— Спасибо, друг. Скажите, парни, то, что рассказывают про жену лейтенанта, это правда?

Монро поднял брови:

— Поди разберись.

— Перестаньте говорить об этом, — вмешался Маттерс.

— И все-таки, это кое-что значит, черт возьми, может быть, это как-то связано с убийцей…

— Эй, солдаты, прекратите сейчас же! — приказал Маттерс, повышая голос.

Молодой сержант пользовался авторитетом у сослуживцев старше него, имеющих за плечами опыт тяжелых боев, что не так-то просто заслужить. Сам Маттерс не питал никаких иллюзий: он считал, что если люди подчиняются ему, то только из уважения к лейтенанту Фревену и страха перед ним. Но вовсе не благодаря его собственным заслугам.

Ларссон потер верхнюю губу, глядя на сержанта.

— О’кей, о’кей… ну, ходят слухи, ладно, все-все.

Маттерс не отводил от него взгляда, готовый снова вступиться за их командира. Но в этот момент из-за насыпи донесся почти нечеловеческий вопль. Крик боли. Страха… — почувствовал Маттерс.

Бейкер, гигант с каменными кулаками, что-то нашел. То, что заставило его вскричать от дикого ужаса.

25

Маттерс, Монро и Ларссон побежали к нему.

Бейкер шел медленно, словно в трансе, на его красном лице отражались отвращение и непонимание одновременно. Когда его сознание различило топот ботинок его товарищей, он повернулся к ним. Маттерс замедлил шаг, встретив его взгляд, который, казалось, говорил ему: «Нет, не беги дальше…»

С пистолетом в руке подбежал Фревен. Молодой сержант тоже вынул из кобуры пистолет здоровой рукой, и они все вместе поднялись на небольшой холм, с вершины которого открылся вид на всю долину. Вокруг валялись посеченные осколками стволы деревьев, а в середине находился небольшой бункер, больше похожий на наблюдательный пункт, чем на оборонительное сооружение.

Вслед за Крэгом Фревеном через широкий проем они прошли внутрь помещения площадью около сотни квадратных метров, над которым, как флаг убийцы, развевалось разорванное полотнище.

В центре стоял молодой человек с разведенными в стороны руками и ногами.

И если «Витрувианский человек» символизировал пропорции человеческого тела, то этот воплощал страдания.

Он был пленником странной, похожей на паутину сетки из полупрозрачных нитей, словно сплетенной огромным пауком. Каждая нить шла от пола, потолка или стен и входила в его тело, образуя маленькую красную рану. Натянутые нити пронизывали ступни, икры и бедра обеих ног. Одна нить входила в анальное отверстие, другая проходила через его пенис, оттягивая податливую розовую плоть к земле. Четыре нити, как основные оси, проходили через туловище. Одна проходила по спине вдоль позвоночника, другая шла по каждому бедру. Нити вонзались в оба соска. Что касается рук, разведенных по диагонали, нитями были зацеплены двуглавые мышцы, другие шли к локтевым впадинам, кистям, кончик каждого пальца был оттянут нитью к потолку. И наконец, голова распятого была откинута назад, в открытый рот входила нить, две других тянулись к глазам. И только сейчас Фревен понял.

Веки пронзали два маленьких рыболовных крючка.

Рыболовные лески удерживались крючками в теле человека и другим концом крепились на полу, на стенах и потолке. Если человек сдвигался хотя бы на миллиметр, крючки все сильнее рвали его плоть.

Человек, которому едва ли исполнилось двадцать лет, был превращен в марионетку, управляемую болью. Если он подавался вперед, его икры, анус и спина начинали кровоточить, не говоря уже о верхней части тела. Если он откидывался назад, то его ступни, пенис и пупок становились похожи на раскрывшиеся красные бутоны. Его бедра кровоточили при движении в обоих направлениях. Руки подвергались тем же пыткам: вены были зацеплены крючками в локтевых впадинах, запястья тоже держались на крючках. При любом перемещении леска, входящая в рот, натягивалась сильнее, и крючки впивались в горло и пищевод. И никакого шанса избежать боли.

Красные капельки стекали по коже, и на земле расплывались пурпурные лужицы. Судя по количеству вытекшей крови, человек должен был так продержаться несколько часов. И быть на исходе сил. Как ему удалось остаться в сознании? Вероятно, каждая частица его мышц была напряжена до предела.

Фревен поднял руку, хотя человек не мог его видеть.

