– Ты уверен? Ну, в смысле, на этих сайтах же кучи людей. Причем там гораздо более свежие случаи… – Как бы Элис ни хотела отыскать Джима, она не могла снова провалиться в эту кроличью нору. Только не это.
– Не-а, эти истории тянутся годами. Я прошлой ночью нашел там разговор про Джима. Очень короткий, всего лишь пара строк в первые две недели после того, как он пропал. На мой взгляд, ничего полезного там не было, но, думаю, это потому, что вся информация устарела. Когда, ты говоришь, он пропал – семь лет? Надо бы обновить его страницу. – Кит, шаркая ногой по полу, подвинул свой стул к стулу Элис. Элис зажмурилась. – Ты в порядке? Слишком ранний подъем?
– В порядке. – Китон, все давно прошло. Соберись. На экране мелькали размытые изображения с камер и фотографии, снятые через стойку бензозаправок.
– Для начала нам понадобится хорошее фото Джима, – бормотал Кит себе под нос. – На документы или что-то подобное. Элис, ты смотришь?
Она смотрела в свой нетронутый стакан кофе. Она не могла заставить себя взглянуть на страницу форума.
– Я говорю, нам нужно фото Джима. Это может принести какую-то полезную информацию.
– У меня есть, – тихо сказала Элис. Она открыла фото, которое сделала в квартире Мэри в свой первый и единственный визит, и все так же рассеянно переслала его Киту.
– Вау! Какая красивая пара. Откуда оно у тебя?
– Из квартиры Мэри. Я подумала, что может пригодиться. – Она предпочла не уточнять, что Мэри не давала ей это фото по доброй воле. Ей нужно вырваться отсюда, прежде чем Кит начнет глубже копаться на форуме пропавших людей.
– Похоже, это на Мостовой гигантов
[7]. – Кит был слишком погружен в изучение фона фотографии, чтобы придираться к ответу. – Знаешь, я там чуть ногу не сломал, когда мы ездили туда со школьной экскурсией. Я побежал по берегу, и вдруг откуда ни возьмись появилась вода. Там такой берег, это нечто. Корявый, как задница у овцы. – Элис не слушала его, но он не замечал этого. – Я помещу туда это фото, да? Уверен, мы получим кучу свежих откликов в ближайшее же время. А пока остаются звонки, да? Не то чтобы старина Тед был в этом смысле как-то полезен…
Тьфу. Самое худшее во всех проблемах – это что они никогда не приходят поодиночке. И наоборот, как нахлынут всей толпой, только успевай уворачиваться.
– Думаю, это я отложу на потом.
– О – в смысле, у тебя еще что-то есть? Хочешь, займемся этим вместе?
– Нет! – вырвалось у нее. Кажется, Кит огорчился. Но Элис знала, что если ее догадка про звонки окажется верной, то это не будет иметь значения. Она бросила на стол горсть мелочи. – Кит, мне пора бежать. Если там что-то получится, я тебе расскажу.
Она от всей души надеялась, что это будет не так.
– 22 –
2018
Элис залпом допила остатки пятого за день кофе и задумалась, как она до этого дошла. Этим была редакция «Горна». Причем в десять вечера. Справедливости ради, оставаться на работе допоздна не было для Элис чем-то непривычным. Это объясняло, почему она так редко видела Марию, свою соседку по квартире, и почему не была на свидании уже – что, скоро год? Неужели действительно уже так долго? Впрочем, не важно – в любом случае это незавидное положение вещей. Элис даже сама не могла понять, почему тратит столько времени и сил на работу, которая платит в ответ столь малым. А скоро все ее жертвы окажутся вообще напрасными.
Вот почему было так важно начать связывать концы с концами, пользуясь информацией про Джима, которую она успела добыть. И она начнет прямо сейчас. Что именно удалось ей узнать из вчерашней беседы с Гасом? Что дела у Джима могли быть не так блестящи, как пыталась дать ей понять Мэри. Это и еще то, что Гас не удивился исчезновению Джима… Добавить ко всему прочему скандал на работе, и единственный вывод, который Элис может сделать, будет звучать так: жизнь Джима начинала расползаться по всем своим аккуратным швам.
Она с такой силой нажала на карандаш, что он сломался. В досаде она швырнула его через всю комнату, и он с глухим стуком шлепнулся на пол в другом ее конце. Хорошо, что, кроме нее, в здании не было ни души. Она никогда раньше не бывала так раздосадована из-за работы. А между тем содержание всех ее предыдущих статей в основном состояло из поверхностных замечаний, которые годились только на то, чтобы заполнять газетные поля, тогда как теперь в ее работе наконец появился какой-то смысл.
Даже создавая эти бессмысленные статьи, Элис никогда не прекращала верить в то, что журналистика может творить добро. Иначе она не стала бы высиживать все эти бесконечные часы, жить на копеечную зарплату и получать удары по самолюбию. Когда, в четырнадцать, карьерный консультант в школе спросил Элис, чем ей хотелось бы заниматься, она просто ответила: вскрывать истину. Консультант пошуршал в стопке брошюр, выбрал и протянул ей одну-единственную. Про журналистские расследования.
Ее первые шаги по избранной стезе начались всего через несколько дней после этой быстрой, формальной беседы. Более того, они были сделаны как раз на том же самом форуме, что открывал вчера в кафе Кит. Двенадцать лет назад он был в гораздо более зачаточном состоянии, но это не остановило Элис-подростка от того, чтобы заполнить там страничку про папу. Ник Китон: Исчез. Элис снова перестала спать по ночам. Но на сей раз она крутилась и вертелась в кровати не от тоски, а с надеждой. Ей придут сотни подсказок и ответов. Она представляла себе, как отыщет папу, как они встретятся – какой-нибудь парк, извинения, прощения, и все это среди первых весенних цветов.
Бедная наивная Элис. Она получила в лучшем случае несколько соболезнований. И новое разочарование. Даже теперь ее начинало тошнить при одной мысли об этом форуме. А видеть, как Кит вчера заходил на тот же самый сайт с той же самой ложной подростковой надеждой было как новый нокаут. Она не хотела отговаривать его от этой идеи, но принимать участие в этом направлении расследования было выше ее сил.
Все это выглядит как будто Элис – какая-то снежинка. Но вообще-то она ею не была. Если бы она захотела, она могла бы сама посмотреть все эти форумы. Вообще-то она может сделать это прямо сейчас, пока у нее есть хороший Интернет и время, которое надо как-то провести. Нет более удобного момента проверить, насколько она продвинулась.
Дыша ртом, она раскрыла новое окно в новом браузере.
– Как ты поздно! Я думал, тут только я!
Элис так быстро повернула голову, что защемила нерв. Она вышла из Интернета и быстро открыла страницу в Ворде. В панической спешке она кликнула на статью трехлетней давности о нескольких случаях отравления кебабами в местной лавке.
– Не думала тебя увидеть, Джек!
Он выглядел измученным. В руках у него было несколько толстых папок, помеченных надписями: Счета.
– К сентябрю надо столько всего разобрать, – пожаловался Джек. – Я хотел привести счета в порядок, а то они выглядят как-то… ну, скажем, безнадежно? – Когда он рассмеялся, верхняя папка соскользнула и упала на пол. – Кстати, как продвигается твоя история? Ты выглядишь так, как будто у тебя там что-то потрясающее.
– Ну… да. Я над ней работаю. – Ей не хотелось говорить об этом. Она понимала, что Джек заслуживает доверия – ведь он предложил ей первую полосу – но статья пока казалась такой хрупкой… Нажми на нее еще чуть-чуть, и все может вообще развалиться.
