспомнить все. Как будто всю мою жизнь в Берлине разложили передо мной на плоскости, разделив на мгновения, такая странная выкладка предметов и людей. Вот квартира танцовщика. А вот мы с Каллумом едим мороженое. А вот первая пробежка с Олли и Эваном по Груневальду. Вот Граузам, настоящий и бескомпромиссный. А вот глаголы с отделяемыми приставками. И Кэт играет с молнией моего худи, и Милош выкладывает ньокки на тарелку. Я могла рассмотреть каждый миг в отдельности из неисчислимого множества мгновений и быть настолько же безучастной при этом, как биолог, учащий препарировать. «Это самка Daphnia magna. Слева кишечник. Темные части – это частично переваренная пища. Справа пищевод, частично суженный. Белая точка под ним – это неоплодотворенная яйцеклетка. Сердце бьется так быстро, что едва сокращается». Прекрасно освещенная, четкая и хорошо разложенная. И все же те мгновения безумия или фуги – как угодно, эти мгновения прятались от меня.
В десять утра я встала с дивана и заварила кофе, который мы с Лейлой пили на балконе. Она тоже не спала. Мы стояли, дрожа и моргая на свет, от дыхания и чашек шел пар. Был ясный холодный октябрьский день. Я поинтересовалась у Лейлы ее планами на грядущую неделю. Мы не обсуждали, чем я займусь в Лондоне, сузив разговор до города, который знали обе. Я уже чувствовала, как между мной и всеми жителями Берлина растет стена. Я больше не была одной из них, не была «берлинкой». Лейла зажгла сигарету. Дым струился. Я перегнулась через перила. С балкона двор был глубоким и мрачным. Было очень тихое воскресное утро.
Через несколько часов я закинула икеевскую сумку на плечо и обняла Лейлу на прощание. Сильных эмоций не было. Мы знали друг друга недостаточно, хотя она понравилась мне, и я бы скучала по той подруге, которой она могла стать, если бы я осталась. Она попросила написать ей, когда прилечу, и связаться, когда вернусь обратно. «Конечно, напишу».
Я дошла до станции Германштрассе. По воскресеньям движение поездов было нерегулярным, и следующий поезд в направлении аэропорта прибывал только через шестнадцать минут. Вопреки моим ожиданиям платформа не была пустой. В киоске продавали кофе и шриппе, безмолвные толпы людей – многие, видимо, после долгой клубной ночи – ждали, отойдя от края платформы. До зуда хотелось написать Милошу. Я все открывала и закрывала мессенджер. Я хотела сказать: «Уже по тебе скучаю, мне очень-очень жаль».
Поезд наконец-то пришел, я вошла вместе с остальными пассажирами, которые возвращались в свои постели. Села, начала рыться в сумке. В минуту паники я была уверена, что забыла паспорт у Лейлы, но нашла его в заднем кармане. Тут до меня дотронулся попрошайка в инвалидной коляске. Он неправильно понял мой жест и, оживившись в лице, протянул руку за мелочью, что-то бормоча, как будто читал заклинание или молился. Ногти его были грязными полукругами, с лысой головы свисали редкие пряди длинных волос.
Я неожиданно для себя протянула ему телефон.
– Вот. Мне он больше не нужен, – сказала я.
– Danke schön, – сказал он, слегка кивая головой. – Спасибо, спасибо вам.
Он сунул его в нагрудный карман, на секунду сквозь тонкую ткань показался загоревшийся дисплей, показались очертания моего фото Темпельхофер-Фельд, затем экран погас, и нищий укатился.
* * *
Садясь в самолет, я внезапно и с ужасом осознала, что забыла забрать велосипед Касс. Я оставила его у отца с дочкой из шпэти перед тем, как меня забрала «Скорая». Теперь я не смогу написать ей или попросить Лейлу его забрать. Я сидела у окна, место 4А. Когда включились двигатели и самолет с мощью взлетел, по мне прошлась волна адреналина. Я схватилась за подлокотник. В голове возник образ первого разбитого окна в квартире Э. Г. Помню, с каким оптимизмом я туда въехала и с какими надеждами. А затем ужас той ночи и бредовое предположение насчет синдрома взрывающейся головы. Но я не выдумываю, я знаю, что первый камень кинула не я. Я знаю, что это сделал сосед снизу, потому что ненавидел меня по каким-то причинам. Я уверена в этом точно так же, как и в том, что Рихард Граузам опасен. Комиссар Фачини это подтвердил. Я правильно его боялась.
