Луиза Силверн помнит свою первую встречу с Линдси в 1984 году. Симпатичная, сдержанная девятнадцатилетняя девушка рассказывала о своей семье и о том, что с ней произошло. История Линдси и детальное описание проведенного в родительском доме детства была, бесспорно, самым травмирующим опытом, о котором ей когда-либо приходилось слышать от пациента. Она помнит, в какое негодование привело ее то, что университетский психотерапевт не поверил Линдси. Силверн всегда считала, что прежде всего нельзя осаживать пациента.

— Действительно…

— Подожду у фургона. Покурю да потусуюсь с местными.

В общественном сознании укоренился некий стереотипный сюжет о травмирующем опыте и психотерапии, в частности после перенесенного ребенком сексуального надругательства. Сперва ребенок не в состоянии говорить об этом, но добрый и отзывчивый психотерапевт постепенно подводит его к прорыву. Родоначальницей этого стереотипа стала доктор Фрид из книги «Я никогда не обещала тебе сад из роз», прообразом которой послужила Фрида Фромм-Райхманн. После того как ребенок выговорился, его травма рассеивается как дурной сон. Пациент исцелился, снял бремя с души и готов снова принимать мир. В книгах и фильмах такой прорыв обычно случается в ходе напряженного горестного вечернего сеанса, на который пациент попадает в результате незначительного кризиса, подтолкнувшего высказать все, что копилось годами.

— Только, пожалуйста, не бейте никого.

В случае Линдси этот стереотип оправдал себя не более чем наполовину. В лице Силверн, которую порекомендовала Нэнси Гэри, Линдси нашла профессионального слушателя, чья доброта и отзывчивость действительно создали нужную ей атмосферу безопасности и дружелюбия. Совершенно не соответствовало стереотипу то, как происходил прорыв. Для Линдси скорее это было похоже на то, как постепенно, в ходе упорной регулярной работы с психотерапевтом, просачивается то, что мучило ее годами. Она по-прежнему училась, получала свои пятерки, встречалась с бойфрендами, каталась на лыжах и лазила по горам, но на час, два или три в неделю сбегала от всего, чтобы рассказывать психотерапевту о семейных тайнах. Хотя сеансы длились очень долго, Силверн ни в коем случае не хотела торопить события. В отличие от киношных психотерапевтов, она не стремилась выглядеть явно заинтересованной в конкретном результате каждого сеанса. Такого рода давление может превратить пациента в дрессированного тюленя, прыгающего с тумбы на тумбу в соответствии с ожиданиями врача. Что еще хуже, подобная терапия может стать заново травмирующей.

— Постараюсь, док.

Сворачиваю на Мансфилд-роуд и буквально ползу, выискивая парковочное место. Оксфорд — один из самых негостеприимных для автомобилистов городов страны, но, к счастью, кое-где стоянка еще разрешена. Наконец, нам улыбается удача и находится свободное место. Клемент выбирается из машины, не дожидаясь, пока я заглушу двигатель.

На первых порах Силверн внимательно слушала Линдси, обращая внимание на то, что ее подавляет, или «фрагментирует», и какие темы заставляют ее полностью закрываться. Фрагментация означает, что человек настолько отгораживается от проблемных элементов собственной личности, что делает их еще более навязчивыми и деструктивными. Задача состояла в том, чтобы помочь Линдси обрести внутренние силы для того, чтобы справиться с этими трудными темами – как выразилась Силверн, «интегрировать» проблемные аспекты внутреннего мира в остальную жизнь, вместо того чтобы отгораживать их.

Когда я закрываю машину, он уже закуривает сигарету.

Разумеется, Линдси хотела двигаться быстрее. Она нуждалась в том, чтобы проблема разрешилась, чтобы кто-то, все равно кто, избавил ее от страданий. В то же время ради братьев и себя самой она хотела узнать от Силверн о причинах психического нездоровья. Могут ли психологическая травма или сексуальное насилие повлечь за собой безумие? Могли ли Питер, Джо или Мэтт оказаться в Пуэбло из-за чего-то, что с ними сделал Джим?

— Я бы тебя угостил, но такое ощущение, что ты не куришь.

Такое объяснение выглядело довольно правдоподобным. Однако в данном случае в зоне риска оказывалась и Линдси (хотя, конечно, никто из ученых до сих пор не выдвигал предположения об обусловленности шизофрении сексуальным насилием).

— Ощущение вас не обманывает.

Она все еще боялась, что станет психически больной. Силверн предельно ясно объяснила Линдси, сколько мужества ей потребуется, чтобы преодолеть эти страхи.

— Пить-то пьешь?



— Редко.

* * *

— Но мы же оттянемся, да? — хмурится он.

Линдси оплачивала психотерапию сама. Когда денег не хватало, Силверн работала с ней в долг. Линдси выплачивала эти долги в течение нескольких лет после окончания университета и окончательно закрыла их только ближе к тридцати годам, когда начала собственный бизнес.

— Клемент, я сюда не оттягиваться приехал. Честно говоря, я вообще не знаю, зачем я сюда приехал.

Она никогда не просила на это денег у родителей. И Дон, и Мими отрицательно относились к самой идее психотерапии. «Зачем снова копаться во всем этом? Пусть прошлое остается прошлым». Хотя бы из-за такой реакции, заставлявшей испытывать неловкость, Линдси и опасалась рассказывать им, что с ней делал Джим.