— Не двигайтесь, главное, не двигайтесь, — тихо сказал он. — Мы из Военной полиции, сейчас мы освободим вас.

Человек, который до этого был неподвижен, начал дрожать мелкой дрожью, его тело покрылось пупырышками. На пол стали падать темно-красные капли.

— Не двигайтесь! — приказал Фревен. — Мы здесь, чтобы помочь вам, но надо, чтобы и вы…

Он не успел закончить фразу.

Страдающий человек задрожал сильнее, и его ноги подогнулись.

И тогда пальцы оторвались от нитей, локти освободились и вырвалась кожа вокруг пупка. Разорвались соски. Из заднего прохода кровь потекла струей, и Фревен увидел, как натянулась нить, идущая сквозь пенис, когда человек сделал шаг назад. Из мочеиспускательного канала кровь выходила сгустками.

Из открытого рта человека донеслось отвратительное бульканье. Он, неожиданно сделав шаг в сторону, вырвал из себя все нити. Зашатавшись, он попытался опустить голову, чтобы увидеть Фревена и его солдат. И тогда из-под его разорванных век, как из-за театрального занавеса, показались глаза. Изо рта потекла красная струйка.

Теперь все нити висели, как будто удерживаемая ими марионетка сбежала.

И человек превратился в фонтан крови.



Они бежали, листья папоротника хлестали их по щекам. Бейкер нес человека на спине. Они обернули его собственной одеждой, плотно прижав ее к телу в надежде остановить кровотечение. К телу, которое разорвали тридцать рыболовных крючков. Пока они освобождали его, кожу страдальца покрыла красная пленка. Сначала он вопил, потом стонал, как ребенок, и, дрожа, стал постепенно терять сознание. Фревен знал, что это означает: чем больше крови терял человек, тем ниже становилась температура его тела, и тем сильнее он дрожал. Жертвы кровопотери обычно засыпали, когда их тело охватывал холод, и постепенно умирали. Сейчас дело решали минуты.

Он стал жертвой синдрома помощи. Фревену был знаком этот феномен. Некоторые тяжело раненные солдаты были в состоянии держаться, выживать только благодаря силе духа, несмотря на холод, голод или истощение, превышающие возможности организма. Но когда наконец приходила помощь, сулящая прекращение страданий, силы духа ослабевали, раненый, успокоившись, расслаблялся, и его организм, державшийся только на жажде выживания, прекращал сопротивляться прежде, чем оказывалась необходимая медицинская помощь.

Бейкер, задохнувшись, остановился. Ларссон, несмотря на ранение в живот, сразу же переложил раненого себе на спину. Кровь полностью пропитала всю одежду. Спина Бейкера стала от этого черной. Они снова двинулись вперед, а Маттерс и Монро побежали в медсанчасть, чтобы предупредить врачей.

Они вышли из леса, поднялись на холмик и вскоре приблизились к первым палаткам. Их провожали взглядами, полными ужаса.

Им навстречу вместе с Монро торопились два носильщика. Они быстро подхватили бесчувственное тело, и Фревен понял, что они ничего не знают. Все происходило очень быстро. Освобожденный от своей ноши, Ларссон рухнул на скамейку рядом с Бейкером. Монро ушел вместе с носильщиками вслед за Маттерсом, лелея хрупкую надежду, что несчастный молодой человек выкарабкается.

Фревен сел на скамью рядом с подчиненными. Только сейчас он понял, что они находятся в расположении третьего взвода, расположенного на краю леса. Все смотрели на них с молчаливой враждебностью. Двадцать бесстрастных солдат. И среди них убийца. В душе Фревена нарастал гнев. Лейтенант всматривался в их лица, в одно за другим.

Паркер Коллинс, медбрат с зелеными глазами. Капрал Дуглас Режи, с которым он встретился на пляже. Рядовые Тродел и Рисби, первый настолько же могуч, насколько второй тщедушен. Капитан Моррис со своей заячьей губой. Его взгляд встретился с напряженным взглядом Кола Харрисона. Еще один крепкий мускулистый парень стоял рядом со своими сослуживцами. Лицо этого блондина было покрыто шрамами, на нашивке на его куртке Фревен прочитал: «Хришек». Тот что-то прошептал на ухо Харрисону, который криво ухмыльнулся. Его взгляд стал угрожающим. Казалось, что все эти мужчины абсолютно не были огорчены новым преступлением. А может быть, третий взвод видел слишком много крови, чтобы волноваться из-за этого?