– Хотя бы что это будет? Я помню, что говорил про очерк, но интервью тоже неплохо, особенно если большое. В идеале – эксклюзив.
Интервью с Джимом… Это, конечно, было бы замечательно, но разве Элис пытается рассказать историю об этом?
– Это скорее расследование, – сказала она.
Джек заинтересованно обернулся к ней.
– Но это же просто прекрасно! У нас давно не было ничего подобного. Читатели такое любят, и это отличный повод сказать о тебе совету акционеров… Ну, в целом.
Элис понимала, что он желает ей добра, но последнее, что ей сейчас было нужно – напоминание о том, чего она может лишиться.
– Спасибо. Вообще-то, мне уже пора. – Элис выключила компьютер и схватила сумку, прежде чем Джек спросит, кого именно и как она собралась изобличить. – Мне сейчас нужно кое-что проверить.
– Сейчас? Ну что ж, не буду тебя задерживать. Наверное, что-то важное, если это происходит в такой поздний час. Удачи! Как и с остальным… разоблачением. – Наверное, от восторга Джек неверно произнес последнее слово.
У Элис не было времени поправлять его на бегу.
Прячась за кустами, трудно устроиться с комфортом – теперь Элис могла убедиться в этом лично. У нее было сильное ощущение дежавю. Сначала мусорные ящики в Центре здоровья «Элдридж», а теперь еще это. Ей с трудом верилось, что настоящие журналисты должны проводить время именно так. И если эта история и в самом деле сумеет продвинуть ее по карьерной лестнице, о данном аспекте ее осуществления она уж точно с радостью позабудет.
Участок, где она находилась, неплохо освещался уличным фонарем, так что Элис порадовалась, что не поленилась зайти в туалет «Горна» и переодеться так, чтобы привлекать как можно меньше внимания. Вместо узкого платья в тропических цветах она теперь была с головы до ног в черном. Где-то внизу ящика ее рабочего стола отыскалась бандана, которая скрывала ее длинную челку, а волосы она заплела в две коротенькие косички. Она даже сменила лифчик на спортивный – на случай, если придется быстро сматываться.
Какое может быть наказание за намеренное подглядывание? Хочется надеяться, что все-таки не тюрьма. Ей так не идет оранжевый. А если штраф? Вряд ли текущее состояние финансов Элис сумеет его выдержать. Придется организовывать краудфандинг. Ближе к делу, Китон, одернула она сама себя, прежде чем произнести коротенькую молитву всем существующим богам, чтобы все-таки не оказаться в полиции. Она пришла сюда из-за своего субботнего открытия и тревожного подозрения о природе этих звонков.
Часть Элис хотела оказаться правой – это подтвердило бы ее догадки и положило бы конец мучениям Мэри в «НайтЛайне». Но другая, большая часть хотела бы ошибиться. Потому что, если интуиция не подведет, что тогда? Элис сглотнула. Никому не захочется сообщать такие новости другому человеку. Мэри будет убита. Элис представила себе ее лицо – эти огромные зеленые глаза, наполняющиеся сначала потрясением, потом ужасом, потом осознанием. Но лучше уж, чтобы Мэри узнала об этом сейчас, подумала Элис, чем когда эти звонки станут повторяться чаще. Как бы ей, Элис, ни хотелось сейчас бросить весь план и убежать со всех ног, она должна продолжать. Ради Мэри.
Она огляделась по сторонам, проверяя, нет ли вокруг прохожих и не смотрит ли кто из окон. Насколько можно судить, берег был чист, но она все же взяла в руку телефон, чтобы, если что, притвориться, что разговаривает. Ей удалось найти в конце живой изгороди место, откуда можно было свободно заглянуть в окно гостиной, но так, чтобы сама она оставалась скрытой из виду, если домовладелец выглянет в окно. Как он и говорил, он никогда не закрывал шторы.
Ближайшее к окну кресло было повернуто к Элис спиной, но она узнала футболку и то, как рукава облепили бицепсы. Она бы никогда не подумала, что он любитель смотреть такие глупые передачи, но на экране телевизора напротив мелькали кусочки видео с дурацкими розыгрышами, которые зрители присылают всем на обозрение. Прищурившись, Элис сумела разглядеть в нижнем правом углу экрана изображение небольшого перечеркнутого мегафона, что означало – у телевизора выключен звук. Трудно его за это осуждать.
Как долго придется ей ждать? Полчаса? Час? В какой-то момент все равно придется уйти домой. Ну же, давай, подумала она, не вынуждай меня уходить с пустыми руками. Но ее удача сегодня не дремала – ей не пришлось ждать ответа дольше чем пять минут. Началась реклама, и он снял телефонную трубку с аппарата. Элис сфотографировала это. Ничего особенного – лысый затылок, телефон и беспорядочное мелькание пикселей на экране. Но зато там были дата и время.
Минутой позже она сделала еще одно фото, на всякий случай. Едва второй кадр был снят, он закрыл лицо руками. Телефонная трубка упала на пол.
Элис никогда в жизни не ненавидела с такой силой ощущение собственной правоты.
– 23 –
2009
Мэри так долго ждала Джима у входа в клинику, что туда за это время успели зайти два пациента. Когда появился третий – женщина с маленькой стеганой сумочкой на цепочке, ей, по крайней мере, хватило вежливости не протискиваться вперед мимо Мэри.
– Вы заходите? – спросила она, вытаскивая из кармана своего бежевого пальто какие-то бумаги.
– Да-да, извините. Я просто проверяла, туда ли пришла.
Хотя, казалось бы, она должна была это знать – Джим работал здесь уже восемнадцать месяцев. Но Мэри побывала тут лишь однажды – вскоре после того, как Джим начал работать в этой частной клинике, на вечеринке, которую устроили для сотрудников после работы. Все эти месяцы казались легкими, словно они оба окунулись в праздничную атмосферу. Джим был в таком восторге от новой работы – как он говорил, он мог заниматься своим делом без давления и выполнения бессмысленных задач, которые ставили перед ним на предыдущем месте.
Моргнув, Мэри вспомнила разговор о той жалобе, которая и довела его до срыва на поминках Да три года назад. Неудивительно, что он так беспокоился о своей работе. В том случае не было места ошибке, а то, что пациенты смотрят на докторов как на непогрешимых богов, тоже не способствовало разрешению ситуации. На этом фоне ее собственное дело казалось просто конфеткой, хотя по мере растущего с каждым днем количества заказов Мэри уже начинала задумываться, не слишком ли на большой кусок замахнулась, будучи и владельцем, и единственным работником своего бизнеса.
Она отступила в сторону, пропуская женщину с сумочкой к звонку. Дверь распахнулась, и Мэри вошла вслед за ней, стараясь, чтобы сумочка не ударила ее по бедру. Сейчас, в рабочее время, приемная выглядела по-другому. Было тихо, женщина в плаще листала глянцевый журнал, а в другом конце комнаты лысеющий мужчина постукивал ручкой по дощечке, пытаясь заполнить первичную анкету пациента.
Послышался приглушенный звук катящихся по ковру колесиков, и юная секретарша с длинными каштановыми волосами, убранными в хвостик, выглянула из-за компьютера и поздоровалась с Мэри.
– Доброе утро, вы были записаны?
– Я пришла к доктору Уитнеллу, – запнулась Мэри. Прямо перед ней висела его фотография, под которой было что-то написано. Четыре года совместной жизни, а она все еще при виде него теряет дар речи, даже если это всего лишь плоская картинка.