— Спасать свою задницу. Так что, так и будешь здесь стоять?

Силверн сосредоточилась на том, чтобы Линдси говорила от себя, пересматривала прошлое исходя из собственных представлений. Важным оказалось не только взглянуть правде в глаза. Нужно было убрать все навязанные ей фильтры. Как поясняла Силверн, в интерпретации происходящего дети полагаются на окружающих их взрослых. Они пользуются конструкциями своих родителей: это хорошо, а это плохо; этот человек ненадежен, а на этого можно рассчитывать. Психологические травмы обычно прорабатываются детьми через стыд и чувство вины, если взрослые неспособны помочь.

Настает мой черед хмуриться.

Разумеется, главной темой для Линдси был Джим.

— Уже иду.

Он по-прежнему присутствовал в их жизнях в качестве полноправного члена семьи Гэлвин, появлялся на праздниках, заскакивал в дом на Хидден-Вэлли, когда там гостила Линдси, и даже некоторое время жил там после того, как ушла Кэти. Теперь, вернувшись в Колорадо, Линдси изо всех сил старалась делать вид, что все нормально и как ни в чем не бывало появляться на торжествах вроде свадьбы Маргарет. Однако с исчезновением из жизни жены и сына Джим становился все более взрывоопасным. А Линдси устала приворяться. Она спрашивала своего психотерапевта: «Как мне быть, когда он где-то рядом? Как мне приезжать к родителям, зная, что он может появиться там в любую минуту? А если я не стану к ним приезжать, как быть с возмущением, которое обязательно последует?»

Силверн помогала Линдси фантазировать, в какое русло она могла бы направить свой гнев по отношению к Джиму. Линдси хотела убить его – и не раз, – но потом ей становилось стыдно за подобные мысли. Самой большой проблемой Линдси было то, как рассказать о случившемся матери, и это беспокоило ее даже больше, чем возможность столкнуться нос к носу с Джимом. А что, если Мими ей не поверит? «Тогда я уж точно стану следующей ненормальной в семье», – думала Линдси.

Она знает, что кофе будет отвратительным, но отказаться почему-то неловко. Кроме того, это даст ей возможность чем-то занять руки.

Она оказалась в том же тупике, что и в детстве. Если ты злишься, ты неуравновешенна. Если ты расплакалась из-за четверки по контрольной, возможно, тебе пора показаться врачам в Пуэбло.

— Ричардс, две чашки кофе, — рявкает Нельсон стоящему в нерешительности полицейскому. Очевидно, с «пожалуйста» у него та же проблема, что и со «спасибо».

Линдси продолжала идеализировать отца. Она воспринимала его как своего единственного союзника на Хидден-Вэлли, невзирая на его слабое здоровье. Больше всего они с Силверн говорили о том особом способе, которым Мими заставляла Линдси помалкивать. Она не говорила «Заткнись». Это было нечто вроде: «Ты считаешь, что это у тебя проблемы?» Она разрушала эмоции Линдси, дискредитируя их и отказывая им в праве на существование.

Жить в семье Гэлвин страшновато, говорила Силверн. Иначе и быть не могло при таком количестве непредвиденных трагических событий.

19

Рут садится на обшарпанный пластиковый стул напротив стола. Нельсон тоже садится и некоторое время разглядывает ее, хмурясь. Она начинает чувствовать себя неловко. Не ради же кофе он пригласил ее сюда? Может, этим молчаливым обхождением он запугивает подозреваемых?



Предоставив Клементу загрязнять в свое удовольствие собственные легкие, я перехожу дорогу и направляюсь к внушительному зданию из стекла и бетона, в котором, согласно синей табличке на воротах, располагается исследовательская химическая лаборатория. Никогда не бывавшим в Оксфорде кажется, будто весь город — сплошь колокольни да шпили, однако здесь полно и современных строений, гораздо менее приятных глазу. Лаборатория — как раз одно из таких.

Я поднимаюсь в застекленный вестибюль и, изнывая от волнения и неуверенности, толкаю одну из дверей.

Полицейский возвращается с двумя чашками. Рут чрезмерно благодарит его, замечая с упавшим сердцем на поверхности жидкого кофе странную восковую пленку. Нельсон ждет, пока дверь снова закроется, и говорит:



По крайней мере, внутри лабораторный корпус производит более приятное впечатление, чем снаружи. За стойкой сидят две женщины, одна из которых болтает по телефону.

— Доброе утро, — обращаюсь я ко второй.

— Вы, должно быть, задаетесь вопросом, почему я попросил вас приехать.

Силверн называет психологическую устойчивость «чудесным термином для обозначения чего-то, что мы не понимаем». Разумеется, психологическая устойчивость является темой бесчисленного множества научных исследований с самыми разнообразными выводами. По опыту Силверн, подчас людям просто везет иметь характер, позволяющий впитать травмирующий опыт и взять его на вооружение в дальнейшей жизни.

Она отрывается от бумаг и улыбается. Пожалуй, очки на ней слишком большие для такого миниатюрного личика.

— Доброе утро. Чем могу помочь?