Жертва не из их взвода. Раненый парень не такой, как они, вспомнил Фревен слова Энн по поводу «секты». Эти типы живут, как в коконе, их не касается ничего, что не относится к ним. Это их механизм выживания. Не считая одного человека — убийцы.

Убийца видел, как пронесли его агонизирующую жертву. Он должен ликовать при виде бедного малого…

Глаза Фревена расширились. Он обвел взглядом всех подозреваемых. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы привести в порядок мысли. Да!.. Он не остался… Он не видел его страданий…

Важный элемент вписался в пазл под названием «убийца», прояснился новый аспект его личности. Теперь он будет играть еще ожесточенней, но шансов у него все меньше. А у них появится преимущество.

26

Весь третий взвод чувствовал себя преданным и гонимым.

Агрессивные действия со стороны Военной полиции еще больше сплотили людей, вместе с напряжением нарастали гнев и ненависть. Арест и освобождение Кола Харрисона подлили масла в огонь, и теперь весь взвод смотрел на предателей из ВП, сидящих на их скамейках, восстанавливая дыхание.

Фревен решил их успокоить.

— Парни, вы возвращаетесь в лагерь, — сказал он членам своей команды. — Маттерс и Монро будут держать нас в курсе того, в каком состоянии находится этот бедняга. А я снова иду туда.

Ларссон выпрямился во все свои метр девяносто пять.

— Я с вами, лейтенант.

— Отставить! Вы возвращаетесь в лагерь, сейчас же. Мне надо побыть там одному.

Ларссон и Бейкер недоверчиво переглянулись, но им пришлось подчиниться приказу командира. Оставшись один, Фревен быстро оглядел всех солдат третьего взвода, которые молча смотрели на него. Затем он направился к капитану Моррису, отвел его в сторону и быстро переговорил с ним, после чего покинул лагерь, чувствуя спиной враждебные взгляды. Он направился в заросли по тропинке, тянущейся через лес.

Узкая дорожка петляла между зарослями ежевики и крапивы, окаймляющими камни, выступающие из земли и напоминающие огромных крокодилов. Тропинка пошла вверх. Сосны и ели, искривленные ветрами, дующими многие десятилетия, клонились к песчаной земле.

Фревен подошел к опустошенной долине. Склад вражеских боеприпасов, разбомбленный перед наступлением пехоты. Как убийца нашел это место? Есть два объяснения. Самое простое: солдат прогуливался в лесу и увидел эту долину. Другое объяснений может быть связано с уликой, обнаруженной при осмотре тела второй жертвы. С кусочком нейлона. Частичкой парашюта? Какая может быть связь между убийцей и летными подразделениями? Один из летчиков рассказал убийце об этой бомбардировке… Но Фревен отмел эту гипотезу — притянуто за уши — и не стал ее рассматривать. Очевидно, что люди пришли сюда расслабиться или найти укромный уголок. Убийца был среди них или слышал, как солдаты рассказывали про это место.

Проходя между воронками и сломанными деревьями, Фревен размышлял, каким образом убийце удалось привести сюда свою жертву? И как он вел ее сюда? Здесь было нелегко идти с телом на спине даже таким крепким парням, как Бейкер и Ларссон.

Убийца очень силен.

Нести жертву от базы до этого места было возможно, но очень затруднительно. Может быть, их было двое? Он еще не рассматривал этой версии. Двое убийц? Вероятность того, что два человека обладали одними и теми же извращенными фантазиями, слишком ничтожна.

Тем не менее она существует. Даже если в это не хочется верить. Но поскольку эту версию не подтверждала ни одна реальная улика, он остановился на более простом и, по его мнению, самом очевидном предположении: убийца — одиночка.

Каким образом он пришел сюда со своей жертвой? Она шла рядом? Под угрозой или по своей воле? Надо будет осмотреть запястья и лодыжки бедняги, проверить, нет ли на них следов веревок.

Бункер-наблюдательный пост господствовал над всей окрестной территорией. Внезапно Фревену показалось удивительным, что ни ему, ни его людям не пришло в голову осмотреть это помещение. Усталость. Мы не знали, что нас ждет здесь. И, самое главное, все боялись западни, сосредотачивая внимание на том, что было поблизости, но не на всем комплексе.

