Уходя, они уже не улыбались.



Йенс видел не то, что видели они. Оглядывая панораму своих вещей, он не видел в ней беспорядка или мусора. Он видел нерушимое целое. Если убрать одну деталь – разрушится все.

Эти женщины не понимали, что у всех собранных им вещей были свое место и ценность. Они были необходимостью. В пожелтевшей газете, которая заслужила судьбу упаковки для старой глиняной вазы, могло быть написано то, что однажды может пригодиться, хоть Йенс и не читал газет. Старая сбруя напоминала ему о том, как он ездил до Корстеда на телеге. Если починить карманный фонарик, то им можно пользоваться. Батареек у Йенса было множество, какие-то из них точно должны работать. Аудиокассеты, несомненно, тоже работают! Их они нашли за магазином радиоэлектроники в поддоне. Кассеты были совсем новые, сложенные в стопку и упакованные в полиэтиленовую пленку (которую, конечно же, тоже можно было использовать).

Консервные банки должны быть в доме на всякий случай, а срокам годности Йенс все равно никогда не верил. Рубанок остался ему от отца и работал отлично. Шапки понадобятся, когда он износит кепку деда. В подсвечнике Йенса привлекала изящная симметрия – его просто надо отмыть. Зонты могут понадобиться всегда, поэтому их не бывает слишком много. А те, что сломались, Йенс мог починить. А как можно выбросить целый пакет с одноразовыми столовыми приборами, Йенс совершенно не мог понять. Ни одну вещь нельзя использовать только один раз. Как-нибудь он отмоет все эти вещи. И мешкам с солью из сарая фермера тоже найдется применение (и то лучше, чем просто оставить их на дороге).

Йенс чувствовал, что несет ответственность за сохранность всех этих вещей, подлинную ценность которых никто не ценил. Они радовали его, и с ними он ощущал внутреннюю связь. Эта связь, с одной стороны, придавала ему сил, с другой – обессиливала, когда кто-то пытался ее разрушить. Ему становилось страшно.

Когда он, сначала по просьбе матери, потом – жены, попытался избавиться от вещей, становилось только хуже. Он не мог этого сделать и приходил в ярость. Мать никогда его не понимала. Любимая Мария тоже не понимала, но принимала его таким, как есть, и знала, что другим он не станет. А вот отец мог бы понять все.

С годами Йенса стал одолевать совершенно иной страх: мысль о том, что он случайно избавится от чего-то незаменимого. Чего-то, что скрывалось среди других вещей, под ними или внутри них. Страх усиливался, даже когда никто уже не просил его навести порядок и выбросить мусор. Вещи и образы сливались друг с другом в фантазийных сценариях; его мучил кошмар о том, как он не замечает птенца, сидящего на апельсиновой кожуре, крошечное беззащитное существо, которое погибнет, если он выбросит мусор. А если это будет младенец?

Нет, ничего нельзя было выбрасывать. То, что покидало его, обратно не возвращалось. Поэтому Йенса ничего не покидало.

Зато часто появлялось что-то новое. В течение долгого времени он сам собирал эти вещи, потом и дочь, которая начала ездить на главный остров за едой и самым необходимым, приносила в дом что-то новое. Он старался ездить вместе с ней, чтобы она никогда не оставалась без присмотра, но потом обстоятельства сложились так, что ему пришлось отпускать ее одну и просто надеяться на то, что она вернется домой.

Она всегда возвращалась. Между ними была нерушимая связь. Лив понимала его – она тоже была немного странной.

Сбоку у слесарного верстака были песочные часы. Силас Хордер с младшим сыном нашли их в каком-то сарае, принесли к себе в мастерскую, бесконечно переворачивали и, считая секунды и вдохи, наблюдали за тем, как плавно, через узкое горлышко течет время. Эти песочные часы – из темного дерева, с мелкими песчинками и толстым стеклом – годами горизонтально висели в отверстии стола, под толстым слоем пыли и воспоминаний давно минувших дней.

Йенс наблюдал за тем, как Лив разглядывает прочно закрепленные песочные часы. Она знала, что их нельзя трогать. Как-то раз она спросила, можно ли поставить их правильно. Ей захотелось посмотреть, как в них течет песок.

Но даже Лив не разрешалось запустить ход времени.

Декабрь

Я точно не знаю, как долго незнакомка жила у нас, похоже, целый месяц. Но это было точно перед самым Рождеством, потому что мы вместе мастерили плетеные сердечки из бумаги и разучивали рождественские песни о Марии и Иисусе, которого я постоянно называла Йенсом. Я не очень поняла, что там произошло с его отцом, но мне понравилось, что он родился в сарае. Еще и ночью.

Я спросила маму, когда родились мы с Карлом, а она ответила, что днем, и ей помогала одна женщина, и что это было очень больно. Мне бы хотелось, чтобы в тот день она тоже дождалась ночи, но я все равно очень рада, что мы с Карлом и тогда были вместе. Даже когда родились. Мне не нравилось быть одной.

Возможно, поэтому я любила смотреть на рисунки со мной и Карлом. Они висели на гвозде в спальне над кроватью. Их нарисовал папа. Он рисовал нас каждый год, когда цвела жимолость, и по нашим лицам было заметно, как мы менялись, но все же оставались похожими друг на друга. Новые рисунки висели поверх старых, их все можно было пролистать и посмотреть самые первые, где мы еще совсем малыши. Я любила позировать для рисунков, потому что можно было просто сидеть и смотреть на папу, на его волосы и бороду, которые все росли и росли.

Маму папа тоже нарисовал. Ее рисунок висел на стене в мастерской в небольшой красивой рамке. Других рисунков с мамой у нас больше было. Но ничего красивее этого рисунка и никого прекрасней мамы я в жизни не видела.

Когда незнакомка поселилась в комнате за мастерской, создалось ощущение, что она поселилась во всем доме сразу. Карл тоже так думал, но сначала мы решили, что это же так интересно, и много об этом не размышляли, и о том, как это может быть тоже опасно.

Когда она как-то утром зашла ко мне в спальню и села возле кровати, я впервые говорила с посторонним человеком, по-настоящему говорила. Мы сидели вдвоем и разговаривали. Странно, что я совсем не боялась. Очень странно, ведь мама была за сараем в прачечной, и папа в лесу занимался елями – если бы я закричала, то никто бы меня не услышал.

Эта женщина совсем не выглядела опасной. Она улыбнулась и присела на край кровати – туда, где было свободное место, – и спросила:

– Лив, чем ты занимаешься?

«Странный вопрос, – подумала я. – Она же сама видит, что я сижу на кровати и рассматриваю рисунки».

Я не ответила, но пальцем показала на рисунок. Со мной и Карлом.

Она тоже посмотрела на нас. Долго смотрела. Потом поднялась, подошла ближе и пролистала до тех рисунков, где мы с Карлом совсем еще малыши. Она стояла ко мне спиной.