Существует огромное разнообразие механизмов преодоления стресса, и некоторые из них подразумевают большее самоограничение по сравнению с остальными. Линдси была крепким орешком, маска уверенности в себе и неуступчивости сослужила ей хорошую службу в детстве, а затем постепенно слилась с ее истинным лицом. Вопрос состоял в том, насколько эта маска полезна ей сейчас – сверхнастороженность, неприятие поражения, боязнь показаться окружающим не вполне идеальной.

— Да, — бесхитростно отвечает Рут, пригубив кофе. Вкус у него еще хуже, чем вид.

— Я навожу справки об одном из ваших студентов, Камероне Гейле.

Силверн объяснила Линдси, что толстая броня может затруднять движение человека по жизненному пути, ограничивать его развитие узкими рамками. Она надеялась, что Линдси придет к готовности верить новым людям и снимать свою броню, когда это будет уместно.

— По какому случаю?

Для этого Линдси придется научиться распознавать проявления посттравматического стресса в режиме реального времени – например, понимать, что вспылила в разговоре с подругой отчасти из-за только что увиденной в кино сцены изнасилования.

Нельсон придвигает к ней папку.

— Дело деликатное. Надеюсь, это останется между нами.



— Ну конечно, — со всей искренностью отвечает женщина.



— Исчез еще один ребенок, — произносит он. — Прочтете об этом в прессе.

— Меня зовут Дэвид Нанн, я психотерапевт из северного Лондона.

Наступил момент, когда Линдси решила рассказать психотерапевту о том, что произошло с ней после той вечеринки в восьмом классе, когда она провела ночь в гардеробной комнате. Сначала Линдси говорила туманно: «Ну, там у меня был один случай с мальчиками».

Достаю из бумажника визитку и протягиваю ей.

Рут молчит; даже не заглядывает в бумаги.

Силверн понимала, что торопить Линдси не стоит. Для начала ей нужно дать проработать все свое самобичевание.

— Я недавно говорил с Камероном и, чтобы не нарушать конфиденциальность, скажу лишь, что крайне обеспокоен его душевным состоянием. Я приехал сегодня из Лондона, чтобы узнать, все ли у него в порядке. Насколько мне известно, он изучает в Оксфорде химию.

Линдси обманула мать. Она пошла на вечеринку без разрешения. Значит, заслужила все, что потом случилось?

Перед тем как продолжить, Нельсон бросает на нее острый взгляд. У него усталый вид, сознает Рут. Под глазами темные круги, утром не побрился. В сущности, он больше похож на человека с объявления «разыскивается», чем на полицейского.

— Если хотите, я могу проверить журнал посещаемости. Возможно, у него сегодня занятия.

– Да ладно, ни в коем случае, – сказала Силверн.

— Был бы весьма признателен. Мне будет спокойнее.

— Мне пришло письмо, — продолжает Нельсон. — Помните, я говорил вам о письмах, приходивших во время расследования дела Люси Дауни? Нынешнее, похоже, написано тем же человеком. По крайней мере кто-то хочет навести меня на эту мысль, что, пожалуй, еще более странно.

Разве она не напрашивалась, чтобы ею попользовались?

Она стучит по клавиатуре и сосредоточенно смотрит на экран.

– Нет, – сказала Силверн.

— И вы полагаете, этот человек может быть убийцей?

— По нашим данным Камерон Гейл здесь уже не учится.

Может, от нее исходил какой-то призыв к сексу? Может быть она, как жертва насилия со стороны брата, извращенным образом приравнивала секс к привязанности? Просила об этом?

Нельсон долго молчит, хмуро уставившись в кофейную чашку.

— Ох, какая жалость. Когда он получил диплом?

Нет, конечно нет.

— Он не получал. Судя по всему, отчислился в ноябре прошлого года.

— Строить предположения опасно, — говорит он наконец. — Так произошло с делом Джека-потрошителя, если помните. Полицейские были настолько уверены, что анонимные письма приходят от убийцы, что направили расследование не в ту сторону, а оказалось, их писал какой-то помешанный. Здесь вполне может быть то же самое. — Умолкает снова. — Просто… существует вероятность, что их написал убийца, — в этом случае там могут оказаться важные нити. И я помню, что в тот день, когда мы нашли кости, вы говорили о ритуале и прочих вещах. В этих письмах много всего такого, поэтому я хотел, чтобы вы прочли их и сказали, что думаете.

Почему она вообще осталась в той гардеробной?

Потому что там с ней были трое ребят.

Рут ожидала чего угодно, только не этого. Она осторожно берет папку, раскрывает ее и видит отпечатанное письмо. Стандартная бумага для принтера, используемого на обычном компьютере, но полиция, видимо, проверила это. Ее интересуют только слова:

— И с какого курса?

И тогда Силверн рискнула использовать то самое слово.

– Они тебя изнасиловали, – сказала она.

— С третьего.


«Дорогой детектив Нельсон.
Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное; время убивать, и время врачевать; время разбрасывать камни, и время собирать камни. Она лежит там, где земля соединяется с небом. Где корни громадного дерева Иггдрасиль уходят вглубь, в следующую жизнь. Всякая плоть — трава. Однако в смерти — жизнь. Она стала превосходной жертвой. Кровь на камне. Алое на белом.
В покое».


Линдси это не шокировало. Наоборот, ей стало легче. Человек назвал вещи своими именами.

Еще один вопрос: зачем учиться целых два года, чтобы сдаться на третьем?

