— Почему мы говорим обо мне, а не о Кэмерон?
Это правильный вопрос. Но ответ слишком сложен, и мне требуется несколько секунд, чтобы взвесить, много ли я могу ей сказать.
— Семья раскрывает секреты. Я усвоила это в ходе своей работы. Чем больше ты говоришь с людьми, тем лучше видишь, как через поколения проходят одни и те же сценарии. Все соответствует друг другу, даже когда оно так не выглядит.
— А приемные семьи? Как они укладываются в вашу теорию?
— Я вижу это так. Ваши биологические родители передают вам свои гены, вашу телесную карту. Но те, кто вас воспитывают, делают вас теми, кто вы есть, к лучшему это или к худшему. Семейную динамику отыгрывают, она в вас не встроена, хотя когда-нибудь ученые, возможно, докажут обратное.
— Наши проблемы с Троем… Хотела бы я удержать это подальше от нее.
— Допускаю, что это помогло бы. А может, Кэмерон требовалось противоположное. Обсуждать проблемы, а не скрывать их. Кто знает… Когда она вернется домой, вы сможете ее спросить.
Лицо Эмили искажено, глаза сияют.
— Если б только я могла провести с ней еще один день…
Мы с Эмили разные женщины с абсолютно разным прошлым, но мне нужно видеть нить между нами. Видеть, что мы сражаемся на одной войне.
– Ребятишки полдничают. Если Джастин прослышит, что тут копы, будет на ушах стоять. Обожает передачи и игры про полицию. А что стряслось?
– Здесь – ничего. Надо задать пару вопросов. Ваши соседи в отъезде?
– Минникеры? Ага. – Низенькая нянька фыркнула, вздрогнув всем телом. – Только не говорите, что их ограбили. Там охрана почище, чем в Белом доме! И сами как собаки, между прочим. Мнят о себе невесть что. А уж какова фифа! Прошлым летом заявилась сюда и наорала, потому что Рози, видите ли, сорвала у нее цветок. А он вылез за забор, почти на тротуар. Что с того, что ребенок сорвал? Но моя хозяйка, она-то показала класс! Распорядилась, чтобы этой грымзе доставили от флориста целый букетище. Та даже спасибо не сказала. Вот вам и соседи!
Нянька скрестила на груди руки и снова презрительно фыркнула.
– Небось набедокурили на своих Гавайях? Я слыхала, они там аж до марта.
– Не знаю. Вы здесь ночуете?
– Нет, я приходящая, обычно с восьми до четырех. А что надо-то?
– Не замечали в последние дни подозрительный автомобиль? Может, часто ездил мимо или останавливался у соседского дома.
– По-моему, нет… – Она смолкла, наклонив голову и прищурившись. – Снова сцепились, надо идти… Спросите мистера Хейверса, напротив дома этих задавак. Он работает по ночам. Приятная семья.
Хейверс, грузный мужчина с рассеянными светло-карими глазами, оказался не прочь поговорить. Лет пятидесяти пяти, прикинула Ева.
– Не вчера, значит, и не позавчера, а два дня назад. Так-так… Да, я работал. Пишу триллеры. Муза обычно посещает часов в десять вечера.
– Дрю Генри Хейверс?! – воскликнула Пибоди.
– Ваш покорный слуга…
– Столько лет чуть не какаюсь со страху над вашими книгами!
Непримечательное бледное лицо осветилось, точно взлетная полоса.
– Благодарю! Лучший комплимент!
– Где вы пишете? – осведомилась Ева.
– Наверху. У меня отдельный кабинет с окном на улицу, чтобы не беспокоить жену с детьми. Спальни выходят на задний двор. Машина, говорите, странная машина… Я ухожу в работу с головой, ничего вокруг не замечаю, хотя… – Он почесал затылок, потер глаза. – Я расхаживал взад-вперед, решая, должен ли сумасшедший демон потрошить героя или по сюжету лучше, чтобы он содрал с него кожу… Да, я видел у дома напротив машину. Очень неприятные соседи, кстати. Сейчас в отъезде. Правда, я ничего не заподозрил. Даже не вспомнил, что их нет. Наверно, подумал, глянь-ка, несоседи – мы их так прозвали, – кажется, купили новую тачку. Но они-то в отпуске.
– Что за автомобиль?
– Э-э… Я ведь не разглядывал. Темный, это точно, не белый и не кремовый. Да, темного цвета. И не седан, побольше. Вроде этих нескладных внедорожников. Или микроавтобус. Скорее, микроавтобус.
Я долго винила ее за то, что она не уберегла Кэмерон, не защитила ее, когда та не могла защитить себя. Но к чему все это сводится? Для чего все эти страдания, если не для того, чтобы показать, как мы похожи и не одиноки? Откуда явится милосердие, если не от нас?
– Рядом кто-то был?