Но, может быть, дело не в этом, а в ее нервах? До нее вдруг дошло, что она даже не представляет, как Джим может отреагировать на то, что она внезапно пришла к нему на работу. Этот пикник был минутным порывом. И это именно Джим разбудил в Мэри чувство спонтанности, которое со временем прижилось. Или, вернее, они прижились друг к другу, что было бы замечательно, не свались Мэри вчера вечером в интернетную нору, которая привела ее к онлайн-тесту в женском журнале, озаглавленному: «Устойчивость или застой?»
Ответив на слишком много вопросов, относящихся к букве «С», Мэри убедила саму себя, что ее удовлетворение их четырехлетними отношениями на самом деле было самодовольством. Сначала она вообще не могла оценить то, что происходило между ними. После поминок у них не было заметных ссор, хотя Джим постепенно снова начал выпивать. Бокал-другой вина, время от времени и по взаимному согласию, снова незаметно вернулись в их жизнь. Но ничего похожего на прошлое все же не было. Они не держали спиртного в доме, и Мэри никогда не чувствовала его запаха от Джима.
Насколько можно было судить по словам Джима, его работа была заметно лучше предыдущей, и худшим, на что они оба могли пожаловаться, была лишь нехватка времени в сутках. Впрочем, в последние несколько недель Джим был немного вспыльчив. К нему вернулась бессонница, которую Мэри впервые заметила в Портраше, и она несколько раз просыпалась оттого, что слышала, как Джим выбирается в соседнюю комнату и сидит там, уткнувшись в свой лэптоп. С утра же у него совершенно не было сил.
Мэри начала думать, не в ней ли дело? Она была не из тех, кто может первым сделать что-нибудь романтическое, но она и сама в этом не нуждалась. Но тут она задумалась, когда они в последний раз занимались сексом, и ей понадобился календарь, чтобы вспомнить. Их отношения были достаточно надежны, чтобы не думать, не закрутил ли Джим что-то на стороне, но ведь не повредит как-то расшевелить их? Может, как-то проявить инициативу в постели? Она же все еще ему нравится, верно? Или он думает о другом?
В этой анкете, возможно, был некий смысл. Она утверждала, что они погрязли в рутине, и Мэри должна высечь искру. Но, к сожалению, статья не давала никаких применимых в семейной жизни советов насчет того, как и откуда надо что-то высекать, а фантазии самой Мэри хватило лишь на неожиданный визит к нему на работу с заранее приготовленным ланчем. Она подумала, что они могли бы отметить таким образом приход весны.
– Могу я узнать ваше имя?
– Мэри О’Коннор – его герлфренд. Ну, партнер. Так что я, конечно, ничего не назначала…
Тот дёрнулся, переступил с ноги на ногу, словно в смущении.
В лице девушки мелькнуло потрясение – прежде чем она справилась с собой и сменила его на улыбку, поправив одной рукой свой и без того гладкий хвост. Мэри ощутила на своем правом локте тяжесть двух пластиковых контейнеров. Она вряд ли сможет сидеть одна в парке и поедать все это.
– А что ж… и у попов иногда дельное случалось… про доброту там, про милосердие…
– Боюсь, его сегодня не будет. Он уже неделю отсутствует в офисе. – Она понизила голос, но это ничуть не избавило Мэри от неловкости. Волна жара, пробежавшая по ее спине, начала заливать ее щеки. – Доктор Пэрри должен закончить свой текущий прием через пять минут. Вы можете, если хотите, поговорить с ним?
Но развить дальше не удалось, ибо оратор на большой трибуне нёсся дальше, во весь опор.
– Нет-нет… Ээ… Все в порядке. Джим просил меня забрать его почту. – Мэри буквально видела, как в голове у девушки вращаются шестеренки. Очевидно, в руководстве для персонала не было указаний, как надо вести себя в случае неожиданного визита постылой подруги. – Ну, в смысле, личной почты. Он что-то говорил об интернет-заказе…
– Секундочку, я сейчас. – Секретарша вышла в боковую комнату. Мэри показалось, что она слышит доносящееся из-за двери тихое гудение голосов. Ее начала охватывать паника, она подумала, не уйти ли, пока девушка не вернулась, хотя это вряд ли могло положительно сказаться на карьере Джима.
– Забудьте о пгежней жизни, товагищи! Нет больше эксплуататогов и эксплуатигуемых. Вся бугжуазия будет нести тгудовую повинность: убигать улицы, сггебать снег, ггузить камень и делать пгочую тяжёлую, ггязную габоту, что ганьше взваливали они на плечи пгостого нагода. Но значит ли это, что какой-нибудь сапожник, пекагь, погтной или шогник, пегеплётчик или жестянщик, у кого в мастегской он сам да его дети, тоже будет пгичислен нами к бугжуазии? Нет, нет и тысячу газ нет! Его самого жестоко угнетала не только цагская власть, но и кгупная бугжуазия. Нет нужды стгашиться тгудящемуся, неважно, ходит ли он на завод, где тысячи таких же, как он, или стагается в кгохотной мастегской.
– Как вы думаете, речь шла об этом? – Девушка высунула голову из двери и потрясла небольшой коричневой коробочкой в протянутой в сторону Мэри руке. Там что-то гремело.
А вот кгупному капиталу пощады не будет! Мы национализигуем все банки, чтобы золото и дгугие ценности не утекли бы из новой, социалистической Госсии. Мы гаспустим стагую агмию, это огудие подавления свобод, скопище палачей тгудового нагода. Но любая геволюция хоть чего-то стоит, если умеет защищаться. Стагый миг не отступит без боя, поэтому нам нужна новая агмия – но об этом скажет товагищ Благоев. А наша догога – догога к миговой геволюции, к земшагной геспублике Советов, геспублике тгудящихся, где нет ни бедных, ни богатых, все гавны, все тгудятся и все свободны! Уга, товагищи!
Мэри взглянула на свой телефон, делая вид, что что-то проверяет. На заставке была фотография Джима, и, когда ей удалось сфокусировать на ней взгляд, у нее сжалось в груди. Джим в итальянском кафе, рот перепачкан соусом от пиццы. Фото было сделано год назад, когда она уговорила его поехать навестить маму. Это был прекрасный вечер в Белфасте, даже если остальная поездка показалась Мэри напряженной. С похорон Да мама как-то остерегалась Джима. У нее в доме не было пива, и всякий раз, как Джим заходил в туалет, мама нарочито спрашивала Мэри, все ли у нее хорошо – как будто она бы и так ей не сказала. Ох уж это материнское желание защитить – у него нет срока давности. Мэри должно было вскоре исполниться тридцать один.
– Ура-а-а-а! – дружно подхватил зал.
– Да-да, похоже, оно самое, – она отключила экран и засунула телефон обратно в карман.
– А теперь передаю председательские функции товарищу Троцкому, – объявил меж тем Благоев. Ульянов как-то недовольно, резко дёрнул плечом, словно собирался говорить ещё, но его не вовремя прервали; однако кафедру он таки уступил.
Секретарша передала ей посылку, не задавая никаких вопросов.
– Слово для доклада о военных делах имеет председатель Военно-революционного подкомитета Петросовета товарищ Благоев! – артистично объявил тот, кого назвали Троцким.
– Мы все надеемся, что Джеймс вернется на следующей неделе, – сказала она, словно выражая соболезнования. – Передайте ему нашу любовь.
Он наслаждался каждым мгновением происходящего, это Ирина Ивановна видела чётко. Он купался в этом электричестве, разлитом в воздухе, питался невидимой силой, объединившей людей, что творили новый мир.
Мэри вывалилась на улицу. Голова кружилась. Она видела Джима только этим утром. Он казался помятым, но, пробормотав что-то о том, как плохо спал, поцеловал ее, как обычно, и ушел на работу. Ну, или она так думала.