Определенность в выражениях вернула Линдси к реальности. Сексуальное надругательство – это сексуальное надругательство. Изнасилование – это изнасилование. Она не могла сбежать из той гардеробной ровно по той же причине, по которой не смогла уйти от Джима из домика на склоне Маниту: потому что более сильные люди воспользовались ее доверием и превратили в свою жертву, заставив делать именно то, чего они хотели.

— Полагаю, причина отчисления не указана?

Подписи нет.

— Увы, нет.

Затем последовало осторожное раскрытие подробностей. Раньше детали каждого из этих случаев находились под полным запретом, но теперь рассказ обо всех кошмарных частностях помогал Линдси вновь обретать контроль над собой. Эти подробности служили дополнительным подтверждением того, насколько неправильным было ее самобичевание. (Неправильным, хотя и понятным – детям бывает трудно прорабатывать травмы вне рамок собственного опыта, и они чаще всего винят самих себя.) Говорить об этом с Силверн, видеть перед собой небезразличного человека, способного замечать твои сильные стороны и уважать, даже зная, через что тебе пришлось пройти – это стало для Линдси чем-то прежде небывалым. Силверн сделала то, что не мог никто из родных Линдси: предоставила пространство, в котором она могла быть собой и регулярно выражать свои эмоции.

— Понятно.

— Ну что?

Разговор с психотерапевтом об изнасиловании в гардеробной оказался для Линдси шагом огромной важности. А еще он стал идеальной генеральной репетицией того, что должно было произойти дальше. Ей нужно поговорить с родными так же откровенно, как со своим психотерапевтом. Только на этот раз предметом обсуждения должен стать Джим.

Кажется, я снова в тупике. Если Камерон Гейл больше здесь не учится, крайне сомнительно, что бывшим однокурсникам известно, где он теперь.



— Прошу прощения, но больше ничем не могу вам помочь.

Нельсон пристально наблюдает за ней.

* * *

— Первая часть из Библии. Екклесиаст.

— О, спасибо, что уделили мне время. Наверное, придется продолжить поиски в Лондоне.

Выдавливаю улыбку и уже собираюсь уходить, как вдруг женщина окликает кого-то у меня за спиной:

Линдси с матерью ехали в гости к Элинор Гриффит, одной из подруг Мими. Припарковавшись, они вышли из машины и, подойдя к входной двери, обнаружили, что Элинор еще нет дома.

Рут ерзает на стуле. Чувствует легкую тошноту. Библия на нее всегда так действует.

— Алан? Есть минутка?

Мать и дочь неожиданно оказались наедине. И дочь решилась заговорить.

— А что там про дерево?

— Вам повезло, — снова обращается она ко мне. — Доктор Уайтинг был одним из преподавателей Камерона. Возможно, ему что-нибудь известно.

Линдси уже стала более откровенной с Мими. Из университета она писала ей длинные письма с рассуждениями о жизни, родных и поразившей их болезни. Она писала о том, каково ей было расти под одной крышей с Дональдом, и о том, что никто не обращал внимания на ее страдания. Линдси рассказывала матери о состоянии ужаса, в котором пребывала все эти годы. Мими реагировала на это всегда одинаково. Она соглашалась с дочерью, после чего призывала ее оставить прошлое позади, простить и жить дальше, не забывая подчеркнуть, что есть те, кому еще хуже. Мими демонстрировала идеальный пример своей любимой уловки: изображала сочувствие дочери, на самом деле не придавая никакого значения ее опыту и полностью обесценивая его.

— В норвежских легендах есть дерево, называемое Иггдрасиль. Корни его доходят до ада, а ветви поднимаются к небу. С ним связаны всевозможные легенды.

К нам подходит мужчина в белом халате. Старше меня лет на десять и слегка неряшливый — типичный университетский преподаватель.

Так что Линдси, наверное, не стоило удивляться тому, что она услышала от матери в ответ на свой рассказ о том, что Джим насиловал ее бесчисленное количество раз на протяжении многих лет. Мими сказала, что в детском возрасте и с ней случилось то же самое.

Говоря, она вспоминает Эрика, замечательного рассказчика норвежских легенд, сидящего у лагерного костра с сияющим в полусвете лицом, рассказывающего им об Одине и Торе, об Асгарде, стране богов, и о Муспельхейме, земле огня.

— Алан, мужчина вот спрашивал об одном из ваших бывших студентов.



Я протягиваю руку и называюсь.

— В письме говорится, что его корни уходят вглубь, в следующую жизнь.



— Алан Уайтинг, — представляется он и отвечает на рукопожатие.

Согласно официальной версии счастливого нью-йоркского детства Мими, отчим, художник Бен Сколник, был ее проводником в мир музыки и искусства. Так она сама рассказывала дочерям, друзьям и знакомым. Пока мать занималась своим пошивочным бизнесом на Манхэттене, отчим, как никто другой, помог ей научиться ценить культуру и искусство. Это действительно было так. Он ставил ей пластинки с музыкой Чайковского, а когда она лежала с растяжением лодыжки, предложил послушать «Кармен».

Повторяю свою историю, снова подкрепляя ее визиткой.

— Да. — Это первое, что поражает Рут. Она с удивлением отмечает проницательность Нельсона. — Кое-кто полагает, что первобытный человек мог считать, будто рай находится под землей, а не над ней. Слышали о Сихендже?