– Я только мельком глянул в окно… Кажется, да. Не могу сказать, мужчина или женщина. Закутан с ног до головы. И, по-моему, кресло. Да, кажется, кресло. Нет, наверно, вру. С какой стати кресло посреди улицы?… Наверно, попутал.
Часть III
– Что этот человек делал с креслом?
Время и дева
– Не знаю. Кресла, вероятно, вообще не было. Жена вечно говорит, что я живу в воображаемом мире. Кресло как будто бы поднимали в машину. Или, наоборот, выгрузили…
Глава 40
– В котором часу?
Уилл держит слово, и вскоре у нас есть ордер на доступ к документам об удочерении Кэмерон. Он предлагает отправить Леона Дженца в «Католический семейный приют», но я не могу допустить, чтобы туда поехал кто-то другой. Не хочу видеть факс или копии. Что бы я ни нашла, это личное, и меня это устраивает. Возможно, «слишком вовлеченная» — правильный путь к Кэмерон. Возможно, в ту минуту, когда я решила вернуться в Мендосино, все это уже было предопределено. Вообще все, в том порядке, в котором оно разворачивается.
– Ни малейшего представления… Так, вдохновение приходит примерно в десять. Значит, после десяти. Причем сильно после, так как я уже дошел до сцены убийства. Но до двух – в два я лег. Да, гораздо раньше двух – я остановился на потрошении и дописал до ритуала жертвоприношения. Извините, что не помог толком. Очень уважаю полицию. И особенно полицейских, которые читают мои книги!
…Дорога до Сакраменто занимает четыре часа. Достаточно долго, чтобы я порадовалась, насколько Сверчок образцовая путешественница. Останавливаюсь около Клирлэйк, чтобы она сделала свои дела, а потом мы едем дальше по шоссе 5, мимо шахматной доски подсушенных ферм и полей, разделенной толстыми белыми линиями олеандра. Когда мы доезжаем до заплатанного асфальта парковки, мне не хочется оставлять Сверчка в машине, но она не официальная служебная собака. Пока нет. Поэтому я ставлю машину в тени и приоткрываю окно, чтобы у нее было достаточно свежего воздуха.
— Вернусь через полчаса. — Она настораживает уши, прислушивается. А потом я слышу себя и недоверчиво улыбаюсь. Всего сорок восемь часов, и я уже верю, что собаки могут следить за временем?
– Спасибо, что уделили время, мистер Хейверс, – отозвалась Ева. – Если что-то вспомните, дайте знать. Пибоди, оставь мистеру Хейверсу визитку.
Постучались еще в несколько дверей, но ничего существенного не выяснили.
Внутри «Католический семейный приют» выглядит как обычное учреждение. Монахинь намного меньше, чем я ожидала. В основном я прохожу мимо уныло одетых сотрудниц в синтетических юбках и туфлях на плоской подошве, а еще мимо множества канцелярских шкафов. Поднявшись наверх, говорю с секретаршей, которая направляет меня к другой, а потом — в тесный кабинет штатного юриста, женщины в брючном костюме с шапочкой иссиня-черных волос; она задает всего пару вопросов, а потом протягивает копии документов и просит расписаться. Ее безжизненный взгляд говорит мне, что она слишком много работает и слишком мало получает. Кэмерон для нее ничего не значит, но что тут удивительного? Металлические шкафы у нее за спиной набиты папками, в каждой — сложная история, целая жизнь. Благодарю ее и возвращаюсь к лифтам в коридоре. А потом до меня доходит, что все документы Кэмерон у меня, и только у меня. Как будто я только что ограбила банк.
– Из-за этого Хейверса я кошмарами мучаюсь, – проворчала Пибоди, садясь в машину.
– На кой читать такие книжки?
Нажимаю на кнопку первого этажа, захожу в кабину. Голова немного кружится от внезапной близости к тайне, от предвкушения. Как только двери закрываются, отделив меня от остального мира, я открываю папку и вижу младенческий адрес Кэмерон. Юкайа. Эмили с Троем жили в Малибу, когда удочерили ее. В 1989-м, через четыре года, когда их дочери было одиннадцать, они переехали в Мендосино, в стеклянный дом на утесе. И если провести линию от этого утеса почти строго на восток, от побережья, до Юкайи будет всего тридцать миль. При анонимном удочерении обе семьи даже не задумались об этом. Но какие-то силы все равно притянули их друг к другу. Тридцать миль между жизнью Кэмерон до и после? Безумие. Или судьба, могла бы сказать Иден…
«Кошмаров тебе и так хватает, – добавила про себя Ева, – на работе и в жизни».
– Сама не знаю. Не могу удержаться, и все! Хорошо пишет! Вообще-то я люблю счастливый конец – у него он всегда счастливый. Добро побеждает зло, после ужаса, кучи трупов и моря крови. Вроде как у нас. Может, в этом и причина.