С неба донесся крик, пронзительное мяуканье. Над укрытием пролетал сарыч. Фревен поднялся к бункеру и остановился у входа. Место было мрачное, уединенное. Не слишком приветливое. А темной ночью просто страшное. Так все же, как он заманил жертву внутрь?

Фревен вошел в большое помещение. Блестящая лужа, черная в потемках, достигала в диаметре почти полутора метров. Над ней кружили большие мухи, которые кормились кровью. Вокруг виднелось много красных отпечатков подошв: это он и его люди наследили, спасая раненого.

Дневной свет проникал в бункер через длинную смотровую щель, проходящую горизонтально вдоль всей стены напротив входа. Фревен осмотрел использовавшиеся преступником для закрепления концов лески крючья и гвозди в стенах, полу и на потолке. Они выглядели как новые. Здесь не было металлических балок, но имелись деревянные брусья, служившие для прикручивания вешалок, полок и даже ламп. Их и использовал убийца для создания декораций палача. Он должен был все это приготовить заранее, может быть, сделать замеры. Где он взял то, что использовал? Были ли при нем рыболовные приспособления с самого отплытия? Безусловно, он не мог обзавестись всем этим здесь. Фревен сморщился. Убийца давно задумал реализовать эту пытку… как только представится возможность и место? Если это так, то у него было что-то вроде тайника, где он хранил свое варварское «снаряжение». Фревен обдумывал эту версию. Солдат действующей армии никогда не бывает один, он всегда находится среди людей, зато в военном лагере можно спрятать все, что угодно. Например, в сумке товарища или в ящиках с боеприпасами или продовольствием…

Фревен насчитал тридцать крючков, находившихся в различных частях тела жертвы, на некоторых оставались кусочки ткани, вен или сухожилий, напоминая наживку для рыб.

Непрерывный гул мушиной оргии был слышен во всем помещении.

Воспоминание об обнаженном молодом человеке, почти мальчишке, снова бросило в жар Фревена. Тот испытывал нечеловеческий ужас. Он даже не мог сглотнуть слюну, которая текла у него изо рта. Фревен попытался представить кошмарное ощущение, сопровождающее каждое движение, при котором крючок все глубже вонзается в пищевод, натянутую леску, выходящую изо рта.

Как ты только смог додуматься до такого варварства? Кто же ты? Ничего, кроме бесстрастной безымянной работы. Каким образом ему удалось ввести крючки глубоко в пенис и в анальное отверстие жертвы? Вероятно… Газовые лампы стояли на полках с полными запасными баллонами. В бункер не попала бомба, но враг бежал, оставив все свое имущество.

В это время Фревен подумал, что он не видел ни одного трупа, никаких останков. К этому моменту враг уже освободил это место? Это казалось нелогичным. У них было время после взрывов похоронить убитых…

На полу он заметил комок ткани. Фревен взял его кончиками пальцев. Два связанных в узел конца. Платок, которым были завязаны глаза. В трех метрах поблескивала лужа крови. Слишком далеко. Жертва не могла сама отступить на три метра… Повязку снял убийца.

Фревен наклонился, заметив у своих ног небольшой предмет. Пинцет длиной двадцать сантиметров, покрытый полупрозрачным веществом.

Хирургический инструмент и… что-то похожее на смазку. И это был ответ на один из вопросов — как крючки оказались глубоко в теле жертвы.

Он похитил пинцет в медсанчасти в лагере или вез его с собой с самого начала? Фревен что-то бормотал. Это вряд ли поможет продвинуться дальше в расследовании. Теперь главное понять, кем является этот палач, что он за человек, чтобы вычислить его среди двадцати солдат третьего взвода. И чем дольше он размышлял над этим, тем больше Фревен убеждался: то, что внезапно пришло ему в голову в лагере полчаса назад, имело большое значение. Определяющее.

Что сделал преступник, когда распял свою жертву? До последнего момента они думали, что для убийцы источником удовлетворения служило само убийство, оно было средством испытать сильные эмоции. Теперь Фревен мог утверждать: его мотивацией было страдание жертвы.

Однако он не остался, чтобы им насладиться. Он вернулся на базу, чтобы это увидел я. Убийца не остался на месте преступления до конца. Он не наслаждался видом страдания, как и самой казнью.

Тогда что же ему было надо? Почему он заставил его, лейтенанта Фревена, прийти сюда?

Странно, но у Фревена возник образ кота, который приносит домой агонизирующую мышь, чтобы доставить удовольствие своему хозяину. Почему ты сделал это?