Однако правдой было и то, что Бен пил, а также то, что он кое-что позволял себе с Мими. Когда универмаг Lord&Taylor начал торговать расклешенными юбками производства матери Мими, та стала проводить большую часть будней в городе, чтобы успевать с поставками. Мими оставалась с отчимом, и именно тогда он и начал приставать к ней по ночам.

— Одним словом, доктор Уайтинг, я очень переживаю за Камерона. Поэтому и приехал.

— Нет.

Мими намеренно не рассказывала детали, а Линдси не настаивала на них. Стало понятно одно: отчим растлевал свою падчерицу.

— Пожалуй, лучше переговорить один на один. Пойдемте ко мне в кабинет.

— Его обнаружили на берегу, возле соленого болота. Деревянный хендж, как на Солончаке, только в центре его было закопано дерево. Корнями вверх, ветви уходили в землю.

Он не спеша разворачивается и шагает прочь. Я поспешно благодарю дежурную и спешу за Уайтингом.

Услышав рассказ матери, Линдси начала лучше понимать некоторые нестыковки в ее историях о своем детстве. Ей стало понятно, почему распался брак матери Мими, почему после войны они с Беном разъехались. А еще Мими сообщила одну вещь, полностью изменившую представление Линдси о матери. Мими поделилась с дочерью, что в конце концов рассказала обо всем матери после того, как Бен начал приставать к ее сестренке Бетти.

— Думаете, этот парень, — Нельсон поднимает письмо, — мог о нем слышать?

Где-то в недрах здания мы наконец-то останавливаемся перед дверью. Доктор отпирает и нетерпеливым жестом предлагает пройти.

Линдси имела представление о том, какого мужество потребовало такое признание от девочки – ведь ради спасения сестры она рисковала собственной репутацией. Если мать и вправду так поступила, значит, Линдси знает ее не настолько хорошо, как думает.

— Возможно. Тогда об этом много писали. Вам не приходило в голову, что это может быть не мужчина?

— Садитесь, — бросает он.

Этот разговор с Мими стал, наверное, одним из самых эмоционально сложных моментов в жизни Линдси. В какой-то мере она была ошарашена искренностью матери, и эта история заставила ее ощутить бо́льшую близость с ней, чем когда-либо прежде. Но в то же время Линдси почувствовала, что ей в чем-то отказывают – ее собственные несчастья в очередной раз отошли на задний план перед лицом несчастий других. Мими говорила о себе, как будто пропустив мимо ушей подробности сказанного Линдси о Джиме. А Линдси нуждалась в том, чтобы Мими стала на ее сторону, сказала, что Джим поступал с ней отвратительно.

— В смысле?

Но Мими этого не сделала. Она никогда не заступалась за здорового ребенка перед больным и не собиралась делать это сейчас. Вместо того чтобы поддержать дочь, она заговорила о том, насколько психически нездоров Джим.

Кабинет у него тоже вполне типичный, заваленный бумагами и книгами — кошмар пожарного.

— Автором письма может быть женщина.

Лицо Линдси вспыхнуло. Она не считала шизофрению оправданием того, что делал с ней Джим. Никому из ученых или практикующих психиатров и в голову не пришло бы сказать, что психические нарушения Джима сделали его педофилом.

Доктор усаживается напротив и смотрит на часы.

Однако Мими не желала разделять эти вещи. И хотя Линдси не рассчитывала на что-либо иное, она почувствовала мучительную обиду. Поочему матери так сложно проявить сочувствие к кому-то еще, кроме сыновей? Такое впечатление, что все ее сострадание отдано больным детям, а другим не осталось вообще ничего.

— Через пятнадцать минут у меня лекция, — сухо сообщает он. — Так что давайте покороче.

— Полагаю, может. Письма сперва приходили написанными от руки. Эксперты сочли, что почерк мужской, но как знать. Эксперты не всегда правы. Это одно из первых правил полицейской работы.

К этому моменту Линдси оказалась уже готова. Она сказала матери, что никогда не согласится находиться под одной крышей с братом.

— Конечно.



— Понятия не имел, что у Камерона проблемы с психикой. Он ни в коем случае не производил впечатление нездорового человека.

Не зная, как вести себя дальше, Рут спрашивает:

* * *

— Вообще говоря, люди часто скрывают свои проблемы от окружающих. Со стороны и не скажешь.

Джима не должен было здесь находиться. Родители заверили Линдси, что он не придет.

— Что ж, Камерону это успешно удавалось. И я не располагаю информацией о его местонахождении. Но могу рассказать кое-что о его учебе в нашем университете.

— Можете сказать мне что-нибудь о ребенке? О том, который исчез.

Линдси гостила на Хидден-Вэлли. Она приехала к отцу с матерью на первый воскресный обед после долгого перерыва, последовавшего за тем разговором у дома Гриффитов. Кроме родителей, здесь присутствовал Джо, напичканный лекарствами, хмурый и, в отличие от других братьев, остро сознающий свое нездоровье. Тем вечером в доме Гэлвинов все было мирно и спокойно, пока не появился Джим.

— Это может оказаться полезным. Мне сообщили, что Камерон отчислился в ноябре, не знаете почему?