– Мы с ним похожи, – сказала я.

Она кивнула.

– Это нас папа нарисовал!

Она снова кивнула.

Теперь я не смотрела на рисунки. Я смотрела на нее и еще не знала, что это моя бабушка. А она смотрела на нас с Карлом. И я подумала, что надо рассказать ей о несчастье.

– С моим братом произошло несчастье, – сказала я в конце концов.

Она опять кивнула. «Пора бы ей уже перестать кивать, – подумала я. – Может быть, она уже знает про Карла?»

Наконец она повернулась, посмотрела на меня и, улыбнувшись, спросила:

– Ты любишь блинчики?

Я не знала, что ответить. Я и понятия не имела, что такое блинчики. Поэтому я повторила за ней.

Кивнула.

Потом выяснилось, что блинчики я очень даже люблю. Первый блин она посыпала сахаром, свернула его в трубочку и дала мне, а сама стала печь дальше. Я откусила, совсем позабыв о том, что он свернут и там внутри сахар, а он возьми, да и высыпись прямо на пол. Она что-то сказала, но мне было все равно, потому что ничего вкуснее я в жизни не ела.

Она вытерла пол, погладила меня по голове и дала еще один блин с сахаром. После четырех штук мне пришлось сесть на пол, прямо посреди сахара – она сказала, что ничего страшного в этом нет, и мы обе засмеялись.

Потом зашла мама.

Странно, что они ничего не сказали. Просто посмотрели друг на друга. Потом мама повернулась и ушла. Наверное, обратно в сарай. Я не понимала, надо ли мне было пойти с ней или можно остаться сидеть в сахаре. Но бабушка заговорила, и я осталась на кухне.

– У тебя есть друзья, с которыми можно поиграть, Лив?

Я кивнула. У меня же был Карл и все наши животные.

Она смотрела в ожидании ответа, но я молчала – ведь я уже кивнула в ответ.

– Ты гуляешь с другими детьми? – спросила она и протянула еще один блинчик. – Поаккуратнее с сахаром, дорогая.

Я снова кивнула и протянула руку к сладкой трубочке.

– Да, с Карлом.

Блин застыл в воздухе. Теперь настала ее очередь посыпать его сахаром, и прошло несколько секунд, прежде чем я получила заветное лакомство.

В кухню вошел Карл. Он посмотрел на бабушку. Я думаю, тогда он начал ее бояться. Она так странно на него смотрела. К тому же ее волосы были совсем белые.

Еще какое-то время бабушка пекла нам блинчики по утрам. Сначала она готовила из того, что доставала из упаковок, привезенных с собой. А когда в них все закончилось, я стала приносить яйца от наших куриц, молоко из-под коровы и муку из мешков, стоявших на самом входе; и блинчики стали еще вкуснее, а все потому, что я помогала.

Папа не так много ел и почти ничего не говорил. Мама ела много и молчала. Я ела столько, сколько могла уместить за один раз.

Иногда мы с бабушкой проводили время вместе, потому что мама с папой были заняты и, как мне казалось, избегали ее. Папе нужно было рубить деревья к Рождеству, отвозить их на главный остров и заниматься разными другими делами, а еще – сделать подарок. Поэтому в последние дни перед праздником нам запрещалось заходить в мастерскую. Мама у себя в спальне тоже готовила какой-то сюрприз.

Я не знала, что они приготовят в этот раз. Год назад они устроили кукольный театр и подарили перчатки из кролика.

В гостиной папа заранее начал поднимать вещи к потолку, чтобы освободить в комнате место. Я любила сидеть в зеленом кресле и смотреть вокруг. Так комната стала сказочной пещерой, и чем выше вдоль окон поднимались вещи, тем темнее она становилась.

Особенно мне нравилось смотреть на скрипку, подвешенную на веревке над печью. Когда в печи горел огонь, скрипка крутилась, словно флюгер. Кстати, о птицах. Из-за угла на меня глазело чучело совы – его мы взяли у аптекаря. Оно сидело на диване, поставленное вертикально рядом с манекеном и стопкой журналов. Мне нравилась эта сова. Когда я выходила в ночные походы, то старалась быть тихой, как она. Честно сказать, я не сразу поняла, что это была не живая сова. Она вела себя так же, как и те совы, которых я видела в лесу.

Иногда я думала, что скоро мы, должно быть, соберем все вещи на острове, но находилось все больше того, что можно принести домой. Например, вместо платы за дерево папе отдали пианино, как раз за день до того, как приехала бабушка. Папа сказал, что у инструмента нет нескольких клавиш и педали, а так он в полном порядке. Передвинув несколько чемоданов, папа нашел ему место в нашей гостиной, да к тому же на полу. Позднее он поставил на клавиши три больших радиоприемника и гипсовую голову пианиста. Над этим я еще долго размышляла: какой же он пианист, если у него нет рук и ног?

К сожалению, в одном я была уверена наверняка – бабушке не нравилось, что в доме так много вещей. Заходя в гостиную, она кашляла – почти так же громко, как храпела, и часто что-то бормотала о том, как это ужасно и как такое могло произойти всего за несколько лет. Я не понимала, о чем это она.

Она была очень неуклюжая, потому что постоянно обо все спотыкалась. Как-то раз она громко закричала, потому что ударилась большим пальцем о граммофон, стоявший на входе в кухню. Ей казалось, что ему не место в доме, но сколько я себя помню, он всегда там стоял. Но это не сравнится с тем воем, когда она задела в ванной полку и на голову ей упала целая банка консервированного тунца. Папа тут же прибежал из мастерской, чтобы посмотреть, что случилось. Помню, что он стоял в дверях и молча смотрел на нее. Она тоже на него посмотрела, склонившись над раковиной, и покачала головой. Тогда папа понял, что с ее головой все в порядке, и ушел.

Где-то должна была стоять картонная коробка с елочными украшениями, но после нескольких дней поисков бабушка перестала ее искать. Поэтому мы сами сделали украшения из того, что нашли. Сердечки сплели из коричневой бумаги. Какие же они получились чудесные! Не понимаю, почему ей хотелось сделать из других цветов. Ведь коричневый – такой красивый цвет! К тому же настоящее человеческое сердце – коричневое.

Она сказала, что привезла подарки с материка, и я все гадала, что же достанется мне – маленькое радио или настольная игра? Их я нашла у нее в сумке. Особенно меня заинтересовали большие круглые батарейки для радио с полосатым зверем, дрожащим на языке и горелым на вкус. Все эти вещи были тщательно упакованы в какую-то слишком чистую бумагу, поэтому, все тщательно рассмотрев, я снова завернула их почти таким же образом (правда, со скотчем я управлялась плохо).

Когда папа поставил в гостиной елку, я поняла, что это лучшее дерево из всех, что я видела. Карл со мной согласился. Звезда, которую я сделала из велосипедных спиц, красиво сияла серебром под балками потолка, а от подножия ствола был как минимум метр до пола, чтобы всем подаркам хватило места.