Выйдя в вестибюль, нахожу платный телефон и, задержавшись перед ним, ищу четвертаки, чтобы позвонить Уиллу. Но потом останавливаюсь. У меня прямо здесь, в руках, фамилии и адрес биологических родителей Кэмерон. Я совсем близко к тому, чтобы узнать больше о ее ранней жизни. Возможно, рядом со мной главный кусочек головоломки ее исчезновения, скрытый в ее первой семье.
– Темный внедорожник или микроавтобус. Скорее, микроавтобус. Уже что-то. И женщина с креслом.
Несколько секунд балансирую на грани, раздираемая противоположными чувствами. Уилл захочет участвовать в разговоре, но что-то во мне не желает его участия. Не желает делиться, не желает ждать, пока он доберется, или просто не желает плясать под чужую дудку. Я даже не хочу спрашивать его разрешения. Поехать одной — авантюрный, недальновидный поступок. А вдруг я что-то упущу? Вдруг все испорчу?
– Он не уверен.
– Женщина, точно тебе говорю! Пыталась погрузить кресло в машину.
Прячу четвертаки в карман и снова открываю папку. К первому листу прикреплена фотография двоих детей в выходных костюмах на фоне синих вихрей. Такие фото можно сделать в торговом центре в фотостудии «Сирс». Мальчик наверняка брат Кэмерон. На фотографии ему около десяти, с накрахмаленным белым воротником, черными волосами и кривоватым передним зубом. Но я не могу оторваться от трехлетней Кэмерон. Карие глаза-блюдца под темными густыми бровями. Лицо округлое, смелое и такое красивое, что дух захватывает. Гордо поднятый подбородок, как будто она бросает вызов не только фотографу, но целому дню и каждому человеку в нем. Волосы забраны белой пластиковой заколкой-бабочкой. Белое хлопковое платье с оборками и широкая, открытая улыбка. Ее свет прямо здесь, чистый и яркий, как гребаное солнце. Никаких признаков жертвы. Никакого бэт-сигнала. Просто маленькая девочка, Лиза Мэри Гилберт, рожденная 20 марта 1978 года, в первый день весеннего равноденствия.
– Классика жанра.
Глава 41
– Работает отлично. Купер замечает корячащуюся дамочку и предлагает помощь.
Логично, потому что правда.
Мы со Сверчком быстро едем по прямому отрезку шоссе 101, опустив все стекла, и добираемся до Юкайи вскоре после четырех. Хэп всегда называл Юкайю «скотным городом», слишком маленьким для культуры и слишком большим, чтобы обладать обаянием или замысловатостью. Я никогда не поправляла его и не рассказывала, что помнила из тамошней жизни, из двух коротких размещений, каждое не больше года. Мои воспоминания были обтрепанными, даже тогда. Всего лишь обрывки картинок. Учительница в первом классе, ее чулки телесного цвета, она пьет диет-колу за своим столом. Мать в тонкой желтой ночной рубашке на диване с персиковым шнапсом, который она пьет весь день из кофейной чашки. Февральский день, когда какие-то дети в автобусе глумились и кричали, что от моего брата пахнет ссаками. Он на самом деле не был моим братом, и пахло от меня, но я только забилась поглубже в сиденье с книжкой и сделала вид, что меня нет.
– Все сходится, включая время. Раз уж мы здесь, давай-ка заглянем в клуб.
…Съезжаю с магистрали к цепочке фастфудных ресторанов, обналичке чеков, торговому центру «Уолмарт» и фабрике по переработке груш «Уильямс», не узнавая, по счастью, ничего. Часть города за Форд-роуд, где Кэмерон провела свои первые годы, расположена между магистралью и выставочной площадью. Проезжаю Вайнвуд-парк, ломоть засушенной травы, окруженный приземистыми одноэтажными домами, видавшими лучшие дни. Парк выглядит пересохшим и заброшенным, на детской площадке торчат пирамида для лазанья из старых шин и проржавевшие качели.
Кэмерон могла играть здесь, когда еще была Лизой, как мы играли в осушенном бассейне и думали, насколько это здорово. Она наверняка не замечала всех этих признаков упадка, поскольку заметить их можно, только если ты выбрался отсюда и глядишь снаружи.
«После полуночи» оказался неприметным меланхоличным заведением с узким кругом завсегдатаев. Седовласый пианист разминал пальцы, а женщина с лицом и фигурой сирены, покачиваясь, пела о любви, в которой все пошло наперекос.
Я держу в руках адрес, но понятия не имею, живет ли кто-нибудь из семьи Гилбертов до сих пор здесь, в 3581 по Ивовой. Соседние улицы названы похоже — Мимозовая, Акациевая, Фиговая — пасторальные слова, которые с грохотом натыкаются на облупившуюся, заброшенную садовую мебель, разбросанную во дворах, на обвисшие бельевые веревки, протянутые между гаражами. Ставлю машину в грязном проезде; в паре сотен ярдов коротко стриженный мальчик в футболке с Халком с грохотом нарезает круги на трехколесном велосипеде. Он таращится на меня так, словно я заблудилась. Возможно, так и есть.