Отец сразу же попросил его уйти. «Джим, тебе сюда не надо, пожалуйста, поезжай домой».

— Понятия не имею. Я разговаривал с ним по телефону, и он был очень уклончив.

Нельсон крайне удивлен.

«Чего это мне сюда не надо?» – сказал Джим.

— У него были трудности в учебе?

Мими молчала.

— Боже, нет, — фыркает доктор. — Как раз наоборот. Камерон Гейл был одним из самых одаренных моих студентов за все годы преподавания.

— Об этом писали в газетах. И в местных, и в национальных. Даже в передаче «Краймуотч», черт возьми. Где вы были?

Линдси прикусила губу. Не помогло. Она сорвалась. Вскочила на ноги и проорала: «Ты, чертов подонок! Ты же насиловал меня!»

— В таком случае все еще более странно.

Рут сконфужена. Она редко читает газеты и смотрит телевизор, предпочитая романы и радио. В том, что касается новостей, полагается на последнее, но она уезжала. И пожалуй, больше знает о происшествиях в доисторическом мире, чем в современном.

— Подобное порой случается, и чаще всего как раз с самыми лучшими.

Джим находился не в лучшей форме. Жена и сын бросили его, он сидел на таблетках и сильно располнел от их побочных эффектов. Однако он не собирался ничего признавать и был готов дать отпор. Схватив лежавшую неподалеку гитару, Джим расколотил ее вдребезги и принялся вопить во все горло: «Ты врешь! Ты все выдумала!»

Нельсон вздыхает и потирает щетину на лице. Когда начинает говорить, голос его звучит более хрипло, чем обычно.

При этом Джим не утратил способности понимать обстановку. Он заметил, что его не слышат. А затем он обратил внимание на отца, который велит убираться и никогда не попадаться ему на глаза.

— Скарлетт Хендерсон. Четыре года. Исчезла, когда играла в переднем саду родителей в Спенуэлле.

— Вот как? Почему?

Спенуэлл — крохотная деревушка примерно в полумиле от дома Рут. Из-за этого история кажется неприятно близкой.

Джим ушел. Остаток вечера Линдси проплакала. Родители оставили ее в покое и мыли на кухне посуду. Утешал ее Джо. «Ты не врешь. Я знаю, ты не врешь», – приговаривал он, обнимая сестру за плечи.

— Их переманивают фармацевтические компании. Молодые дарования нарасхват, и некоторые фирмы готовы нанимать их еще даже до получения диплома, лишь бы не упустить. Соблазняют студентов солидной зарплатой и обещаниями, что дадут возможность закончить образование заочно.

— Скарлетт?

— Думаете, Камерон получил такое предложение?

В последующие годы Линдси часто будет вспоминать о том, как ей поверили брат Джо и отец.

— Этого я не знаю, однако он упомянул, что у него кое-что есть. Я пытался добиться подробностей, но безрезультатно.

— Да. Алое[6] на белом. Кровь на камне. Поэтично, не так ли?

Версия интересная, вот только толку от нее никакого. Впрочем, существует и еще одна возможная причина — пара студентов с моего курса бросили учебу, потому что влюбились.

Рут молчит. Думает о теории Эрика относительно ритуальных жертвоприношений. Дерево представляет собой жизнь, камень — смерть.

— Когда это было? — спрашивает она.

— А девушка у Камерона была?

Глава 27

— В ноябре. — Их взгляды встречаются. — Примерно через неделю после обнаружения этих древних костей. Почти десять лет с того дня, как исчезла Люси Дауни.

— Да, встречался он с одной. Я как-то натолкнулся на них в городе. Симпатичная особа.



— И вы думаете, эти дела связаны между собой?

— Блондинка с голубыми глазами?

Исследования с помощью новейшего оборудования, в частности трехмерных и позитронно-эмиссионных томографов, показали наличие физиологических отличий в головном мозге некоторых больных шизофренией. Сейчас эти и другие технологии используются в Национальном институте психиатрии в Вашингтоне. Сотрудники под руководством психиатра Линн ДеЛизи стараются выявить определенный генетический маркер в семьях, где есть больше одного шизофреника…

— Звучит как клише, но да.

Нельсон пожимает плечами:

Для исследований нужны как больные, так и здоровые члены семей. Пациенты будут продолжать лечиться у своих врачей, а участники исследования получат вознаграждение.

— Имени ее вы, наверное, не знаете?

— Я должен быть непредвзятым, но тут есть сходство, а потом пришло это письмо.

Заинтересованные в участии могут позвонить доктору Линн ДеЛизи по телефону 496-3465.

— Камерон говорил мне, да вот у меня ужасная память на имена. Спросите лучше у его друга, Дилана…

— Когда?

Газета The Washigton Post от 20 июля 1984 года

Доктор морщится, пытаясь припомнить фамилию.

— Через две недели после исчезновения Скарлетт. Мы сделали что могли. Обыскали местность, обшарили речку, всех допросили. Никакого результата. Потом пришло это письмо. Оно напомнило мне о деле Люси Дауни.

— Райли. Да, Дилан Райли.

Сидя за большим деревянным столом на кухне дома на улице Хидден-Вэлли, Линн ДеЛизи воочию убеждалась в том, какое бремя несла Мими все эти годы.

— Разве раньше вы о нем не думали?