До сочельника оставалось еще несколько дней, и я все еще не знала, что наша гостья была моей бабушкой. В каком-то смысле мне было немного жаль, что она так и не увидела мой подарок. И свой – тоже.

Иногда рано утром я приходила к ней на кухню и пыталась найти место, чтобы присесть. Я все еще ее не боялась, а Карл боялся, но совсем немного. Мне нравилось говорить с ней и то, как она гладила меня по голове. И пахла она очень вкусно.

В ее сумке лежало много интересных вещей. Я потратила много времени, чтобы все их изучить, и делала это, когда ее не было рядом. Кроме пакетов, я нашла какую-то штуку, которую нужно втирать в голову, мазать туфли и одежду. Ничего подобного я еще не видела. Еще я нашла маленькие нейлоновые носки и светло-коричневые кожаные туфли. Раньше я и знать не знала, что бывают такие красивые туфли.

Гостья всегда спрашивала, куда я хожу и чем занимаюсь. Я рассказывала ей то, что могла вспомнить. Накануне я могла смастерить еще несколько стрел для лука, изучать груды вещей во дворе или помогать папе с животными. Однажды утром она спросила, почему я такая сонная, и я ответила, что охотилась на оленей. Мне нельзя было это рассказывать – я пообещала папе ничего не говорить о том, что мы делали по ночам. И даже грузовик мы заводили очень осторожно, чтобы она не услышала.

– И часто вы ходите гулять по ночам, вместо того чтобы спать? – спросила она. Она так странно посмотрела, что Карл толкнул меня – он хотел уйти. Но я сидела на месте.

Я долго думала о том, что бы соврать.

– Это Карл ходит, – наконец ответила я.

Я любила слушать ее рассказы о материке. Судя по всему, город, где она жила, была огромный. Там, наверное, безумно много вещей – уж точно больше, чем у нас на Ховедет. Она много говорила о том, что там живут другие дети. Они вместе играют, ходят в школу, учатся читать, писать и считать.

Я спела ей песенку про алфавит и дошла до «Э»: «Ц – Ч – Ш – Щ – Э – алфавит запомню я!»

– Какая же ты умница! – сказала она. – Не хватает только «Ю» и «Я» в конце.

Это мне не понравилось.

– Иначе получается только тридцать одна буква, и «Э» не рифмуется с «запомню я».

Как она мне надоела. Хорошо, что мама разрешала мне петь так, как я хочу, – она и так знала, что я помню про «Ю» и «Я». Видимо, бабушка не поняла, что я уже умею читать и писать.

Но она все не могла угомониться.

– Без «Ю» и «Я» нельзя обойтись. А как же мы тогда напишем «ЮБКА» или «ЯБЛОКО»?

«Можно написать «круглый зеленый фрукт», – подумала я.

– А знаешь, как много яблок растет в городе, где я живу, – снова сказала она. Она еще и о яблоках решила поговорить.

– Я больше люблю груши, – возразила я.

– Что ж, ладно.

Она на мгновение замолчала, а я пыталась придумать, почему она мне все еще должна нравиться.

– Скажи-ка, Лив, а мама с папой говорили о том, что ты скоро пойдешь в школу? В Корстеде, я полагаю.

Я знала, что в Корстеде была школа. Иногда мы проезжали мимо нее, и я видела, как дети играют во дворе. Всегда кто-то из них кричал, а взрослые их ругали. И ни одного с перочинным ножом. Во дворе вообще ничего не было. Только асфальт и белые полосы.

Папе не нравились школы, а я не понимала, нужно ли мне все-таки туда ходить.

– Мама учит меня читать и писать, а папа – мастерить новые вещи из старых вещей, работать рубанком, отливать наконечники для стрел, ставить ловушки для кроликов и снимать с них шкуру. Когда они умирают, им не больно, потому что вокруг темно. А еще я знаю игру, когда нужно забирать чужие вещи, не разбудив хозяев. И вообще – у меня есть перочинный нож, с ним я тоже играю.

Она посмотрела на меня так, что мне сразу стало ясно: я сболтнула лишнего. Конечно. Я просто не привыкла следить за тем, что говорю. Это было утомительно.

– Я думаю, что тебе пора начать ходить в школу, – сказала бабушка. – Только твой перочинный нож придется оставить дома.

Теперь уже я удивленно смотрела на нее. Карл убежал за папой. Я не знала, что ей ответить. Тем временем она не собиралась на этом останавливаться.

– Лив, мне кажется, что тебе не стоит оставаться на Ховедет. Здесь столько мусора, грязи и пыли. Тебе это может навредить. А вдруг ты заболеешь… Я считаю, тебе нужно уехать. Мне придется обсудить это с твоим отцом.

– Откуда ты знаешь моего папу? – наконец спросила я. Теперь я начала что-то подозревать. Может быть, Карл был прав и с ней что-то не так.

Она ответила не сразу.

– Твой папа – это мой сын. А я – твоя бабушка.

Я ничего не поняла. И Карла не было рядом.

– Дедушка Силас, мой муж, научил твоего папу делать разные вещи из дерева. А эта кепка, которую он носит не снимая, досталась от моего отца.

В этот момент подгорели блины.

– И о Карле нам тоже нужно поговорить, – продолжала она, убирая сковороду с плиты.

– Но его здесь нет.

Я надеялась, что Карл с папой вот-вот придут.

– Я вижу. А ты знаешь, где он сейчас?

В тот вечер они говорили в гостиной, а я стояла за дверью и подслушивала. Они сидели втроем, даже мама пришла, и в какой-то момент папа закричал. Я никогда раньше не слышала, чтобы он так кричал. А на следующее утро у него стали появляться белые волосы.

До Рождества оставалось всего два дня, и они выдались на редкость странными.

Никто ничего не говорил. Наверное, они думали. И я думала. О том, что услышала: что она собирается забрать меня на материк и отдать в школу, что мне нужно играть с другими детьми и сходить к врачу, что придут какие-то люди из специальных учреждений и контейнер, который она заказала.

Я отчетливо помню, как она сказала, что здесь нужно «убраться как следует». Понятно, почему папа так разозлился. Он ведь всегда убирал мусор из сарая и на поле.

Все же я приготовила для нее подарок. Маленькую коробочку, от которой чудесно пахло табаком. В нее, кажется, можно было складывать маленькие предметы. Но в конце концов я оставила ее себе. Для мамы я приготовила книгу о бабочках, а для папы – целую банку смолы, которую я насобирала сама. А еще – небольшой особенно красивый золотистый комок с жуком внутри. Если он сохранит его как следует, то получится янтарь, похожий на тот с муравьем, который хранился у папы.

Я еще не научилась считать до миллиона лет, но знала, что это наверняка очень долго. Жука было уже не спасти. Я пыталась, но, когда я его нашла, он уже очень крепко застрял в смоле. Поэтому я осторожно шлепнула его по голове.