Ева без труда представила, как Моррис вплетает в композицию печальную ноту своего сакса. И добавила в эту картинку интимный голос виолончели Дориана Купера.
Вылезаю из «бронко», засовываю в карман ключи и подхожу к длинному низкому дому, со Сверчком у ноги. У дома ржавого цвета обшивка с серебристой алюминиевой отделкой, которая отбрасывает копья света. На крыше торчит покосившаяся телеантенна. Я не успеваю подойти к трем дощатым ступенькам, как входная дверь распахивается и передо мной, как волнолом, появляется приземистый широкоплечий мужчина. Я чувствую, как Сверчок напрягается, и кладу руку на ее ошейник.
Укромное местечко. Столики у сцены. Бар, приглушенный голубоватый свет.
Побеседовала с барменом, одинокой официанткой, стариком пианистом и молодой сиреной. Получила новую порцию горя и причитаний и не узнала ничего нового.
— Помочь чем? — спрашивает он, хотя на самом деле говорит: «Убирайся». Его правый глаз с красной каемкой ниже левого, и это придает мужчине скорбный вид. В остальном он сплошь кузнечный молот — мощные бицепсы, небритый двойной подбородок и широкая челюсть. Сжав зубы, он оценивает меня.
– Его правда любили, – заметила Пибоди, когда они вышли из голубого тепла в серую промозглость.
— Я ищу Рубена или Джеки Гилберт. У них нет никаких неприятностей или чего-то такого. Мне просто нужна информация.
– Располагал к себе. Итак, что мы выяснили?
— Они здесь больше не живут. — Мужчина явно определил во мне профессионала, даже не видя жетона. Он кашляет и ждет, когда я отступлю.
– Купер бывал тут три-четыре раза в месяц и всем нравился.
— Вы их родственник?
– Да. И что его убийцы здесь не появлялись. Клуб маленький, все на виду. Конечно, иногда заглядывают туристы, но в основном свои. Появись в день исчезновения новенькие, их бы непременно заметили. Плюс в пользу случайного выбора жертвы. Оказался не в том месте не в то время.
— Та семья переехала. Не знаю куда.
– Согласна, согласна. И все запомнили ангела Эллу.
— Я занимаюсь поисками пропавшего человека в Мендосино, пятнадцатилетней девушки по имени Кэмерон Кёртис.
– Кстати… – Ева взглянула на часы. – Заброшу тебя в управление. Если у Бакстера и Трухарта что-то новенькое, сразу докладывай. Свяжись с ОЭС, вдруг все-таки нашли что-нибудь в электронике. И, если больше ничего не наклюнется, дуй домой. А я навещу эту Ангеллу – на работе она или дома, мне по пути. В картину не вписывается, и все-таки проверить надо.
— Никогда о ней не слышал.
– Наверно, дома. Я смотрела ее расписание. – Пибоди устроилась на пассажирском сиденье. – Последнее занятие закончилось полчаса назад. Даже если задержалась, к тому времени, как ты выберешься из центра, уже вернется. Поезжай лучше туда. На дорогах ад!
— Мистер Гилберт, она в серьезной беде. — Имя выскакивает, и я отпускаю его, забрасываю удочку.
Его тело вздымается, когда он делает глубокий вздох.
— Валите на хрен отсюда. Ничего не знаю ни о каких пропавших девчонках.
Я вздрагиваю, не успев собраться. Он здоровый мужик и может крепко меня отделать, если решится на такое. Может, приехать в одиночку было паршивой идеей?
Глава 6
— Послушайте, я не хочу вам докучать, мне просто нужно заполнить несколько пустых мест.
На дорогах действительно был ад. «Но и я вам тоже не ангел с крылышками», – думала Ева, пробиваясь на север. Она нарушала, подрезала, лезла напролом. И получала своеобразное удовольствие, кроя на все корки неуклюжий максибус или провожая завистливым взглядом одноместный «мини», который юрко шнырял между большими авто.
— Я не разговариваю с копами.
С усмешкой слушала оглушительную рекламу «Новой Весенней Коллекции» в проклятущем «Скаймоле» – при том что градусник показывал минус два!
— Я не коп, я детектив, и в любом случае у вас нет никаких неприятностей. Речь идет о Кэмерон. Вы не смотрите новости?
По пути скорректировала записи по делу, проверила данные, которые получил во время опросов Трухарт, и позвонила в Джульярдскую школу.
Элла Р. Дентон уже ушла.
Он сильно кашляет, расправляет плечи.
Ева без особого труда обнаружила ее дом – оштукатуренное здание строчной застройки, переделанное под четыре квартиры.
— Нет.
С местом для парковки вышло хуже. Ева даже хотела встать вторым рядом, но, памятуя о собственных дорожных неприятностях, не решилась. Некоторые водители и пассажиры ни в чем не виноваты.