— Он тоже студент Оксфорда?

По причине слабого здоровья муж не работал. Дон мог помогать по дому и даже водить машину, но каждый вечер он засыпал с мыслью о том, вспомнит ли завтра то, что прочитал сегодня.

Вопрос совершенно невинный, но Нельсон бросает на нее гневный взгляд, словно уловив критику.

— Это как посмотреть, — в тоне Уайтинга сквозит некоторое высокомерие. — Райли изучает музыку. Я бы лично не стал с таким связываться — что называется, творческая натура.

Старший сын, Дональд, теперь тоже по большей части сидел дома. Трое других нездоровых сыновей, Джо, Питер и Мэтт, перемещались между больницей, родительским домом и своими квартирами, откуда их неизбежно выгоняли арендодатели. Даже Джим время от времени околачивался здесь, пока его не обнаруживал и не выгонял Дон.

— Да, думал, — воинственно отвечает он. — Сходство вот какое: ребенок того же возраста, то же время года, но есть и различия. Люси Дауни забрали из своего дома. Жуткая история. Прямо из кроватки. Этот ребенок был один, в саду…

Он снова бросает нетерпеливый взгляд на часы.

Сейчас агрессивность мальчиков проявлялась меньше. Все они стали старше и более или менее постоянно сидели на лекарствах. Чем-то занимать их, контролировать лечение, возить на приемы к врачам, раздавать таблетки – все это лежало на плечах Мими.

В его голосе слышна легкая нотка осуждения, поэтому Рут спрашивает:

— Если отыщете Камерона, может попытаетесь его образумить? Если, конечно, с ним все в порядке. Бросать учебу с его способностями — сущее преступление.

С учетом происходящего ДеЛизи не могла не поразиться хорошему настроению Мими. «Нельзя же упиваться своим горем ежедневно», – любила говорить миссис Гэлвин.

— А что родители? Вы говорили… иногда это родители…

— Если найду, обязательно передам ваши слова.



— Хиппи, — презрительно произносит Нельсон. — Ньюэйджеры. У них пятеро детей, но они не заботятся о них как надо. Только через два часа заметили, что Скарлетт нет. Но мы не думаем, будто они совершили убийство. Никаких признаков жестокого обращения. Отца в то время не было дома, а мать пребывала в трансе, или как там это называется? Общалась с феями.

Мужчина встает и протягивает руку.



— Можно мне ознакомиться с другими письмами? — спрашивает Рут. — По поводу Люси Дауни. Там может быть что-то об Иггдрасиле, норвежской мифологии или о чем-то еще.

— Спасибо, что уделили время, доктор Уайтинг.

За годы, предшествовавшие появлению ДеЛизи в доме Гэлвинов, единственной общепризнанной теории возникновения шизофрении не появилось. Точное понимание механизмов этого заболевания оставалось загадкой, и баталии между сторонниками влияния наследственности и среды по большей части продолжались. Впрочем, без особой шумихи, кое-что постепенно изменялось.

Нельсон явно ждет этого вопроса и протягивает еще одну из лежащих на столе папок. Рут раскрывает ее. Там листов десять.

Он провожает меня в вестибюль, и я выхожу наружу и возвращаюсь к фургону. Клемент дожидается меня, со скрещенными руками подпирая капот машины.

— Двенадцать, — говорит Нельсон, словно прочитав ее мысли. — Последнее пришло только в прошлом году.

Спустя тридцать лет теория шизофреногенной матери утратила свои позиции. В 1982 году австралийский психиатр Гордон Паркер опубликовал в The Journal of Nervous and Mental Disease обзор исследований по теме шизофреногенной матери, из которого следовало: хотя эмоционально холодные и деспотичные материи бесспорно существуют, нет никаких доказательств, что их дети больше подвержены риску заболеть шизофренией. В следующем году серьезные изменения произошли в клинике Чеснатт Лодж – заведении, где со времен руководства Фриды Фромм-Райхманн упорно отрицали все предложения отнестись к шизофрении как к биологическому заболеванию. Работающий там психотерапевтом с 1970-х годов Томас Макглашан поделился результатами изучения всех историй болезни пациентов, лечившихся в клинике с 1950-го по 1975 год. Он сделал вывод, что врачам удалось несколько улучшить состояние или вылечить только треть из них. Если психоаналитики из Чеснат Лодж считали, что правильная психотерапия способна исцелять практически любого психически больного пациента, то тридцать три процента успешных случаев не давали им особого повода гордиться собой. Особенно на фоне куда более высокого процента излечения психических симптомов, о которых заявляла фармацевтика. «Фрида… начала великий эксперимент. Перед вами точные данные. Эксперимент оказался неудачным», – сказал тогда Макглашан.

— Хорошие новости? — интересуется он.

— Значит, он этого не бросил?

— И да и нет.

— Нет, — качает головой Нельсон. — Не бросил.