До приезда бабушки я не понимала, зачем мы празднуем Рождество. Я думала, это просто потому, что это весело и уютно. Мама с папой не объясняли, да и я никогда не спрашивала. Из разговоров с бабушкой я поняла, что это как-то было связано с тем мужчиной, Иисусом, и елкой, и звездой из велосипедных спиц, и нашими гусями, и гномами из сада рыбака. Но что там конкретно произошло, я так и не поняла.

Я не знала, что такое контейнер, пока его не привезли на огромном грузовике после Нового года. Поднимаясь по гравийной дороге, грузовик шумел и дребезжал. Я тут же побежала смотреть, что это нам такое привезли. Контейнер поставили прямо за мастерской. Это был длинный закрытый ящик темно-синего цвета с косыми боками и тремя дверьми.

«Это для Эльсе Хордер», – сказал папе водитель. Видимо, он не знал, что мы убили бабушку. Поэтому он уехал, оставив нам контейнер, и помахал мне рукой. Он был последним незнакомцем в течение долгого времени, который видел меня.



Дорогая Лив,

Я не знаю, было ли правильным решением заявить о твоей смерти. Мы просто так боялись, очень боялись потерять тебя. Мы ужасно поступили с твоей бабушкой. Но то, что хотела сделать с нами она, было еще ужаснее.

У нас не было выбора!

Я предпочитаю думать, что его не было.

С любовью, мама.

Убить

Может быть, где-то в глубине души Йенс Хордер и понимал, что мать желала им добра, а своим предложением выразила заботу и любовь. И он наверняка понимал, что у нее был повод для беспокойства. Но ничего, кроме угрозы, в ее словах он не услышал. Экстренное предупреждение о еще одной катастрофе, которую он не переживет.

Когда они легли спать, Мария заплакала. В последний раз она так плакала, когда случилось несчастье. Тогда Эльсе тоже терроризировала их семью.

«Заставь ее уехать», – рыдала его любимая. Внутри Марии росла новая жизнь. Еще одна малышка. А первая тем временем спала сладким сном в своей маленькой комнатке вниз по коридору. С перочинным ножом на животе. В полном одиночестве.

В тот момент внутри Йенса что-то лопнуло. Последняя нить связи с этим человеком, тень от пуповины.

Он взял Марию за руку. «Да, я избавлюсь от нее, – прошептал он, смотря в темноту. – Навсегда! Есть только один выход».

Он сможет без нее обойтись.

«К Рождеству ее здесь не будет».

Мария слышала его шепот. Она прекрасно поняла все, что он сказал. И знала, что должна возразить. Но она не могла.

Йенс встал с кровати, наклонился к Марии и поцеловал ее лоб. Затем он оделся и ушел.

Через какое-то время по шуму из мастерской она поняла, что он работает.



Эльсе Хордер тоже слышала звуки из мастерской. Она была у себя в белой комнате и не могла уснуть, что было на нее не похоже.

Она думала о том, что Йенс, должно быть, доделывает рождественские подарки, но странно, что он решил этим заняться посреди ночи. С другой стороны, младший сын уже ничем не мог ее удивить. Он и его семья словно жили в каком-то другом мире, нездоровом мире мусора. Эльсе понимала, что жизнь на отшибе может привести к последствиям, но то, что она увидела, – было уже совершенным сумасшествием.

Но как бы больно ни было Эльсе, она больше ни минуты не сомневалась в том, что внучку нужно избавить от неминуемо ожидавшей ее судьбы. Девочку уже несколько лет не показывали врачу, потому что ее родители «не доверяют врачам и им подобным». Кроме этого, у Эльсе было предчувствие, что Лив никогда не играла или вообще не разговаривала с другим ребенком. Мария без сомнений была очень начитанной, но этого едва ли могло быть достаточно, чтобы обучать Лив на дому – а, по словам Марии, именно этим она собиралась заняться. Ребенку недоставало общения с другими людьми – с кем-то, кто не сжирал себя до смерти и не превращал дом в помойку. Такая жизнь совсем не была нормальной для маленькой девочки.

Еще Эльсе очень волновали ночные прогулки Лив и история с Карлом. По правде говоря, это дело нужно было передать в руки полиции. Это трагичное дело. Но в таком случае Эльсе хотела быть уверена в том, что они не начнут раскапывать детали того дня и не разбудят призраков прошлого. Только этого ей сейчас не хватало.

Было просто необходимо что-то предпринять, и Эльсе заказала и оплатила подержанный закрытый контейнер, который должны были доставить сразу после Нового года. Йенс ни о чем не догадывался. В тот день он просто высадил мать у почты, а потом забрал ее в назначенное время. С помощью почтового работника Эльсе нашла нужную компанию, позвонила туда из телефонной будки и незамедлительно отправила им чек. Вышло дороговато, но это было необходимо. Она знала, что в случае необходимости сестра сможет прислать денег – она всегда была готова помочь и просила звонить, если у Эльсе появятся непредвиденные расходы. Карен точно поймет эту покупку контейнера.

Однако Эльсе волновалась, что не могла дозвониться до сестры. Та не брала трубку в назначенное для разговора время. Эльсе очень надеялась, что с Карен все в порядке.

Эльсе все же немного переживала, что заказала контейнер, не сказав Йенсу, потому что с ее стороны это было вмешательством в их быт. Но как только контейнер доставят к дому, появится шанс на уборку и в доме станет легче дышать. Возможно, это был единственный способ помочь сыну выбраться из этого хаоса. Если бы были другие – их бы уже испробовала Мария.

Эльсе искренне хотела бы остаться у них подольше и помочь столько, сколько нужно, но не питала надежды на то, что ей разрешат. Может быть, ей и правда лучше было уехать и не мешать им.

Но она должна помочь Лив! Эльсе решила заявить в определенные учреждения, но только после Нового года. Праздники нужно попытаться провести спокойно в кругу семьи.

Когда мысли наконец перестали мучить Эльсе и она уснула, из мастерской все еще доносились лязг пилы и стук молотка.

За ужином в канун Рождества они сидели молча. Эльсе настояла на том, что сама купит продукты и приготовит ужин, и ей показалось, что Йенс разрешил ей только потому, что очень злился и только и мог, что кивнуть в ответ.

Весь день ей никак не удавалось поймать взгляд сына. Выпив с утра свой кофе, он держался от нее на расстоянии. Мария вела себя так же. Она снова спряталась в свою скорлупу и, спустившись на кухню, вымолвила лишь «Доброе утро», хотя красные и опухшие глаза выдавали, что ей не очень хорошо спалось. Днем Эльсе слышала, как Мария что-то делала по дому, видела, как она тяжелыми шагами плелась по двору и около сарая, но в кухне не появилась. Это было даже к лучшему, потому что в доме было так тесно, что они едва уместились бы все в одной комнате. Лив прибегала и убегала, но даже у нее был такой растерянный вид, будто она не знала, куда себя деть. Потом Эльсе увидела, как Лив побежала в лес с луком за спиной. Вернулась она лишь через пару часов.