– Благодарю, товарищ Лев, – слегка поклонился Благоев. Вышел не на кафедру, как Ульянов, но к самому краю толпы, заложил руки за спину и, казалось, даже сделался выше. – Товарищи, буду краток. Мы, только что родившаяся Советская Россия, окружены врагами, окружены буржуазными державами, а они, конечно же, сделают всё, чтобы уничтожить нас, чтобы их собственные рабочие и крестьяне не восстали бы, вдохновлённые нашим примером. Поэтому, пока мировая революция не победила, нам, молодой советской стране, нужна будет своя собственная армия. Конечно, совершенно не такая, как старая, царская. Не будет больше золотопогонного офицерья, исчезли «благородия» с «превосходительствами». В траншеях под вражеским огнём все равны, уж я-то знаю, довелось сражаться на Балканах. Поэтому отличия будут по должности – командир взвода, роты, батальона, полка, и так далее. Чётко и понятно – комвзвода, комроты, комбат, комполка, комбриг, комкор, командарм – вы же всё поняли?
Его уже неделю не было в офисе. Как это может быть? Последние четыре дня Джим возвращался домой самое позднее в 7 вечера. В последнее время Мэри была так загружена заказами, что уже не успевала встречать его на станции по вечерам. Она, конечно, скучала по этому обычаю, но они все равно проводили много времени вместе. Это же самое главное, не так ли? Всю неделю они вместе ужинали, смотрели на диване телевизор… Мэри спрашивала его, как дела на работе. Всегда. Может, это и был дежурный вопрос, но и ответ от Джима она тоже получала дежурный. Все в порядке – и она полагала, что он проводит все свои дни в клинике, а не там, где он сейчас прятался.
И каждый сможет занять место по способностям. Никакая «голубая кровь» отныне не поможет! Поэтому прямо здесь, после заседания, начнём запись в новую армию – Рабоче-крестьянскую Красную армию, сокращённо – РККА. Красную – потому что красный наш цвет, цвет нашей крови, пролитой борцами за свободу!..
Ещё одно дружное «ура!».
В метро она вскочила в первый же поезд, перебирая в голове все возможные объяснения ситуации, которая, казалось бы, не имела никакого смысла: он не хотел говорить ей, что болен; что-то случилось у его родителей, и он не хотел ее волновать. Но целую неделю? Разве что у него был роман… Но это совсем не похоже на Джима. На того Джима, которого она знает и любит. Мэри стояла, прижавшись лбом к холодной помятой стойке, как будто пыталась выдавить из нее еще какие-то умозаключения. И только через десять минут поняла, что едет не в ту сторону.
– И пусть вас не смущают германские войска и боевые корабли. Временное собрание договорилось с кайзером, заключило союз. Нам эти войска не враги; немецкие рабочие и крестьяне, одетые в солдатские шинели, совершенно не хотят стрелять в своих братьев по классу. Мы уже ведём с ними переговоры. Вскоре они покинут пределы нашего социалистического отечества. К себе домой они понесут семена наших великих идей; так не станем же чинить им препятствия! Немецкие солдаты помогли сбросить иго прогнившего самодержавия; скажем им спасибо за это. А самодержавие рухнуло, да, товарищи, – завтра мы опубликуем собственноручный манифест бывшего царя об отречении от престола. Временное собрание настолько погрязло в интригах и мелких сварах, что не смогло сделать даже этого.
Она почти была уверена в том, что, войдя в квартиру, увидит сидящего в кухне Джима, который был готов объясниться с ней, а его сумка лежала бы на диване. Но, едва войдя в дверь, поняла, что дома никого нет. Остатки подготовки к пикнику так и лежали на кухонной доске, подарок на крестины, куда они должны были завтра пойти, стоял на столике в прихожей. А что, если он не вернется до тех пор? Мэри показалось, что ноги ее не держат.
Смех в зале.
Прежде чем утратить всю решимость, она отправила ему сообщение: Надеюсь, на работе все в порядке. х Она так часто проверяла, прочел ли он сообщение, что у нее начал ныть большой палец.
Комиссар Жадов засмеялся тоже; однако губы Ирины Ивановны Шульц остались плотно сжатыми.
Ответа не было.
– Сейчас наши товарищи в Москве, Киеве, Варшаве, Нижнем, Казани, Астрахани и иных городах – вплоть до Владивостока! – берут власть в свои руки. И хотя контрреволюция, хотя старый мир, буржуи и помещики, озверевшее офицерьё ещё наверняка попытаются бросить нам вызов – у них ничего не выйдет. А карающая длань революции будет беспощадна!
Нужно ли ей вот так сидеть дома? Если случилось что-то плохое, она должна искать его. Но что такого могло случиться с Джимом, подумала Мэри, если в предыдущие дни он мог найти дорогу домой по вечерам, и ей и в голову не приходило, что что-то не так? Он целыми днями прогуливал работу, а потом возвращался домой к ужину – почему? Кризис сознания? Приступ внезапной тоски по подруге четырехлетней давности? Все это как-то не складывалось.
Бурные аплодисменты. Долгие, несмолкающие, переходящие в овацию.
Мэри включила телевизор и легла на диван. Она впервые задумалась, сколько же передач посвящено семейным отношениям – покупка домов за границей, споры в ток-шоу, организация изысканных обедов для незнакомцев. В конце концов она остановилась на скачках. Глаза защипало от подступающих слез. Закрыв их, она представила себе Да, сидящим перед ящиком, когда он еще неплохо себя чувствовал, а позже – в кресле, машущим на экран сложенной газетой и подбадривающим криками того, за кого в этот раз болел и на кого поставил. А он когда-нибудь врал маме?
Ирина Ивановна хлопала со всеми вместе.
Их отношения были совсем другими. Но то, что Джим с Мэри решили не устраивать свадьбу и не обзавелись четырьмя детьми, не значило, что они менее счастливы. В ту же минуту, как Джим возник в ее жизни, он изменил все представления Мэри о том, что может значить этот мир. Что он больше, чем беспокойство, больше, чем вечное ожидание худшего. Что можно каждый день просыпаться, предвкушая будущее и то, что оно может нести с собой. Мэри посмотрела на кухонную доску для заметок, где были в ряд приколоты все открытки, которые писал ей Джим, местами по три, одна на другую. Это означало, что они вдвоем, они вместе.
На следующий день и впрямь во всех газетах – которые уже мало чем отличались друг от друга – появился напечатанный аршинными буквами «Манифест об отречении от престола», причём опубликовали даже фотографии машинописного текста с размашистой подписью «бывшего царя» и каллиграфической – «бывшего министра двора».
Что же пошло не так на этой неделе? Джим не был так счастлив, как она сама? Или же он вообще не был счастлив? Мэри вернулась в памяти к их третьему свиданию, когда в первый раз приехала к нему в Лондон. Тогда они упоминали Скай? Она никогда не забывала того, что Джим тогда сказал ей, – как он думал, что должен бы быть на месте Сэма, – но она надеялась, что это были переживания юного, скорбящего человека. Если бы дело было в чем-то более зловещем – если бы, скажем, это было какое-то давнее психическое заболевание, – разве бы он не рассказал ей об этом? В конце концов, он же врач. Он специалист.
А отряд комиссара Жадова, не теряя времени, занимал банки, выставлял охрану, «не допуская разбазаривания и расхищения принадлежащих трудовому народу ценностей». Денежное обращение пока что не отменялось, объявлено было, что «старые деньги» останутся в ходу, «пока не появятся новые, социалистические, советские дензнаки». Размен на золото был, само собой, прекращён.