Фревен осматривал помещение. Он представил темноту, освещенную газовой лампой. Убийца и его жертва, у которой завязаны глаза, входят в бункер, когда все уже подготовлено. Он ставит жертву на намеченное место и вонзает в нее крючки на леске, прикрепленной к полу и к потолку. Теперь жертва оказывается в тисках между ужасом и желанием выжить, если подчинится своему палачу. Это синдром изнасилования, подумал Фревен. Жертва обездвижена, она надеется только на обещание палача оставить ей жизнь, если она ему подчинится.

Эта адская установка была частью плана убийцы. И начал он, конечно, со рта, чтобы человек не смог сдвинуться с места, чтобы потом можно было заняться другими нитями, необходимым для его удержания.

Значит, он начал с крючка, который ввел в рот одной рукой, другой держа жертву за затылок. Леска натягивается, и отпущенный крючок вонзается в пищевод.

Теперь обнаженный человек стоит посреди бункера, запрокинув голову. Больше он не может двигаться без того, чтобы не ощутить разрывающую боль в горле. Затем он чувствует обжигающий укол в локтевой впадине. Что делать? Очень скоро он начинает понимать: малейшее движение, и острая сталь рвет его плоть. Его охватывают боль и ужас. Ему остается одно: только неподвижно стоять.

Теперь убийца принимается за его пенис: он вводит тонкий и холодный предмет в мочеиспускательный канал. От боли жертва пытается кричать. Предмет останавливается, острие погружается в плоть. Отныне, управляемый ужасной болью, он должен стоять неподвижно. Если он начинает дрожать, его пенис стискивает стальная челюсть.

Теперь все повторяется с заднепроходным отверстием.

Вскоре несчастный молодой человек не в состоянии сделать ни малейшего движения. Даже вслед за обычной дрожью что-то разрывается в нем. Теперь он только марионетка, ему приходится подчиняться воле своего мучителя. Чтобы не умереть.

Вся операция требует времени. Ночь длинная. Сначала преступник пришел сюда, чтобы определить место, наиболее удобное для казни, и все подготовить. После чего он вернулся на базу в поисках жертвы — как он ее находит? Как выбирает? Затем привел ее сюда. Да, уже поздно. А убийце надо еще многое сделать. Он хочет, чтобы его творение обнаружил именно лейтенант Фревен, и никто другой. Значит, надо указать ему дорогу.

Почему он? Знали ли они друг друга?

Следовательно, убийца после всех его усилий должен оставить свою марионетку. Почему он причинил столько зла и не насладился его результатами. Куда переместилось его удовольствие? Какова его мотивация?

Власть? Но в этом случае он должен был бы остаться до конца. Сделать столько зла, чтобы предоставить другому «удовольствие» созерцания смерти — это бессмысленно. Тогда почему?

Кишение мух на их омерзительном пиру становилось невыносимым.

Творение убийцы осталось непонятным Фревеном. Убийца хотел устроить для него спектакль. Этот тип зациклен на самом себе, как и все убийцы, с которыми лейтенанту приходилось сталкиваться. Он знал это. А значит, им двигала жажда наслаждений.

Фревен не видел другого объяснения.

Внезапно в бункере изменилось освещение. Удивившись, лейтенант обернулся.

Он больше не один здесь. На пороге возникла фигура.

Лицо скрывает черный капюшон с отверстиями для глаз. В руке охотничий нож.

Когда рука с ножом поднялась вверх, Фревен понял, кто перед ним.

27

С силой разжавшейся пружины Фревен отскочил назад. Его ноги оказались в луже крови, он поскользнулся и упал на одно колено, упершись рукой в пол, покрытый липкой жидкостью. Когда поднял голову, он увидел над собой убийцу. Тот схватил лейтенанта за волосы, и лезвие ножа оказалось на его шее.

— Заканчивай! — прошептал он, обходя Фревена.

Проще всего перерезать горло сзади, подумал Фревен. Он должен действовать очень быстро.

— Вам не уйти, — услышал лейтенант. — Строите из себя героя, а я перережу вам горло, как обыкновенной свинье. Слушайте внимательно. Я пришел не для того, чтобы убить вас. Пока.