Это напомнило Эльсе то время, когда она стояла на этой самой кухне и наблюдала в окно, как сыновья бегут в тот же самый лес, исчезая между деревьев. Первым домой обычно возвращался Могенс, целеустремленно шагая в направлении мастерской с уже готовой идеей в голове. Йенс мог гулять часами, так долго, что она начинала беспокоиться. Когда же он наконец приходил и она спрашивала, чем он занимался, Йенс отвечал, что просто был с деревьями. А вот Силас никогда не беспокоился за него.

На ужин был мясной рулет. В детстве Йенс очень любил его, поэтому сейчас Эльсе слабо надеялась, что ужин поможет ей доказать сыну свои добрые намерения.

Если Йенс и понимал, что Эльсе желает им добра, то скрыл это. Он все-таки съел ужин, но лишь потому, что был голоден, а не потому, что хотел есть ее рулет. Эльсе показалось, что он даже не обратил внимания на то, что она приготовила, потому что он смотрел в одну точку и двигал вилкой, даже не глядя на нее. Внезапно Эльсе показалось, что он выглядит гораздо старше своих лет.

И вино на столе тоже никого не заинтересовало.

Мария тоже пришла на ужин и ела, как обычно, молча, совершенно не обращая внимания на Лив, которая сидела и недоверчиво ковыряла вилкой в фарше, вытаскивая из него кусочки моркови и лука и отодвигая их на край тарелки, так что часть фарша потом и вовсе оказалась на скатерти. В другой раз Мария бы тут же сказала Лив, что за столом себя так не ведут.

Эльсе хотела было сделать внучке замечание, но, осознав, что это могут быть единственные сказанные за ужином слова, передумала и спросила: «Лив, ты ждешь завтрашнего дня?»

Лив подняла глаза от хаоса, воцарившегося на ее тарелке. Она кивнула и улыбнулась, как улыбается ребенок в предвкушении Рождества. «Слава богу, хоть что-то в этом доме так, как должно быть», – подумала Эльсе и тоже улыбнулась.

Никто не возразил, когда Эльсе сказала, что сама уберет со стола и вымоет посуду. Другого никто и не ожидал. Через несколько секунд Йенс ушел в мастерскую, а Мария – в спальню. Лив осталась играть в гостиной. Эльсе слышала, как девочка что-то там бормочет сама с собой.

Перед тем как отправиться к себе в комнату, Эльсе выпила бокал вина. Она вымыла посуду, но навести порядок в этой кухне было невозможно. Темнота просачивалась отовсюду.

Эльсе заплакала.

Из леса послышалось уханье совы.

* * *

Йенс не лгал, когда объяснял дочке, что темнота забирает боль. Именно в темноте, которая окутывала его своими теплыми объятиями, он чувствовал себя лучше всего. Где-то в закромах памяти он отыскал воспоминание об отце, его теплом дыхании в гробу и запахе свежего дерева. Понимание, доверие, безопасность.

Йенс отлично знал расположение всех вещей в спальне и мог ориентироваться даже в темноте. Он не хотел разбудить Марию, поэтому встал с кровати осторожно, не зажигая свет, не уронив ни одной книжки и не споткнувшись о швейную машинку, пустой аквариум или единственный, стоявший на выходе из комнаты ящик. Он бесшумно покинул комнату, спустился вниз по лестнице и вышел из дома через главную дверь.

Мастерская находилась от него по диагонали – в темноте она казалась просто длинной тенью – а у противоположного края здания была белая комната, где спала его мать. Он никогда прежде не задумывался о том, что название «белая» с годами все меньше ей подходило.

Из леса дул холодный ветер, принося с собой снежинки – мимолетное напоминание о грядущем Рождестве. Ступив на небольшую еловую ветку, которую сдуло с гвоздя на двери в белую комнату, Йенс вздрогнул. Он не привык к тому, что там что-то лежит. Под мышкой он нес подушку, которой собирался задушить свою мать. Дверь была не заперта. Эльсе и Силас никогда не запирали дверь, и Йенс на секунду даже задумался о том, запирает ли мать дверь у себя в городской квартире. Там ведь много людей – кто-то может зайти, сделать что-то плохое или украсть какую-то вещь.

Он всегда запирал дверь.

В комнате стоял храп. Звук, хорошо знакомый Йенсу и вызывающий в нем одновременно чувство безопасности и отвращения. Теперь же он служил подтверждением крепкого сна Эльсе и был Йенсу на руку. Он осторожно вошел и закрыл за собой дверь. Еле слышно щелкнул замок. Несколько минут он просто стоял, слушая храп и тишину, пока его глаза привыкали к темноте. Постепенно стали вырисовываться контуры, среди которых Йенс рассмотрел силуэт дочери, которая, не издав ни единого звука, поднялась из-за кровати.

– Лив? – прошептал он. – Что ты тут делаешь?

Лив бесшумно прошагала к отцу. Йенс опустился на колени, чтобы поравняться с ней ростом.

– Тренируюсь в нашей игре, – воодушевленно прошептала она. – И рассматриваю вещи в ее сумках. Там так много всего!

Она положила руку ему на колено.

– А ты что здесь делаешь, пап?

Лив вопросительно посмотрела на подушку в его руках.

– Собираешься здесь спать?

– Нет, я просто…

Йенс не знал, что ей ответить. Неправильно было выгонять ее из комнаты. Он не знал почему, но чувствовал, что Лив должна быть здесь в этот самый момент. Она всегда и во всем помогала ему.

– Лив, ты же помнишь, как убить старого оленя?

Лив воодушевленно кивнула.

– Сейчас самое верное решение – убить твою бабушку.

Йенс наблюдал за выражением лица Лив. Воодушевленное кивание резко сменилось бездвижным удивлением. Он увидел блеск в ее глазах.

– Ладно, – сказала она наконец. Теперь в ее шепоте появились нотки задумчивости, как у взрослого. Их в голосе дочери Йенс никогда раньше не слышал.

– Но почему?

– Она прожила длинную, прекрасную жизнь и теперь готова отправиться дальше.

– Да, но… она ведь твоя мама? Она мне сама это сказала позавчера, а ты ответил, что так оно и есть.

– Да.

– Разве можно убить свою маму?

– Лив, если я не сделаю это, она заберет тебя у нас! И ты больше не будешь здесь жить. А такое не сможет пережить уже твоя мама… Неужели ты этого хочешь?

Лив решительно покачала головой в знак несогласия. С кровати все также доносился храп, ритмичный, словно часы.

Девочка положила руки на плечи отцу, наклонилась к нему и прошептала:

– Тогда это можно сделать.

Йенс обнял девочку и поцеловал ее в щеку.