— Возможно, она была связана с этим местом, много лет назад…
Однако, завидев место на другой стороне улицы, она безо всяких угрызений совести включила сирену, воткнула вертикальную передачу, взлетела над крышами автомобилей и приземлилась в свободный карман.
Никакой реакции.
Возмущенные гудки ничуть ее не смутили.
Перешла на перекрестке дорогу, поднялась по ступеням и, взглянув на номера, нажала звонок.
— В этом районе пропали несколько девушек, но я приехала только из-за Кэмерон. Пожалуйста, не могли бы мы зайти в дом и немного поговорить?
– Что надо? – раздался нетерпеливый окрик.
Его подбородок опускается, здоровый глаз выпучивается.
— Я уже сказал. Я ни хрена не знаю о ни о каких пропавших девчонках. А теперь валите с моей дороги в ад. У меня работа. — Мужчина смотрит сверху вниз, демонстрируя готовность пройти сквозь меня, и мне остается только отступить в сторону.
Ева подняла жетон.
Я стою во дворике и смотрю, как он забирается в темно-бордовый «Форд Таурус». Меня подташнивает, потому что я все испортила. Кэмерон жила здесь. Где-то рядом недостающие кусочки, которые могут показать ее целиком. А что теперь? Можно попытаться обойти соседей и молиться, чтобы кто-нибудь здесь вспомнил ее или рассказал мне что-то полезное о Гилбертах. Но я не испытываю особого оптимизма на этот счет.
– Департамент полиции и безопасности Нью-Йорка, лейтенант Даллас. Мне нужно поговорить с Эллой Р. Дентон.
«Таурус» добавляет газа, сворачивает с Ивовой на Фиговую, едва не задев стойку с почтовыми ящиками, а потом возвращается мальчишка на своем трехколеснике, заходя на новый круг. Его взгляд прикован к Сверчку. Дети всегда фокусируют внимание на собаках.
– Вы не вовремя, я работаю!
Я машу ему, но его взгляд холоден. Потом взгляд проскальзывает мимо меня, и мальчик оживает. За мной бесшумно открылась дверь.
– Я, представьте, тоже. Если не можете сейчас, утром вас доставят в управление для допроса.
– Вы не имеете права!
— Привет, Кайл, — произносит голос.
Ева улыбнулась.
– На что спорим?
— Привет, Гектор, — отвечает мальчишка. — Можно, я зайду ненадолго? Мамы нет дома.
За дверью что-то недовольно прошипели. Лязгнули замки.
Я смотрю то на одного, то на другого, слишком удивленная, чтобы говорить.
На фото в документах Ангелла получалась лучше, чем в жизни. Каштановые волосы были убраны назад, открывая продолговатое, почти лошадиное лицо. Явно не жалует косметику, предпочитая спускать деньги на кое-что другое.
— Через минутку, ладно? Мне надо поговорить с этой тетей.
Ева унюхала «зонер» и отметила характерный тусклый взгляд узких голубых глаз.
– Вы превышаете полномочия!
Глава 42
– Жалуйтесь. Тогда мне не придется умалчивать о запахе запрещенных препаратов и дымке «зонера». Или же вы меня впустите, мы побеседуем, и обе займемся своими делами.
Знакомое потертое ковровое покрытие тянется через гостиную до маленькой кухни, ветхой и когда-то ярко-зеленой. Вся мебель — стол, стулья и диван с темным пятном на спинке. Сверчок садится рядом со мной; Гектор стоит, подбоченившись, изучает меня, изучающую его. Ему двадцать один или двадцать два, у него мускулистые предплечья, татуировки уходят под рукава полинявшей синей рабочей рубашки. На шее тоже татуировка. Группа переплетенных затушеванных пузырьков, похожих на шкуру питона. Темные джинсы с отворотами спускаются на грубые черные ботинки со стальными носками.
– Я дома и имею право делать что хочу!
– Нет, запрещено – значит, запрещено везде. – Расставив ноги, Ева с холодным презрением смотрела в стекленеющие глаза. – Пойдете на принцип, миз Дентон?
Он суровый парень, однако я не ощущаю угрозы. Инстинкты подсказывают, что он хотя бы выслушает мои вопросы. Возраст и цвет кожи дают хорошие шансы, что он — мальчик с фотографии или еще один брат Кэмерон. Вдобавок он открыл дверь.
– Черт с вами… Только имейте в виду, я запомнила ваше имя и номер жетона.
— Гектор, меня зовут Анна Харт. Я пытаюсь отыскать пропавшую в Мендосино девушку.
– А я – ваше нежелание сотрудничать.
По его темным глазам пробегает тень.
Гостиная свидетельствовала о маниакальном стремлении к порядку: все строго на своих местах, минималистский дизайн, никаких фотографий, цветов или комнатных растений. Одинокий темно-серый диван перед стенным экраном. Одинокое кресло того же цвета под напольной лампой.
— Что с ней случилось?
Ангелла – мысленно Ева теперь называла ее только так – не предложила сесть. Ева тоже не попросила.