Мэри снова проверила телефон. То, что он не отвечал на сообщения среди рабочего дня, не было ничем необычным, но он-то все же был не на работе – как он сможет объяснить ей все это, когда вернется домой?
Германские войска и в самом деле отходили из города, соблюдая полный порядок. По пути, в строгом же порядке, проводились das Beschlagnahme – то бишь конфискации содержимого богатых магазинов на центральных улицах, ещё остававшихся неразграбленными.
Если вернется домой.
Из Русско-Азиатского коммерческого банка, что на Екатерининском канале неподалёку от Спаса на Крови, который охранял отряд Жадова, несколько деловитых молодых людей в кожаных куртках и вооружённых до зубов вынесли изрядную сумму в золотых империалах и полуимпериалах. Вместе с ними явилась целая делегация германских офицеров, коим эта сумма и была вручена – под роспись.
– 24 –
– Это что ж такое?! – не выдержал комиссар под неодобрительное ворчание своих бойцов. – Достояние трудового народа – а вы его немцам?! Кайзеру?
2018
– Спокойнее, товарищ Жадов, – хладнокровно отозвался один из «кожаных» молодчиков. Был он росл, плечист, взгляд внимательный, цепкий. – Это в порядке интернациональной помощи. Германские товарищи нам очень помогли.
– Вы им контрибуцию платите, что ли? – не мог утихомириться Жадов. Ирина Ивановна положила руку ему на локоть.
– Я подумал, устроим наше ежегодное отчетное собрание в саду, – сказал Тед. – Надо пользоваться такой хорошей погодой. Все остальные уже там.
– Какую ещё «контрибуцию», товарищ? Сказано же – интернациональная помощь! Благодаря германским добровольцам был свергнут кровавый царский режим!.. А Россия у нас богатая. Золота много, не обеднеем.
– А… – дёрнулся было Жадов, но Ирина Ивановна внезапно обняла его за плечи, проговорив сладким голоском негромко, но так, чтобы слышали явившиеся за золотом «товарищи»:
Мэри попыталась поймать взгляд Теда, но он, казалось, внимательно рассматривал поцарапанную краску на дверном косяке. И вообще он сегодня был не похож на себя. У него под глазами залегли тяжелые тени, и весь эффект отпуска в Дорсете как-то сошел, он казался бледным и отекшим. Она могла бы понять, что что-то не так, когда он не стал просить ее помочь с угощением, но опять же – ей и самой было не до того.
– Дорогой, не спорь. Так надо. Для блага революции.
– Верно, комиссар, твоя женщина говорит, – усмехнулся молодчик в коже. – Именно что «так надо». Для блага революции.
Джим еще раз звонил в «НайтЛайн» на этой неделе. Ну, или Мэри так думала. Этот звонок был еще менее внятным, чем два предыдущих, и продолжался не больше минуты. Связь была плохой. Мэри смогла расслышать только всхлипывания, перемежаемые извинениями. Это было ужасно. Джим был не из тех, кто открыто выражает эмоции, он предпочитал загонять стресс внутрь до тех пор, пока все это не взрывалось. Как только звонок прервался, в мозгу Мэри заметалась сотня наихудших возможных сценариев. Он болен? Он в беде? Господи, ну пожалуйста, пусть Джим будет хотя бы в тепле и с надежной крышей над головой.
Михаил Жадов мрачно молчал.
Немецкие офицеры и сопровождавшие их отбыли восвояси, а комиссар резко повернулся к Ирине Ивановне:
Каким-то чудом Мэри удалось доработать до конца смены. Но между звонками она была совсем не там, а в их старой квартире, в объятиях Джима, голова прижата к его груди, руки вокруг него, самое лучшее место на земле. «Крепость», называл это Джим, особенно когда Мэри накрывала их с головой одеялом. Что бы ни происходило на работе или с семьей, все это оставалось в другом мире за пределами одеяла. Мэри отдала бы все на свете – буквально все, – чтобы снова оказаться сейчас в той крепости. Она смогла бы все исправить для Джима, для них обоих.
– Товарищ Ирина… – Взгляд его вспыхнул радостью.
– Мэри?
– Товарищ Михаил! – Его не успевшее начаться излияние прервало выразительное постукивание ботика. – Место и время боя надо выбирать с умом, а не бросаться грудью на пулемёты, как вы сейчас. Это же явно люди самого Благоева; тут и впрямь большая политика. Немцы нам помогли. И слава Богу, что можно им дать в зубы сколько-то золота и они – жадные, алчные типы! – в него вцепятся и уйдут. Когда поймут, как мы их провели, спохватятся, да поздно будет.
Тед слегка кашлянул, но это прозвучало как лай. Они уже давно не выходили на свои воскресные прогулки, и Мэри вдруг стало стыдно, что она совсем его забросила. Тед столько делал для всех остальных и никогда не заботился о себе. Всем трудно просить о помощи, но Мэри всегда казалось, что мужчины в этом смысле бывают особенно упрямы.
Комиссар заметно увял.
– С тобой все в порядке? – Покопавшись в сумке, она вытащила помятую алюминиевую бутылку с водой.
– Мне нужно было вас остановить, – уже мягче сказала Ирина Ивановна. – Простите, что пришлось… вот так вот. Но иначе, боюсь, вы бы меня не послушались.
Тед отмахнулся.
Жадов вздохнул. Потом встряхнулся, сообразив, что на них пялится изрядная часть отряда.
– Ну, чего встали, товарищи пролетарии? – рыкнул он. – Все ячейки богатеев в хранилище уже вскрыты?
Бойцы задвигались, но как-то смущённо.
– Дык, товарищ комиссар… у вас-то лучше всех получалось!
– Только бы не летняя простуда. Пусть бы и началась – но только после отчетного собрания! – И он вздел вверх сжатый кулак в слабой попытке, как догадалась Мэри, изобразить супергероя. Все-таки с ним было что-то не то. – Не хочешь пройти? Мы ждем теперь только Элис.
Товарищ комиссар хмыкнул.
– Эх, босота безрукая! Ну как вот с вами мировую революцию вершить?.. Ничего без меня не могут!
Мэри села рядом с Олив на один из стульев с высокой спинкой, которые Кит вынес из дома на лужайку. Оба поздоровались с ней, но Мэри было как-то трудно начинать светскую беседу. Как будто вернулись те дни, до появления Джима, когда она постоянно ощущала себя не участником своей собственной жизни, а кем-то, кто подглядывает за ней.
– А почему именно без вас, товарищ Михаил?
– Эй!
– Так ведь я, товарищ Ирина, был слесарем, мастером-станочником. Ну, как «был», и есть, само собой. Слесарь-инструментальщик, высшая категория, Путиловский завод. Вот потому-то я эти ячейки вскрыть могу, а бойцы мои – нет. Они, конечно, хорошие, и за дело революции умрут не дрогнув, но вот с квалификацией у них не очень, признаю. Не давало им прогнившее самодержавие образования…
Появилась слегка запыхавшаяся Элис. Мэри заметила, что она несколько секунд поколебалась, как будто не была уверена в том, стоит ли ей подойти и поговорить с ней, с Мэри.
– Тогда идёмте, – твёрдо сказала Ирина Ивановна, – опись будем составлять. Чтобы ни одна побрякушка не пропала! Всё должно послужить великому делу освобождения рабочего класса!
Мэри не видела Элис больше недели, с тех пор как она заходила в ее квартиру после второго звонка от Джима. Элис не значилась в расписании дежурств, и Мэри думала, не решила ли та отказаться от волонтерства. Почему-то, как это ни было глупо, она испытывала разочарование по этому поводу. Элис была единственной, кто знал про эти звонки, и Мэри ценила возможность при необходимости хоть немного облегчить душу.