– Хорошо, доченька. Я сделаю это быстро, так что она и почувствовать ничего не успеет.

– Конечно, ведь здесь темно.

Йенс кивнул и поднялся.

– Но, пап! – Лив снова потянулась к нему. – Как ты хочешь это сделать?

На мгновение все затихли, потому что Эльсе Хордер вдруг перестала храпеть. Было так тихо, что можно было услышать, как кристаллы снежинок стучат по оконному стеклу.

Эльсе начала ерзать, поправила подушку и вздохнула. Было непонятно, спала она или уже нет.

Йенс и Лив выжидали.

Наконец дыхание Эльсе стало тяжелее и вскоре снова сменилось ровными глубокими вдохами.

Наконец Йенс ответил:

– С помощью этого.

Он крепко сжал в руках подушку и посмотрел на Лив. Сейчас он уже отчетливо видел ее в темноте, но был уверен, что она видела его лучше. Острота ее ночного зрения могла впечатлить кого угодно.

– Может, тебе лучше пойти к себе?

– Нет, я никуда не пойду! – решительно ответила Лив. Иногда возражать ей было бессмысленно.

От страха у Йенса перехватило дыхание. Он хотел, чтобы Лив осталась. Чтобы они сделали вместе и это – ведь они все делали вместе.

– Тогда встань сюда, – сказал он и показал пальцем на противоположную сторону кровати. – Не подходи очень близко. Она будет дергаться.

– Как камбала?

– Да, как камбала.

Эльсе Хордер лежала на спине с руками, скрещенными на груди, словно во время молитвы. Создавалось впечатление, что она слышала их разговор и хотела облегчить сыну работу.

Все случилось быстро.

А в это время ее внучка сжимала в темноте чью-то невидимую руку.



P.S.

Я не знала о том, что ты все видела, пока ты сама мне не рассказала. Этого не должно было произойти! Если бы я знала, что ты будешь там с ним, я бы остановила его. Но тогда бы он сделал это потом, потому что это нужно было сделать.

Ты ни в чем не виновата, хоть и была там. А вот я – да! Я хотела только одного – чтобы твой отец убил твою бабушку и мы смогли жить спокойно. Это было прежде всего мое желание. Он пошел на это из-за меня. Он не убийца, Лив. Может, убийца на самом деле – я.

Приезжий

Корстедский трактир стоял на северном выезде из города, сразу за лавкой мясника и похоронным бюро. Это был небольшой трактир, но теперь – единственный на острове, после того как второй на юге закрылся и вместо него поставили продуктовый магазин. Зимой большая часть комнат в трактире пустовала; держаться на плаву заведению помогали постоянные гости. Еда здесь была отменная, но не только поэтому сюда стекалось все местное население. Все дело в том, что бар корстедского трактира был самым центром социальной жизни острова. Сюда заезжали на велосипеде, чтобы одолжить телефон и позвонить знакомым, в чьих домах его еще не установили; сюда приходили, чтобы услышать последние сплетни или посмотреть субботний матч по футболу – в холле трактира стоял цветной телевизор. За каждый забитый англичанами гол гости старого трактира выпивали еще по одной кружке пива.

В трактире было два помещения – основной зал и холл, а его каркас составляли стены из красного кирпича, который уже начал крошиться. Знатоки говорили, что соломенная крыша выдержит еще лет двадцать, а вот лишайник на северной стороне здания пора убрать.

Роальд унаследовал трактир после того, как его дядя скоропостижно скончался от сердечного приступа. Такая удача словно свалилась на него с неба. Сидя у себя в квартире на кухне и читая тетино письмо, он вдруг понял, что это мучительное чувство, терзавшее его вот уже несколько лет, наконец его покинет. В письме она настойчиво просила его согласиться: «Роальд, я не стану продавать его, не предложив тебе».

Ему оставалось только решиться: вскочить с места, выпрямить спину, уйти с работы, собрать вещи, сесть в машину и доехать до маленького парома, а с него – прямиком в новую жизнь. Он был разведен, и детей у них с бывшей женой не было, так что и делить было нечего. К сожалению. Если бы его сперматозоиды были активнее, то, возможно, у него сейчас были бы и дети, и жена.

Теперь она была счастлива в новом браке: у нее родились двое чудесных малышей, а ее длинноволосый, обожаемый всеми вокруг супруг пел ей песни про любовь и мир во всем мире. Роальд презирал себя за то, что так ненавидел его.

От отчаяния Роальд решил жениться на своей работе. Но и эти отношения не были удачными. Все же в них было одно преимущество – время пролетало незаметно. Оно просто тонуло в груде книг для подготовки к урокам, проверке домашних заданий, собраниях и болтовне о новом доме директора и романе двух его коллег.

Со временем рана стала заживать.

Если бы он мог вдохнуть полной грудью, то рана бы покрылась коркой и отвалилась. Он был в этом уверен. И именно это мучило его. Ему не хватало воздуха. Какого-то другого воздуха; не того, что был в классе или в городе. Этот воздух был полон дыма и бесконечных дел; он затаптывал Роальда в асфальт, заставляя его каждый день волочиться на четвертый этаж с пакетами. Его мучили угрызения совести: он стыдился того, что снова купил сигареты и виски и что ни одну из этих красавиц он так и не решился пригласить к себе и снять с нее платье. Он начал думать о том времени, которое он упустил, о вкусной еде, которую не научился готовить, об интересных книгах, которые не прочитал, о снах, которые уже не помнил. Словно все вдруг стало ничем. Было только одно решение.

* * *

Седой бородатый паромщик искоса поглядывал на Роальда после того, как тот отказался от обратного билета. Он внимательно посмотрел на набитую битком машину: с сумками, комнатным растением, книгами и потертой этажеркой. На переднем сиденье стоял ящик с транзисторным радио и стопкой кассет. Интересно, что подумал паромщик о водителе? Решил, наверное, что перед ним пропащий горожанин (коим он и являлся).

Вслух паромщик ничего не сказал. Он просто взял деньги и сложил их в черную поясную сумку, после чего одной рукой указал Роальду на свободное место, а второй – махнул рукой следующему водителю, чтобы тот проезжал. Когда новый владелец трактира заехал на борт в своей «Симке», ржаво-красные металлические плиты палубы задрожали.



Один на один с природой, глядя вдаль на широкие поля, Роальд стал приходить в себя. Теплый островной воздух пронизывал его насквозь, словно все небо вдруг умещалось в его легких и расширяло их. Запах моря вскоре проник так глубоко, что всколыхнул давно забытые им ощущения – невесомые словно перышко кусочки воспоминаний: вот он едет по деревне на велосипеде, на лугу пасутся коровы, кто-то бросает в море камешки, оставляя круги на воде, а кто-то жарит свежепойманную рыбу под лучами вечернего солнца.