– Вы были знакомы с Дорианом Купером и ссорились с ним в клубе «После полуночи».
— Мы точно не знаем. Она исчезла из дома вечером двадцать первого сентября, и с тех пор о ней никто не слышал. Меня тревожит, что кто-то мог ее похитить.
– Да, я знала Дориана. Сегодня услышала про убийство. Огромная потеря для оперы, но ко мне не имеет никакого отношения.
— Я слышал о той, другой девчонке из Петалумы. Ваша не встряла во что-то такое?
– Вы очень на него разозлились.
— Не знаю. Хотела бы я знать.
– Точнее, почувствовала отвращение, что человек его таланта разменивается на низкопробную музычку.
– Больше он в этом не провинится.
— Слышал, вы говорили, ей пятнадцать? У меня есть сестра, ей должно сейчас быть столько же.
– Да, и не восхитит своим мастерством и глубиной ценителей настоящего искусства.
– Давайте к конкретике. Где вы были в воскресенье вечером между одиннадцатью и часом ночи?
Я затаила дыхание, надеясь, что он продолжит. И он продолжает.
– Дома. К одиннадцати, наверно, уже спала.
– Одна?
– Моя личная жизнь вас…
— Мне было одиннадцать, когда они нас разлучили.
– Одна? – повторила Ева железобетонным тоном.
— Девушку, которую я ищу, удочерили в восемьдесят втором году. Гектор, как звали вашу сестру?
– Да. Во второй половине дня сходила на музыкальный вечер и к шести вернулась. Поужинала и работала до десяти. Нет, серьезно! Вы спятили, если думаете, что я причастна к смерти Дориана!
— Лиза.
– Вчера вечером между десятью и часом?
У меня в горле что-то скручивается, потом меня затопляет облегчение. Надежда.
– На репетиции «Богемы» в Джульярде. С семи до начала одиннадцатого. Потом пошла с двумя коллегами выпить и обсудить постановку. Сидели за полночь, вместе взяли такси, и я приехала домой.
— Вы можете рассказать подробнее?
– Имена.
Он тяжело садится на диван, тянется к полу за пачкой «Кэмела» рядом с синей стеклянной пепельницей и закуривает.
– Вы меня оскорбляете!
— Должно быть, мои знали, что социальные службы собираются нас забрать, но и слова не сказали. Бывает же такая гребаная херня.
– Да, и это тоже запомните. Имена!
Я сажусь на стул напротив него, Сверчок улавливает сигнал и ложится рядом. Я вижу, как напряжены лицо и руки Гектора.
Элла с гордо поднятой головой отбарабанила фамилии.
— И что было дальше?
– А теперь вон из моего дома!
— Я всего не знаю. Папаша вязался с кучей всякого дерьма. Типа наркоты. Несколько раз приходили копы, а потом кто-то из соседей сделал анонимный звонок насчет «неисполнения обязанностей». — Он практически выплевывает последнюю часть.
– К тому идет. У вас есть машина?
— Я разговаривала с вашим отцом?
– Нет. Я живу в городе с прекрасной системой общественного транспорта, и моя работа находится в пяти минутах ходьбы от дома.
— Этот кусок дерьма? Это мой дядя Карл. Папаша давно отправился в Сан-Квентин[45]. До сих пор сидит там, насколько я знаю.
Последний вопрос Ева задала в основном, чтобы позлить собеседницу:
— Почему Карл не захотел со мной говорить?
– Бывали в Нэшвилле, Теннесси?
Гектор шумно выдыхает через нос. Я задала нелепый вопрос.
– Разумеется, нет! Что я там забыла? Это же, если не ошибаюсь, столица кантри! – В ее устах последнее слово прозвучало как грязное ругательство. – Уже хотя бы по одному этому ноги моей там не будет!
— Ну, вы же со мной разговариваете.
– Они как-нибудь переживут. Спасибо, что уделили время.
— Мне скрывать нечего. И еще у меня такое чувство, что вы здесь по важному делу. У вас бывает такое ощущение?
– Если вы еще раз явитесь сюда с оскорблениями, я вызову адвоката!
«Да. Прямо сейчас, здесь».
– Я вернусь только в том случае, если вы солгали. И тогда адвокат вам действительно понадобится!
— А ваша мать, где она?
Ангелла с треском захлопнула дверь, и Ева с наслаждением вдохнула показавшийся прекрасным и свежим воздух улицы.
Гектор пожимает плечами, хмурится.
Теперь, подумала она, срочно требуется выпить.
— Давно свалила из города с каким-то утырком. Удивительно, если она до сих пор жива. Она еще тогда здорово напрягалась, чтобы кончиться.
Маяться в пробках, к счастью, оставалось недолго, и она въехала в ворота своего дома вскоре после того, как на фоне сине-фиолетового неба засверкали белые озерца фонарей.
— Почему вас с сестрой разлучили?