А потом я разгромила квартиру Э.Г. и кинула кирпич в окно Касс. Перестала есть и бегала до потери крови и сознания. Жестокость и злость не нашли выхода снаружи, поэтому кипели внутри. Я ходила во сне с токсичными кошмарами собственного производства. Но хотя бы в конце я была протагонистом. Я кинула последний камень.
На соседнем кресле сидел англичанин с мелкими залитыми кровью глазами, который явно решил побороться за право мужчин сидя раздвигать ноги. Когда мы набрали высоту, я пустила в ход противодействие – раскинула ноги и положила руку на подлокотник. Я выпила банку колы без сахара, попыталась дочитать «Волшебную гору», но слишком устала, чтобы сосредоточиться.
С высоты город напоминал кузницу. Миллионы огней были как угасающие искры от молота и наковальни. Я представила, какие люди живут за этими огнями. Стало не по себе от того, какой спектр жизненного опыта мне недоступен. Я никогда не узнаю, каково иметь мужское тело, быть мусульманкой, стать матерью еще до двадцати. Я никогда не стану египтологом, альпинистом или балериной, но мне бы хотелось узнать способ, как можно прожить все эти жизни, словно примерить разную одежду и выбрать наряд себе по душе. Я переживала, что не понимаю, как использовать все замечательные возможности, которые уже у меня есть. Кто-то другой на моем месте прекрасно подчеркнул бы выдающийся нос, обернул в свою пользу желание угождать людям, знал бы, как общаться с моей замечательной семьей, куда направить отличное образование и мою эмпатичную натуру. А я все это тратила впустую. Все это было так сложно и запутанно, проблески мыслей таяли в общей массе света… потому что, пусть я и завидовала другим, мне было жаль их, ведь они никогда не узнают, каково это – быть мной.
Благодарности
С любовью дорогим друзьям и первым читателям этой книги: Ноа Амсон, Ниру Ферберу, Рене Флэнаган, Сесили Убер, Дине Кадум, Зои Райх-Авилес, Аллегре Реинальде, Магде Ротко, Дане Саги, Каролине Сидни, Салли Тулаимат, Полю Доману, Бену Уэсту.
Я благодарна тем, кто приютил меня в Берлине: Эду Лемонду, Майклу Шамаи, Моне Фогель, Марио Фёлькеру, дому Фербер-Кедан, Weserland и Amerika-Gedenkbibliothek (Американской мемориальной библиотеке). Спасибо моим ангелам-хранителям: Бриджит Боуэн, Марине Кантакусино, Луизе Кардуэлл, Аурее Карпентер, Филиппу Коннору, Эмме Фергюсон, Молли Мелой, Люси Вадхэм, Элизабет Вадхэм.
Мне странно, что на обложке этой книги стоит только мое имя. Столько деталей, которыми я горжусь в «Берлине», стали совместным вкладом женщин, которые с готовностью вложили свое время, силы и уверенность в этот труд. Обложки книг должны больше походить на титры к фильмам и перечислять всех, кто вложил в книгу свои душу и сердце.
Так что представьте, что рядом с моим именем идут эти: Катерина Кардуэлл, моя мама, отложившая все свои дела, чтобы сделать меня как человека и как писателя лучше. Шарлотта Сеймур, мой агент, предоставившая мне эту возможность и оказавшая поддержку на всех этапах работы. Элис Юэлл, мой британский редактор, руководившая мной и привнесшая крутые креативные идеи. Джеремайя Ортом, мой американский редактор, которая многому меня научила и всегда с готовностью уделяла мне внимание и давала совет.
С любовью моей семье: Катерине, Оливье, Леону и Боббо, – они всегда были моими самыми преданными фанатами.