Он лежал в поле ячменя и обжигающе-красного мака, смотря на небо и вдыхая их пряный аромат. Жаворонок пел свою резвую песню, и ее слышал весь мир. Потом взгляд Роальда останавливался на крошечной мерцающей точке среди голубого полотна – это на ней держится все небо.

Через пару лет постоянные гости трактира привыкли к Роальду.

Они познакомились с ним на вечере в честь его приезда, и трогательная речь тети о нем сотворила чудо. Было видно, как сильно они ее любят, и то, как печалила их новость о ее скором отъезде к семье на материк. Но все ее внуки разъехались, а ревматизм все чаще давал о себе знать. А как она тосковала по Олафу… Ее можно было понять.

Правда, местные не очень понимали, почему Роальд приехал один. Разводов на острове не было. Супруги, как правило, терпели друг друга, в конце концов один из них переезжал в другую комнату, если так было проще, да и места в доме всегда всем хватало. Никто открыто не рассказывал о проблемах в семье, если таковые были, особенно малознакомым людям. О личном говорили только с близкими друзьями, да и эти рассказы сводились к паре сухих слов, по которым ничего нельзя было понять.

Возможно, поэтому Роальд выбрал не самый удачный способ рассказать о себе. Разведенный учитель гимназии с неудавшимся опытом открытых отношений в браке – об этом можно было бы не говорить. Стоило промолчать и о том, что он когда-то собирался написать роман или что любил плавать голышом. Но тогда он решил, что нужно выложить сразу все карты на стол, чтобы люди понимали, с кем имеют дело. Сейчас бы он обо всем этом промолчал.

Что ж, они все-таки дали ему шанс, главным образом потому, что, кроме трактира, собираться им было больше негде. Со временем они его приняли. Роальд даже подозревал, что нравится им. И это было взаимно.

Безусловно, лучшее, что сделал для местных жителей Роальд, было его обещание оставить все в трактире по-прежнему. Он оставил и прежнего повара, и меню. Правда, в нем следовало бы исправить ошибки и поменять «Г» на «К» в «Гордон блю». Но, несмотря на плохую орфографию, еда в заведении была просто великолепная, и повар – двоюродный брат Роальда – добрый малый, который мало говорил, зато очень заразительно смеялся. То, что они были родственниками, Роальд узнал только спустя год, когда кузен сам рассказал ему об этом.



Роальд так и не смог выяснить, случались ли при Олафе взломы.

Он осторожно спрашивал об этом тетю по телефону, на что та отвечала, что Олаф ни о чем таком не рассказывал, но иногда удивлялся, что продукты со склада словно испаряются. Роальд почувствовал, что этот вопрос ее беспокоит, и быстро сменил тему, рассказав ей, как поживает хозяин бюро ритуальных услуг и по-прежнему ли его мучает подагра.

Вскоре очередь удивляться дошла и до Роальда. Как-то раз он обнаружил, что к ним залез вор, и даже понял, как он это сделал. Но от этого происходящее не стало менее странным.



Дорогая Лив,

В детстве у меня был невидимый друг из книжной лавки по имени Джон Стейнбек. Если родители были слишком заняты или я скучала в школе, он приходил и играл со мной.

За все школьные годы меня только один раз выгнали за дверь, и то потому, что Джон Стейнбек как-то раз высунул голову из-под юбки моей учительницы английского в тот момент, когда мы читали «О мышах и людях». Пришла моя очередь отвечать, а я захохотала так, что не могла остановиться. Учительница разозлилась, потому что я не сводила глаз с ее юбки. Сейчас я лежу в спальне и снова хохочу от одной только мысли об этом случае.

После того раза одноклассники стали смеяться надо мной еще больше, но мне кажется, что им просто было обидно, ведь они так и не узнали мою тайну.

Я не рассказывала эту историю ни одной живой душе, но чувствую, что с тобой я могу ею поделиться.

С любовью, мама.

Карл и игра

Ночью со мной всегда был Карл. Хорошо, что у меня была компания, ведь папа теперь оставался дома. Он говорил, что ему нужно присматривать за домом, вещами и мамой, и теперь настала моя очередь позаботиться обо всем остальном. Я не говорила папе, что Карл ходил со мной. Ведь он считал, что я со всем должна была справляться сама.

Карл во всем был не похож на меня. Или не хотел быть таким, как я. Например, он не хотел бояться: людей, которые не жили на Ховедет, или того, что не найдет достаточно вещей для папы и еды для мамы; он не боялся шуметь или того, что его могут найти; не боялся выходить на улицу при свете дня, и того, что прячется в темноте. Об этом он рассказывал только мне.

Все же он иногда грустил.

И злился.

Он злился на маму, потому что она слишком много ела и слишком мало двигалась, отчего стала такой огромной, что мы с ним даже задумались, а не треснет ли от ее веса пол. В спальне и так было много вещей, а среди них – еще и мама. Я знаю, что после смерти дедушки папа спал в белой комнате, чтобы у мамы было больше места в их двуспальной кровати, поскольку она теперь постоянно там лежала.

Я совершенно не понимаю, почему она так растолстела. Да, ела она много, но не так, чтобы очень много, к тому же она не часто ела пирожные и другие сладости. Иногда я приносила домой только белый хлеб. Или филе ягненка из трактира. Иногда – сыр, ветчину, картошку, морковку и замороженный горошек, который постоянно таял по дороге.

Внутри мамы еда как будто бы распухала. Она сама говорила, что еда не выходит из нее нужным образом, но все равно просила добавки. Это страшно раздражало Карла. Но и расстраивало тоже, ведь наша мама была самой лучшей мамой в мире, а когда-то она была красивее всех на свете, ну или по крайней мере – на острове. А теперь вся ее красота утонула в тонне жира, из которой выглядывали только глаза, но и они уже не светились так, как на папином рисунке. Я думала, что красота и блеск ее глаз спрятались в ее животе вместе со словами, которые она не могла произнести, и просто ждали освобождения. Но ведь нельзя же просто взять и разрезать живот своей маме, правда?

Иногда мы с Карлом говорили об этом. Мы размышляли, можно ли вырезать дырку в животе и вытащить оттуда все лишнее, чтобы освободить ее от всего того, что ей мешает. Так она снова стала бы прежней. Правда, мы не были уверены в том, что можно разрезать кого-то живого, не сделав его мертвым. Мы ведь совсем не хотели, чтобы мама умерла. И чтобы ей было больно, мы тоже не хотели.

Я уговаривала Карла как-нибудь расспросить об этом папу, но он не решался. Мне кажется, что папа не слышал этого разговора, он ведь никогда не слушал Карла.

Честно говоря, я прекрасно понимала, что папа его даже не видит.

Карла очень расстраивало то, что о нем тогда плохо заботились. И хотя я его видела, говорила с ним и играла, было ощущение, что мне его не хватает. Было бы здорово, если бы он мог помогать мне тащить сумку по ночам – иногда она была очень тяжелой.