— Даже не знаю. Я прихожу домой из школы, а Лизы нет. Социальные работнички сидят… — Он так сильно скребет плечо, будто та боль все еще здесь, в его руке, жалит или ноет. Мне знакомо это побуждение. И его бесконечная тщетность. Тебе никогда не дотянуться до места, которое болит.
Темный силуэт выстроенного Рорком дома с причудливыми зубчатыми башенками возвышался точно замок. В несчетных окнах горел свет.
— Так вас тоже усыновили?
— Не-а. Наверное, я был слишком взрослый. Меня отправили в детдом, но я сбежал. — У него еще полсигареты, но он тянется за пачкой и стискивает ее для поддержки. Целлофан шуршит в его ладони. — Я сбегал раз пять или шесть, потом отправился в сиротскую общагу, когда никто не захотел меня взять. В восемнадцать вернулся сюда, но родителей не было. Карл не особо меня любит, но он вообще всех ненавидит. Вы сами видели.
Домой хотелось еще сильнее, чем выпить. Домой, где ждет спокойствие, простор и время, чтобы привести в порядок мысли, где можно набраться сил для расследования убийств.
— Мне очень жаль. — Мои слова звучат сейчас так же пусто, как звучали, когда их повторяли мне чужие люди, пока я росла. Язык иногда подводит, но мне по-настоящему жаль Гектора. Он достаточно взрослый, чтобы все помнить. Боевые раны детства. Потерю сестры, растерянность, вытеснение. Боль. Он — я, а Лиза — его Эми или Джейсон. Оба. Но сейчас близятся новые потери. Новая трагедия.
Она бросила машину перед домом, наклонившись, прошла к парадной двери сквозь расшалившийся ветер.
Сейчас ее ждет встреча со скелетом в траурно-черном костюме и жирным котярой у ног.
— Они должны были мне сказать, что не могут о ней позаботиться. Я бы сам справился. Мы бы что-нибудь придумали. По крайней мере, были бы вместе. — Его зрачки расширяются, мерцают от эмоций. — Они привезли ее домой из больницы, и это был лучший день моей жизни. Раньше был только я и весь этот шизанутый народ. А потом? Я заботился о ней.
Соммерсет, дворецкий Рорка, вскинул брови.
Мне хочется плакать. Но я только киваю.
– Первый день после отпуска завершился без жертв и разрушений. Надолго ли?
— Мы спали, как щенки, на матрасе на полу. Я обнимал ее вот так. — Гектор поднимает руки, чтобы показать мне. — Мы всегда были вместе. Кто-нибудь только глянет на эту девочку, и я уже рядом. Понимаете?
– Сейчас загоню линейку, которую ты проглотил, подальше тебе в задницу – и начнутся жертвы и разрушения!
Я понимаю. Дикарская верность в его голосе уносит меня в то самое Рождество с Джейсоном и Эми. К тем часам и дням, будто заключенным в пузырь, где ничто не могло нас коснуться.
– Без подобного замечания день пропал бы зря.
— Ты ее защищал.
Ева швырнула пальто на нижнюю балясину перил, потому что удобно – и раздражает Соммерсета, – и пошла вверх по лестнице в сопровождении кота, который приветственно терся о ее ноги.
Гектор сильно затягивается «Кэмелом»; бумага шипит, пока он борется с прошлым.
Остановилась.
— Я старался. Наши родители были реально не в себе, но ведь все такие, да?
– Ты, наверно, обожаешь оперу. Развлечение как раз в твоем вкусе.
«Не все», — хочется сказать мне, но я понимаю, что у него нет причин мне поверить.
– Я поклонник самого разного искусства. Слышал Дориана Купера в Метрополитен, «После полуночи» и других местах. Недавно узнал о его кончине. Такой молодой, такой яркий талант! Трагедия!
— Каким она была ребенком? Тихим?
– Любое убийство – трагедия.
— Лиза? — У него рубленый смех, резкий и неожиданный. — Эта девчонка все время тараторила или плясала. Она пела в ванне, носилась по улицам. Садилась у почтового ящика и играла. Играла с камушками, представляете? И пела.
Внезапно я вижу ее, эту девочку. Он призвал ее, и от этого я чувствую себя выпотрошенной. Как это вышло, что за одну жизнь у нее украли две?
– Некоторые задевают больнее других. Он в ваших руках? В новостях не назвали имя следователя.
— Вы можете вспомнить какое-то событие до того, как вас разлучили? Происшествие, которое могло изменить поведение Лизы? С ней бывало, что она вдруг затихала, начинала плакать или внезапно пугалась?
— А что? О чем вы думаете?
– Да. В моих.
— Не знаю. Я хочу, чтобы вы на это взглянули. — Вытаскиваю из кармана листовку об исчезновении Кэмерон, разворачиваю и показываю ему.
— Вот дерьмо, — шепчет он и откладывает сигарету. — Это должна быть она. — Подносит листовку ближе, качает головой взад-вперед; глаза его блестят. — Поверить не могу. Она такая красивая, такая взрослая… Вы должны ее найти.