Михаил помолчал, потёр переносицу, замялся, словно собираясь с духом.
Конкурс был жестким, но эта неделя все равно лидировала в соревновании на звание худшей в жизни Мэри. Все эти звонки, один за другим, да еще в довершение это жуткое видео в Интернете. Ни мама, ни кто-то другой из семьи не позвонили ей, что было, наверное, к счастью. Как она поняла на прошлое Рождество, семейная жизнь с детьми полностью поглощала внимание и силы, так что между работой, купаниями и укладываниями спать у ее братьев просто не оставалось времени бродить по Интернету, как они делали раньше.
– Вот поистине, товарищ Ирина, как попы б сказали – сам Бог вас нам послал. И бойцы вас любят и слушают. И говорите вы всё правильно. И рядом с вами… тоже… ну, стараешься… – Он совсем смутился. – Стараешься лучше стать, вот. Вот гляжу на вас и понимаю – ни одна брошка, ни один камешек даже самый завалящий у вас к рукам не пристанет. Опись составите, и будет она самой полной и верной, вернее, небось, чем у самого банка… – Он покраснел, совсем замялся, умолк.
Сама Мэри тоже больше не видела запись с тех пор, как Кит показал ее в «НайтЛайне» на своем телефоне. У Мэри просто не было сил думать об этом случае. Она только молилась, чтобы все забыли об этом, как обещал Кит. Можно было бы спросить у Элис, это было бы наиболее удобно, но та осталась стоять, где была, на дальнем краю лужайки.
Ирина Ивановна улыбнулась.
– Я могу еще что-нибудь принести? – спросила Элис.
– Ну, товарищ Михаил, вы преувеличиваете. Можно подумать, вы б эти брошки по карманам рассовывать стали!
– Нет-нет, все в порядке, милая, – ответил Тед.
– Может, и не стал, – не принял шутливый тон комиссар. – А может, и дёрнул бы нечистый. Как товарищ Благоев говорит – «буржуазные пережитки в сознании». Вдруг да и сунул бы. Правда… правда… – голос его упал до шёпота, – признаюсь… ну… разве, чтобы вам подарить…
Мэри заметила, что Элис стиснула зубы. Или ей показалось? Напряжение мелькнуло и тут же рассеялось. Мэри сказала себе, что она слишком уж чувствительна.
Последние слова не услыхал никто, кроме самой товарища Шульц.
– Ну, похоже, все собрались, – сказал Тед, выходя на лужайку с кувшином сока, стопкой бумажных стаканчиков и пачкой бумаг. Он поставил кувшин на траву посередине лужайки и передал бумаги Олив для раздачи. – У нас тут отличная команда, а? Я так рад, что все смогли прийти. У всех есть экземпляр протокола собрания? Я подумал, мы пройдемся по всем пунктам поочередно, если только никто не хочет ничего сказать до того, как мы начнем?
Ирина Ивановна вздохнула.
– Я хочу, – заявила Элис.
– Что? – выдавил комиссар. – Вот как на духу признаюсь… как увидел вас, Ирина Ивановна, Христом Богом клянусь, всё внутри как перевернулось… Об одном мечтаю, честное слово, – чтобы слова те ласковые вы б мне взаправду бы сказали… а не чтоб остановить…
– Ну давай. – Улыбка Теда была приветливой и теплой, в отличие от стали во взгляде Элис.
– Товарищ Михаил… Миша… – так же тихо ответила Ирина Ивановна, и в голосе её была самая настоящая, самая искренняя печаль. – Ну сами посудите, как же я возьму что-то, зная, что оно – неправедное? Зачем мне такое? От чистого сердца, честно заработанное – оно ведь совсем другое. Не должно оно быть дорогим, честным должно быть. А побрякушки эти… кровью они политы, кровью да по́том – к чему они мне?
– Светлый вы человек, Ирина Ивановна, – вздохнул Жадов. – Воистину, вот таким, как вы, новый мир и строить.
Мэри слегка поежилась. Она знала, что Элис хорошая, но в ней была некоторая резкость – она помнила, как Элис тогда вторглась в ее квартиру. Почему она смотрит на Мэри? Господи, она же не… нет же?
– Все вместе будем строить, – решительно сказала Ирина Ивановна. – Без деления на чистых и нечистых, светлых или тёмных. Всем народом навалимся и сдюжим!
– Конечно, сдюжим! – кивнул Жадов. – Вот только… Вот как бы нам…
Мэри рассказала Элис о звонках по секрету, и, если она сейчас выдаст, что Мэри не сообщила о них Теду и нарушила правила безопасности, ее могут вообще выгнать из «НайтЛайна». А если это случится, а Джим позвонит туда снова…
– Не станем пока говорить об этом, товарищ Михаил. – Пока не станем.
– Это Тед, – выпалила Элис, – звонит тебе, Мэри. Эти звонки в «НайтЛайн», которые ты думаешь от Джима. Они не от него. Прости меня, но они были от Теда.
– Пока? – по-детски обрадовался комиссар.
– Да, – кивнула Ирина Ивановна. – Пока. А теперь идёмте, ячейки сами себя не вскроют и ценности сами себя не опишут.
Желудок Мэри как будто налился свинцом. Все вокруг молчали, но в голове у нее стояла какофония. Что она говорит? Ей звонил Тед? Тед. Это невозможно. Это правда? Откуда Элис может об этом знать? Мэри заставила себя оглядеть по очереди всех вокруг. Олив ничего не понимала, а Кит выглядел так, будто его ударили. Элис держалась как обычно. Но Тед? Он смотрел себе под ноги.
Большая, толстая оса села на руку Мэри и поползла по безымянному пальцу. Мэри не шевельнулась, чтобы согнать ее. Время Теда, чтобы отвергнуть обвинения, проходило.
Через день отряд комиссара Жадова оставался всё в той же позиции – охраняя опустевшее здание банка. Сам банк, как и остальные, уже национализировали, первым же декретом нового правительства, Центрального Исполнительного Комитета, бывшие конторские работники на местах не появлялись.
– Это правда? – спросила наконец Мэри. Ее голос прозвучал тихо, но твердо. Она слишком долго пробыла в темноте неведения и сомнений. Она больше не могла. Просто не могла.
Объявлено было о трудовой повинности «бывших эксплуататорских классов», о введении карточек на продукты питания, «для обеспечения угнетённых рабочих масс хлебом по твёрдым ценам», но при этом, как ни странно, оставлены были в неприкосновенности частные заведения, коим лишь вменили в обязанность отпускать товар прежде всего «в пределах выделеннных по карточкам нормативов», а остальное – «по свободным ценам с уплатой соответствующих налогов».
Тед стиснул перед собой ладони. Стоящая рядом с ним Элис что-то искала в своем телефоне. Один бог знает, что у нее там было. Еще какие-то чертовы видео? Мэри не желала этого знать. Уж точно не теперь, когда ее унизили перед всеми теми, кого она могла считать практически своими друзьями.
Ирина Ивановна как раз объясняла бойцам своего – уже своего! – отряда суть «текущего момента», когда от дверей банка послышался какой-то шум, потом раздалось уставное «стой, кто идёт!» часового.
Вышколенные бойцы разом вскочили «в ружьё», комиссар схватился за «маузер», Ирина Ивановна – за свой «люгер».
– Так это так? – переспросила Мэри. На сей раз ее голос прозвучал громче. У нее в ушах звенела ярость, кровь прилила к голове. Она не знала, насколько еще у нее может хватить сил.