После нескольких десятилетий дискуссий мнения о шизофрении постепенно консолидировались вокруг физической природы этой болезни. В 1983 году на «Шоу Фила Донахью»[60] выступал психиатр из Национального института психиатрии Э. Фуллер Тори. Как раз тогда он выпустил свой исключительно влиятельный и популярный труд «Шизофрения. Книга в помощь врачам, пациентам и членам их семей»[61]. Доктор продемонстрировал аудитории томограммы головного мозга здоровых людей и шизофреников. Снимки последних отличались от нормальных, на них было явно видно, что у мозга больных увеличены желудочки. «Вы видите картину заболевания головного мозга», – сказал Тори. В том же году он и его коллеги из лаборатории Ричарда Уайетта опубликовали исследование, исключившее возможность увеличения желудочков вследствие применения нейролептиков. Различие обуславливалось именно болезнью, а не медикаментами. Тори пошутил, что те, кто не признал физическую природу шизофрении, по всей вероятности просто слегка отстают по чтению. «К сожалению, в психиатрии есть прослойка людей, читающих только журнал National Geographic. Они пока не в курсе», – сказал он.

— Можно взять их домой и прочитать вечером?

Пересказываю ему добытые сведения.

Наступала эпоха биологической психиатрии, следом за которой шла психофармакология. Выпущенная в 1980 году третья редакция DSM сузила диагностические критерии шизофрении и сделала ее в меньшей степени синдромом и в большей специфическим заболеванием. Исходя из этих новых критериев, неверный диагноз поставили в Чеснат Лодж даже Джоанне Гринберг, автору «Я никогда не обещала тебе сад из роз». Как объявила в 1981 году группа ученых, у неадекватной девочки-подростка была вовсе не шизофрения. Скорее всего, она страдала соматоморфным расстройством, некогда известным под названием «истерия». Ее мучили мимолетные галлюцинации, сопровождающиеся острыми, но недолгими физическими болями. Похоже, что у одной из самых известных шизофреничек вообще не было этой болезни.

— Только за них нужно расписаться. — Роясь на столе в поисках бланка, Нельсон неожиданно спрашивает: — Что с теми костями, которые мы нашли?

— Значит, он не показывался здесь с ноября?

— Ну, я отправила вам сообщение…

Однако провозглашать победителей в войне между сторонниками влияния наследственности и среды еще рановато. Традиционная психотерапия выглядела загнанной в угол, и все возрастающее влияние приобретали нейролептики. Эти лекарства изменяли жизни тысяч пациентов, помогая им создавать определенную дистанцию между собой и своими наваждениями. В массовом сознании и даже среди многих врачей нейролептики считались таким же даром небес, как инсулин для диабетиков. Однако почему же тогда природа шизофрении по-прежнему оставалась загадочной, а эти лекарства могли отрицательно сказываться на физическом состоянии людей? Некоторые пациенты становились от них тучными, другие скованными и неуклюжими, кто-то практически впадал в ступор – и все от препаратов, которые прославляли как чудодейственные. Для хронических психических больных такой успех мог выглядеть почти что поражением.

Нельсон хмыкает.

Единственными реальными и бесспорными выгодоприобретателями оказались, конечно же, фармацевтические компании: все они по-прежнему занимались модификациями одного и того же исходного препарата – аминазина, разработанного еще в 1950-х годах. К тому же, судя по всему, любые инновации сдерживала сама эффективность этих лекарств. Иначе почему любые новые лекарства, появлявшиеся на рынке, были вариантами нейролептика аминазина или атипичного антипсихотика клозапина, а не каким-либо третьим, радикально новым видом препаратов?

— Именно так, но я выяснил имя его друга. Можно попробовать поговорить с ним, вдруг он что-нибудь слышал о Камероне. Или хотя бы знает, как зовут его подружку.

— Я ничего в нем не понял.

— И как мы его найдем?

— Собственно, там говорится, что это останки девочки шести-десяти лет, не достигшей половой зрелости. Возраст костей примерно шестьсот лет. Мы провели раскопки, нашли три золотых торка и несколько монет.

— Он изучает музыку, так что нам нужен музыкальный факультет.

— В железном веке были монеты?

Впервые в истории большие группы родственников психически нездоровых людей начали высказываться и создавать организации защиты прав пациентов, стараясь донести до общественного сознания положение неопределенности, в котором оказались их дочери, сыновья, братья, сестры, жены и мужья. Не дождавшись эффекта от методов традиционной психотерапии, они могли рассчитывать лишь на то, что их утихомирят с помощью медикаментов. Многих пациентов, ощущавших дурные последствия медикаментозного лечения, решение бороться с шизофренией как с чисто физическим заболеванием лишало всякой надежды на исцеление. Это стало реальной и болезненной проблемой, не имевшей четкого решения. Те, кто подобно Р. Д. Лэйнгу и другим членам антипсихиатрического движения, отрицал медикаментозную терапию, утверждали, что ни одно общество не вправе пичкать наркотиками инакомыслящих. Однако для большинства людей, близким которых поставили диагноз «шизофрения», было почти невыносимо видеть их постоянные мучения и еще невыносимее сознавать, что им ничто не поможет кроме мощных лекарственных препаратов.

— А где тот находится?

— Да, их тогда начали чеканить. Мы устроим еще одни раскопки весной, когда погода улучшится.

В отсутствие более ясного понимания этой болезни, разгадки ее природы и, следовательно, методов, способных приводить к полному выздоровлению, такие пациенты, как Гэлвины, к сожалению, оказывались в западне.

Рут надеется, что Эрик сможет на них приехать.

Я быстро нахожу адрес по телефону.



— Пара километров отсюда, но с парковкой там крайне туго.

— Вы думаете, она была убита?