Ева поднялась в спальню и направилась прямиком к локализатору.
— Я делаю все, что могу. Что вы еще замечаете?
– Где Рорк?
Гектор долго изучает листок.
Рорк в данный момент не в резиденции.
— Это ее глаза. Глаза Лизы. Но она выглядит здесь очень грустной. Верно?
То есть еще не вернулся, подумала она и догадалась проверить телефон. Естественно, там ждало сообщение.
— Я тоже так думаю, Гектор, и хочу выяснить почему. Жизнь — штука нелегкая. Мы с вами это знаем, но я не могу представить, как эта девочка сидит у почтового ящика и поет камушкам.
Лейтенант, надеюсь, твой день прошел неплохо.
Чувствую, как Гектор пропускает через себя мои слова. Он крепче сжимает листок, ногти у основания белеют, словно ему хочется втиснуться внутрь и коснуться ее. Помочь ей.
Слушая легкий ирландский шепоток в его голосе, Ева скинула жакет.
— Моя Лиза была бойцом, — наконец произносит он. — Блин, эта девчонка была упрямицей. Попробуй отобрать у нее игрушку или снять с качелей раньше времени, и будешь иметь дело с тигром. Она складывала кулачки вот так. — Гектор поднимает руку, строит гримасу, и я понимаю, что сейчас он ее видит, так близко, что можно коснуться. — Свирепая.
Надо срочно смотаться в Детройт, ненадолго. Вернусь к половине восьмого или раньше. А пока позаботься хорошенько о моем копе!
Значит, есть немного времени. Можно расположить материалы на доске в кабинете, перечитать отчеты и заметки.
— Так что же случилось? Именно это я хочу знать. Поэтому я приехала сюда. Выяснить, не смогу ли разобраться. У вас сохранились какие-нибудь детские фотографии?
Или, думала она, пока Галахад пушистой змеей вился вокруг ее ног, можно сначала проветрить голову.
Он мотает головой.
Она села, скинула ботинки, почесала кота, который вспрыгнул рядом на кровать. Переоделась для тренировки и направилась к лифту. Кот сел и подозрительно уставился разноцветными глазами на открывшиеся двери.
— Ничего такого, извините. — Снова глядит на листок и говорит: — Могу я оставить его себе?
– Я тоже этот ездящий гроб не очень люблю… Скоро вернусь, – пообещала она, и двери закрылись.
— Конечно. И я напишу вам свой номер. — Переворачиваю листовку, пишу номер офиса Уилла и свое имя. — Если надумаете что-то полезное, дайте мне знать. И я могу держать вас в курсе, если хотите.
Ева еще по-настоящему не оценила рождественский подарок Рорка – додзё заканчивали, когда они уезжали на отдых.
— Ага. — Гектор вытаскивает из кармана мятый чек, царапает на нем свой номер, протягивает мне. — Если я хоть чем-то могу помочь, дайте мне знать, лады? У вас же есть люди, которые ее ищут, верно?
Теперь она вошла и глубоко неторопливо вдохнула.
— Есть.
Стены поблескивали мягким золотом. В дальнем углу небольшого садика распускались на камнях вокруг водной композиции белые цветы. Раздвижные двери скрывали кухонку с полным запасом родниковой воды и энергетиков.
— Хорошо.
Кофе – под строжайшим запретом. Это несправедливо по любым законам, божеским и человеческим, однако пришлось смириться.
Он провожает меня до двери, Сверчок идет следом. На косяке, примерно на уровне глаз, черное смазанное пятно размером с ладонь. Дверная ручка пластиковая. Это место кажется настолько тесным, обшарпанным и безнадежным, что меня подмывает забрать Гектора с собой, бросить его на заднее сиденье машины со Сверчком и бежать без оглядки. Но он давно перестал быть ребенком. И в любом случае не просит, чтобы его спасали.
Другая дверь вела в гардеробную с белыми полотенцами, борцовскими матами и черными и белыми кимоно. Отсюда вход в душевую, а из душа – в спортзал, если такого рода тренировка ей более по вкусу.
Рорк не забыл даже про картины – впрочем, этот человек никогда ни о чем не забывал. Безмятежные садики, клонящиеся к земле ветви цветущих вишен, зеленые холмы в утренней дымке.
Глава 43
Все дышало спокойствием, дисциплиной и простотой.
А заодно служило сверхсовременной голографической комнатой.
Я возвращаюсь в Мендосино поздним вечером. Проезжаю мимо офиса шерифа, надеясь, что Уилл еще на работе, и застаю его в машине. Он собирается домой. Опускает стекло, когда я ставлю «бронко» рядом. Я не успеваю выдавить «привет», когда Уилл говорит:
Подарок этим не ограничивался. К додзё прилагался еще и мастер Лу. Она могла съездить к нему или договориться о встрече в собственном додзё.
— Где тебя носит? Я уже несколько часов тебя ищу.