Они подбежали ко входу. Тут была возведена настоящая баррикада, плотно уложенные мешки с песком, да не просто так, а с бойницами, и солдаты Жадова дружно щёлкнули затворами – на всякий случай.
– Идёт зампредседателя Петросовета Благоев! – донеслось с улицы приглушённое.
– Да, – сказал Тед.
– Ничего не знаю, пароль! – гаркнул часовой.
И тут у Мэри ослабели ноги. Колени подогнулись, и она снова упала на стул, согнувшись всем телом. Напряжение мышц куда-то испарилось. Все это не имело никакого смысла. Ничего из этого. Как? Почему? Тот, кто звонил, никак не подтверждал, что он Джим, но она была совершенно в этом уверена. Он говорил, что скучает. Сказал, что она – его надежное место… Или ей все это почудилось? Она сходит с ума. Но это, наверное, лучше, чем признать, что она могла забыть голос Джима. Ее Джима. Как такое может быть?
Жадов с Ириной Ивановной поспешно выскочили наружу.
– Мэри, я не хотел, чтобы дошло до этого… – начал Тед. – Я собирался сказать тебе. Я пытался извиниться. – Его голос был надтреснутым, а в глазах стояли слезы. – Я представить не мог, что ты решишь, что это Джим. Я не хотел обманывать тебя, совсем не хотел. Честное слово. Не знаю, о чем я вообще думал…
Там урчали три автомотора: помпезный «роллс-ройс» и два руссобалтовских грузовика, доверху набитые вооружёнными людьми, по большей части – балтийскими матросами в чёрных бушлатах, но среди них затесалась и дюжина крепких молодых парней в кожаных куртках.
Он протянул руку в сторону Мэри. Она даже не заметила этого.
И верно – на сиденье «роллс-ройса» рядом с водителем оказался сам товарищ Благоев, на заднем – ещё трое каких-то деятелей, Ирина Ивановна не сомневалась, что видела их в Таврическом дворце.
Она никогда по-настоящему не прислушивалась к голосу Теда, к его тону, к его глубине. Для нее это был… просто голос. Ничего особенного. Но он был всего на год или на два старше, чем был бы сейчас Джим. Так что она должна винить только себя – глупую, надеющуюся, сумасшедшую идиотку, какая она и есть. Она сама сделала из себя полную дуру.
– Спокойнее, спокойнее, боец, – благодушно втолковывал зампред Петросовета наставившему на него штык часовому. – Хвалю за революционную бдительность, но откуда ж мне пароль-то знать, коль твой комиссар мне его сообщить не удосужился?
– Я не хотел причинить тебе боль. – У Теда дрожала челюсть. – Я хотел, чтобы ты заметила меня, Мэри. А ты никак не замечала. Тогда, в первый раз, я позвонил случайно, по ошибке; я выпил, мне было одиноко, я был в отчаянии. Я хотел, чтобы ты услышала меня, даже не зная, что это я. А после этого я позвонил, чтобы извиниться. Так и закрутилось. Это ужасно. Не могу выразить, как я жалею об этом…
– Товарищ Благоев! – подоспел Жадов. – Простите моего бойца, он выполнял моё распоряжение… Отставить! Вольно! – это было уже часовому.
Еще один пьяница. Матерь Божья, они что, все не могут без бутылки? Когда бы сама Мэри не мечтала забыться, она ни разу не пыталась воспользоваться этим предлогом. Потому что для нее это было именно этим. Предлогом. А с нее и так их достаточно. Может, виноват Тед, может, она сама – но что еще тут можно сказать?
– Всё правильно, товарищ, всё верно, бдительность должна быть на высоте. – Благоев спустился с подножки. – Ну, показывайте своё хозяйство, комиссар!..
Она растерянно огляделась. Все волонтеры смотрели на нее, не зная, что она будет делать.
– Товарищ зампред Петросовета, докладываю – банк полностью проинвентаризован, звонкая монета пересчитана, наличность кредитными билетами складирована, индивидуальные ячейки вскрыты, ценности собраны, описаны и помещены в сейфовое хранилище под надёжной охраной!
Мэри и сама понятия об этом не имела. Она только знала, что должна исчезнуть отсюда. Немедленно.
– Прекрасно! – одобрил Благоев, входя в просторный вестибюль. – Какие у вас чистота и порядок! А то к другим зайдёшь – все перебито, переломано, даже фикусы в кадках разбили… фикусы-то чем провинились? Они трудовому народу полезны тоже!
Она схватила свой рюкзак и выбежала на дорогу.
– Это всё товарищ Шульц! – указал комиссар. – Она у нас никому спуску не даёт, так застыдит, что любой сразу исправлять бежит и впредь уже не допускает!
– О! – улыбнулся Благоев. – Ценное качество, товарищ Жадов. Рад познакомиться, товарищ Шульц! – и он протянул Ирине руку.
– 25 –
Товарищ Шульц ответила крепким пожатием.
2018
– И я очень рада, товарищ заместитель председателя!
– Значит, это вы тут понизовую вольницу усмиряли?.. – улыбнулся Благоев.
– Это непременно надо было сделать вот так? – выдохнул Тед.
– Никак нет, товарищ зампредседателя, это товарищ комиссар зря на себя наговаривает! Дисциплину он поддерживает, я только вела с бойцами разъяснительную работу!
Они с Элис остались в саду вдвоем. Между ними на траве фруктовые мушки кружили над листками с расписанием собрания и кувшином с апельсиновым напитком, который служил пресс-папье.
– О чём же?
У Элис не было подходящего ответа. Да – потому что каким еще способом сказать Мэри, что ее главнейшая надежда строилась на обмане? Нет – потому что никто не планирует принести такую боль двум людям, чьи жизни и без того были закалены в суровой кузнице жизненных тягот.
– О том, что социализм – это учёт и контроль, а не анархия!
Несмотря на приближающуюся к тридцати градусам полуденную жару, Теда трясло.
В лице Благоева что-то неуловимо дрогнуло, чуть сдвинулись брови.
– Социализм – это учёт и контроль? Где это вы такое услышали, товарищ Шульц?
Никто не поверил бы по доброй воле, что Тед – добрый, дружелюбный, искренний Тед – звонил Мэри в «НайтЛайн». Но доказательства были неопровержимы. Во-первых, найденное Элис в его тумбочке расписание, где были подчеркнуты часы дежурства Мэри. И вылазка Элис к нему в дом во вторник, когда она поймала его в момент звонка. У Элис были фотографии и того и другого, чтобы предъявить их всем на собрании, если Тед попытается все отрицать. Она не ожидала, что он признается с такой легкостью.
– Как где? – удивилась товарищ Шульц. – На митинге, с неделю назад, там выступал товарищ председатель Петросовета, товарищ Ульянов, он и сказал!
– Даже не пытайся выставить меня виноватой, – ответила Элис.
– Так и сказал? Ну, Старик всегда умён был, да, – кажется, Благоев слегка расслабился, но не до конца.
Перед тем как идти сегодня на собрание, она отрепетировала у зеркала эти слова. На репетиции они звучали с яростью. Но сейчас казались слабыми и вялыми. Уловки Теда отняли у Элис половину времени, при ее без того жестком дедлайне. Они нарушили хрупкую рутину жизни Мэри. Но сейчас, на расстоянии вытянутой руки от разбитого человека, стоящего перед ней, Элис неожиданно поняла, что ее ярость была как минимум близорука.
– Так и сказал. И совершенно верно сказал, – решительно закончила Ирина Ивановна. – Хотите ознакомиться с описью изъятого, товарищ Благоев?