Лучшим местом для наших походов был трактир. Часто мы с Карлом доходили только до него, но и там было все, что нужно. Папа говорил, чтобы я не ходила туда слишком часто, иначе меня непременно поймают.

Папа и сам ходил туда пару раз, но, когда они уже не забывали закрывать заднюю дверь, для него это стало проблематично. Зато окно в подвале ночью не было закрыто до конца и выходило в задний двор. Для папы оно было слишком большим, а вот я могла с легкостью через него пролезть. Потом я сама научилась вынимать крючок из петли и открывать окно до такой степени, чтобы я могла в него забраться. Сначала нужно было просунуть в него ноги, потом пролезть полностью, встать на радиатор и аккуратно, не издав ни звука, спрыгнуть на пол. От окна шел небольшой коридор, из которого можно было зайти на склад или подняться на кухню.

С собой я всегда брала свой маленький карманный фонарик, но пользовалась им осторожно, особенно на кухне, одно из окон которой было видно с дороги. Можно было обойтись и без него – тогда глаза должны были привыкнуть к темноте, как у совы. Я так хорошо натренировала свои глаза, что со временем стала лучше видеть ночью.

Со склада я забирала все, что только можно. Обычно это были консервы, туалетная бумага и тому подобное, но иногда я брала еду из большого морозильника. Если там были конфеты, то я брала немного для мамы – она их очень любила. Я искала маленькие пакетики – например, с лакрицей или мармеладками, – поэтому от них она не могла растолстеть. Еще мне очень хотелось принести домой печенье, потому нам с мамой нравилось есть его в кровати. В этом было что-то особенное. Обычно мы его трясли и ломали на кусочки, прежде чем съесть. Мама говорила, это нужно для того, «чтобы вытрясти из него все калории». Как же мы над этим хохотали. Честно говоря, я не совсем понимала, что она имеет в виду. Я ни разу не видела, как из печенья на одеяло падают какие-то калории. Но я все равно трясла и ломала печенье со всей силой. Я и сейчас это делаю. Так печенье вкуснее.

В кухне трактира я никогда не забывала заглянуть в холодильник – там можно было найти упаковки с готовой едой, завернутые в фольгу. Иногда я долго стояла и вдыхала этот вкусный запах от упаковок. Я даже могла их открыть и немного попробовать, а потом убрать в сумку. Но папа не разрешал мне подолгу оставлять холодильник открытым. В нем был свет, который кто-то мог увидеть через окно. Занавесок-то не было.

Мысль о том, что меня могут обнаружить из-за света или громких звуков, пугала меня до чертиков. Поэтому моими верными друзьями были темнота и тишина.



За один раз я не уносила слишком много – это было запрещено правилами игры. Иначе меня могли поймать, а этого я ни за что не свете не могла допустить. Во-первых, если тебя поймают, то игра закончится, а во-вторых – неизвестно, что они с тобой сделают, если поймают. Они, то есть незнакомцы.

Сначала мне казалось, что это безобидная игра, но потом я вдруг поняла, что если они меня поймают, то случиться может все что угодно. Для меня эта игра была смертельно опасной.

Папа рассказывал мне о них. О незнакомцах. Что они с радостью поиграют вместе с тобой, но не из лучших намерений. Незнакомцы надеялись поймать нас, чтобы сделать с нами что-то очень плохое. Нам с Карлом хотелось, чтобы он никогда этого не говорил, потому что мы не могли перестать думать об этом, когда уходили гулять одни. Карл так боялся, что я слышала, как бешено стучит его сердце.

Однажды я спросила папу о том, нельзя ли нам просто перестать играть, на что он ответил: «Тогда твоя мама умрет от голода, а я стану несчастным». Я никогда не забуду эти слова.

Он так странно смотрел на меня, когда говорил их.

Я обратила внимание на то, что даже его лицо при этом изменилось. Борода вдруг стала огромной. Раньше мне казалось, что она похожа на свежеподстриженную живую изгородь у дома хозяина бюро ритуальных услуг. Она была такая мягкая на ощупь. Сейчас же она больше походила на груду валежника – сухая, темная и в то же время седая, со стружкой и паутиной. Я заметила, что в ней кто-то шевелился – может быть, какое-то насекомое, запутавшееся в паутине. Его волосы сильно отросли и выглядели странно, а брови разрослись так, что даже пугали.

Но самым странным и одновременно самым страшным в его лице были глаза, смотревшие на меня из-под темных бровей. Они даже не смотрели, а пронзали насквозь. Словно те добрые папины глаза, которые я знала, покрылись мутной пленкой. Как будто бы я больше не могла посмотреть папе прямо в глаза.

В тот день я поняла, какая ответственность легла на мои плечи. Как много зависело от того, сколько вещей я дотащу в сумке домой. В тот день я стала взрослой, но «маленькой» взрослой – потому что все еще должна была помещаться в окно на кухне трактира.

Когда я приходила туда, то всегда высматривала вещи, которые могли бы понравиться папе. В шкафах было много всякой всячины, и мне всегда удавалось найти что-то полезное. Полотенце, суповую ложку, рулон пищевой пленки или яйцерезку. Я не всегда знала, для чего предназначена та или иная вещь, но рассуждала так: если мне она кажется приятной на вид и на ощупь, то и папе понравится.

Самой странной моей находкой была какая-то продолговатая штуковина, которую я нашла у кого-то в доме под кроватью. В ней были батарейки, но их не нужно было вытаскивать и пробовать на вкус, чтобы понять, заряжены они или нет. Можно было просто коснуться языком этой штуковины, нажать на кнопку, и она вся начинала вибрировать! Папа сказал, что ее используют на кухне, чтобы взбивать белок и желток. Как-то раз я попробовала, но результат меня разочаровал. Тогда папа отдал ее маме, и больше я эту штуку не видела. Должно быть, она провалилась внутрь мамы, как и все остальное.

Как-то раз в трактире я спрятала в свою сумку сковородку или кастрюлю. Папа говорил мне, что с ними нужно быть особенно осторожной. Лучше брать те вещи, пропажу которых не обнаружат или обнаружат не сразу. Но когда я вернулась с одной половиной складного велосипеда, папа пришел в такой восторг, что попросил принести оставшуюся часть при первой же возможности.

И я принесла. Как только я поняла, что он радуется велосипедам, то стала искать еще. Самые разные. Это было просто, потому что не нужно было залезать в чужие дома. Велосипеды обычно стояли там, откуда их легко можно было забрать, а если они не были пристегнуты замком, то это было проще простого. Карл боялся ездить на велосипеде, поэтому я тащила их на себе через Хальсен. И все – из-за него.

Еще до того, как мама растолстела так, что уже совсем не могла выйти из спальни, папа оставался ночью на Ховедет и охранял вещи, а я заметила паутину в его бороде – еще до всего этого произошло еще кое-что.

У меня родилась младшая сестра.

Мертвый и новорожденный