Потому что Тед никогда не притворялся Джимом. Более того, слушая, как он пытается объясниться, Элис внезапно поняла, что он был так же одинок и несчастен, как и Мэри. Он неуклюже попытался обратить на себя внимание, и перестарался, а потом, пытаясь исправиться, сделал все еще хуже.
– Подготовьте заверенную копию и перешлите…
– Я не… – Тед почти сразу осекся.
– У нас всё уже готово. Все описи совершались в четырёх экземплярах и заверялись актами в присутствии четырёх свидетелей.
Его голос дрогнул, и, хотя какая-то часть Элис хотела, прервав его слова, обнять его, прежде чем он согнется под тяжестью вины, она понимала, что она – не тот человек. Ему нужно прощение Мэри, и никого другого.
– Так, начинаю завидовать вам, товарищ Жадов! – усмехнулся зампред Петросовета. – Толковый начальник штаба – половина успеха! Товарищ Шульц, а как вы посмотрите на более ответственную работу?..
Мэри. Элис надеялась, что с ней все в порядке. Женщина в таком состоянии, выбегающая на дорогу… Элис уже думала об этом, в тот первый вечер, когда встретила Мэри и боялась, что она может сделать какую-нибудь глупость. Но, как она потом поняла, Мэри не из таких. Она сильнее, чем кажется. Она справится со всем, даже если разочарование поглотит ее.
Взгляд у Жадова сделался как у больного пса.
Но все же Элис лучше было бы к ней заглянуть. Интересно, Кит и Олив знают, где она живет? Чем быстрее она найдется, тем быстрее Элис сможет воззвать к ее милосердию. Не только Теду отчаянно нужно излить душу.
– Я всегда готова трудиться на благо Революции, куда бы ни послала меня партия!
– Мне надо идти, помочь им отыскать Мэри.
– Партия? Вы член нашей партии? – Благоев поднял бровь.
Тед кивнул. Он все еще не смотрел на Элис. Его взгляд был опущен на траву под ногами, грудь тяжело вздымалась.
– Никак нет! – отрапортовала Ирина Ивановна. – Но я знаю, какая именно партия долгие годы добивалась и добилась этой победы!
– Скажи ей, что мне очень жаль. Пожалуйста, говори ей об этом все время.
– Товарищ Шульц, она сочувствующая, – подал голос и комиссар. – Но очень сильно сочувствующая! Сочувствующая деятельно!
– А раз деятельно, то отчего бы вам не подать заявление, товарищ Шульц?
Выйдя из дома Теда, Элис рухнула на обломок стены в конце улицы. То ли жара, то ли травматизм последних минут, но она была настолько дезориентирована, что не могла сообразить, в какой стороне отсюда находится квартира Мэри. Она опустила голову между колен, но головокружение только усилилось. О чем она только думала, вываливая свои открытия на Мэри в такой публичной манере?
– Почту за честь! И вот опись, товарищ Благоев.
Истина была в том, что Элис была так захвачена моментом разоблачения, что все более чувствительные и осторожные варианты, которые она придумывала и отрабатывала, вылетели в трубу. Хоть Элис и не жалела о том, что раскрыла Мэри источник звонков, она понимала, что должна извиниться за то, как это было сделано. Она по собственному опыту знала, как может убивать плохо преподнесенная правда.
– Прекрасно… знаете что, товарищ Жадов? Я смотрю на ваш отряд… к более ответственной работе готова не только товарищ Шульц, но и вы все. Для борьбы с контрреволюцией формируется особый орган Петросовета – Чрезвычайная Комиссия, сокращенно – ЧК; думаю, хватит вам считать купюры и сидеть на банковском бархате. Ценности мы все перевезём в бывший имперский Госбанк – ныне Центральный Банк Советской России, – а вы… вы явитесь в здание окружного суда на Литейном. Его пытались сжечь безответственные анархисты, но, к счастью, ущерб оказался не столь значителен.
Способ, которым сама Элис обнаружила, куда исчез ее отец, был отнюдь не публичным, но даже сейчас, спустя десять лет, при одной мысли об этом ей снова стало нехорошо. Ей было шестнадцать, с момента, как он исчез из ее жизни, прошло более четырех лет. Четыре долгих года мучительных мыслей о том, что же могло с ним случиться – лежит ли он мертвый в канаве или спит где-то в центре города, в нескольких милях от нее. Четыре года, за которые она отстранилась от собственной матери и разошлась с друзьями, самой большой проблемой которых было достать фальшивое удостоверение личности к следующей пятнице.
– Почтём за честь!
– Служим трудовому народу!
И тут явилось избавление. Оно обнаружилось не где-нибудь, а в почтовом ящике. Элис никогда не забудет теплое чувство предвкушения, когда она увидела почерк отца на открытке, пришедшей спустя две недели после ее дня рождения. Там были эти корявые линии и переносы, увидеть которые она так мечтала все эти тысячи раз. Трясущимися руками она открыла конверт. Оттуда выпала двадцатифунтовая банкнота. С днем рождения, Элис! Надеюсь, он прошел прекрасно.
Благоев кивнул. Губы его улыбались, однако во взгляде оставалась странная настороженность.
– Социализм – это учёт и контроль… Да, верно сказано. Итак, товарищи, вам будет прислана смена, а ваш отряд, товарищ Жадов, переходит в моё непосредственное подчинение, ибо руководить ЧК Петросовет доверил именно мне.
Даже те немногие чувства, что там были, вскоре оказались погребены под последующим сообщением, в котором говорилось, что у нее теперь есть двое сводных братьев. Он встретил женщину и создал новую семью. Элис никогда не чувствовала себя такой уязвимой, такой обманутой в своих надеждах, что он однажды может вернуться домой. Она засунула деньги в дальний конец ящика с носками. Потом побежала на кухню и принесла коробок спичек. Открытка вспыхнула ярким пламенем вместе с остатками ее детской наивности. В жизни не всегда случается хороший конец, не так ли?
– Мы не подведём, товарищ Благоев!..
– Очень на это надеюсь, товарищ Шульц. Испытания нам предстоят посерьёзнее составления описей, хотя и это важно. Бывший царь объявился под Псковом, с кучкой отщепенцев, его фанатичных приверженцев… в том числе и из бывших гатчинских кадет.
Но, хотя эта открытка и вызвала у Элис новый всплеск горя, она, по крайней мере, помогла ей найти другой путь, приподняв завесу. И это было то, чего она хотела для Мэри, – шанс продолжать жизнь.
Михаил Жадов вздрогнул, уставившись на Ирину Ивановну, однако та и бровью не повела.
В голове шумело гораздо меньше, так что Элис поднялась и вытащила телефон, чтобы сориентироваться по карте.
– Никому не дано остановить прогресс, товарищ Благоев. Ни бывшему императору, ни тем, кто в своей слепоте ещё его поддерживает.
Ей позвонил Кит.
– Вы так говорите, товарищ Шульц, словно весьма основательно знакомы с трудами наших теоретиков.
Элис взмолилась, чтобы новости были хорошими.
– А я знакома, – товарищ Шульц пожала плечами. – И с Марксом, и с Энгельсом, и с Плехановым, и со Струве, и с Мартовым, и с товарищем Лениным, конечно же.
– Ты в порядке?
– Всякой твари по паре, – улыбнулся Благоев. – Но это и хорошо, сугубое единомыслие вредит… до тех пор, пока партия, приняв решение, уже без колебаний и фракционности ударяет, как одна рука. Впрочем, суха теория, мой друг, а нам предстоят великие дела. И прежде всего – не дать разгореться гражданской войне.