Вот почему он хотел завлечь меня сюда, чтобы поговорить со мной…

— Вы чертова ищейка, — прошептал человек позади него. — Сучий зануда. Я хочу сказать тебе: остановись! Угомонитесь все и оставьте все как есть. Это война, здесь каждый день одни люди убивают других, забудьте эту историю. В нашей армии мы все способны защитить себя, если какой-нибудь кретин вздумает напасть на нас.

Фревен не узнавал голоса, человек говорил шепотом специально, чтобы изменить голос и интонации.

Значит, это тот, кого я знаю, он понимает, что я могу узнать его…

— У вас ничего не получится с этим делом. Вы только разрушите братские связи, объединяющие солдат, идущих в битву. Можно жить, зная, что один из наших не такой уж чистенький, но если вы хотите оторвать одних от других, это не пройдет… Говорю в последний раз: оставьте ваше жалкое расследование и получше охраняйте своих пленных.

— Это мой долг… — возразил Фревен, несмотря на холод стали, прижатой к его шее. — Найти этого убийцу, чтобы защитить вас…

— Мы не нуждаемся в вашей защите. Мы — взрослые люди и сами можем решать наши проблемы. Смиритесь. Мы найдем того, кто это сделал, и займемся им. Третий взвод получил приказ подготовиться, он скоро отправляется на фронт. Там вы совсем не нужны нам, особенно вы. Третий взвод — это стая волков, а волки не любят, когда идут по их следу. Я не буду больше повторять, и если вы продолжите свои дела, угроз больше не будет, вы меня поняли? Если нам потребуется защита, мы с этим сами разберемся. Без вас.

Фревен почувствовал, что человек у него за спиной внезапно изменил положение, и тут же получил сильный удар в скулу; перед глазами лейтенанта все поплыло. Второй удар кулака пришелся ему в подбородок и свалил лейтенанта с ног.

У него закружилась голова. Отказались слушаться руки и ноги. Одежда стала холодной и влажной. В белом проеме выхода он разглядел убегающего человека. Потом Фревен поморгал глазами, чтобы прийти в себя, и понял, что весь в крови и в личинках мух.

28

Фревен чувствовал глухую тоску, ускользавшую и снова проявляющуюся трепетом в животе, как будто внутри него порхают десятки бабочек. Третий взвод получил приказ: они уходили на рассвете.

Между тем лейтенант вернулся на базу, охваченный глухой яростью, которую он пытался подавить в себе прежде, чем встретится со своими людьми. Рана на шее оказалась легким порезом, зато щека болела, и он знал, что не сможет скрыть кровоподтек, тем более что слегка разошелся шов и нитки окрасились кровью. Он зашел в медсанчасть, чтобы ему затянули шов, и узнал о смерти подвергшегося «распятию» солдата. Врачи ничего не смогли сделать. Стало известно, что это Клиффорд Харрис, двадцати двух лет. Тот самый солдат, который отсутствовал на утренней перекличке в роте Дога.

Энн пришла в Улей вместе с последовавшим за ней Маттерсом, и Фревен начал совещание, не ожидая пока они сядут.

— Я думаю, что обнаружил интересную черту личности убийцы, — холодно сообщил он.

Энн заметила его распухшую скулу.

— Что случилось? — с беспокойством поинтересовалась она.

— Мне нанесли визит.

Глаза медсестры округлились от изумления.

— Это… убийца? — пробормотала она.

— Нет. И не Кол Харрисон, но парень из третьего взвода, и говорил он от их имени. Произносил не «я», а «мы».

— Конечно, это убийца! — возразил Монро. — Только он знал, куда вы пошли!

— Нет, я говорил Бейкеру и Ларссону о том, что возвращаюсь туда, и это слышали все люди третьего взвода, они знали, что я пошел один. Достаточно было пойти вслед за мной по тропинке на некотором расстоянии, чтобы остаться незамеченным. Неважно, кто из взвода нанес мне удар. Я был неосторожен, и они мне об этом напомнили.

— Что вы хотели нам сказать? — осведомился Донован. — Зачем так срочно собрали нас?

— Третий взвод получил боевое задание. Они отправляются завтра на рассвете, — ответил Фревен.

— Мы отправимся следом за ними? — спросил Монро.

— Я сейчас пойду туда. Перед этим я хочу сказать вам несколько слов об убийце. Я думаю, что новое преступление отличается от предыдущих. Оно совсем другое.

— В чем? — спросил Ларссон. — Разве его совершил не тот же самый тип? Только не говорите, что есть и второй убийца!

— Нет, преступление совершил тот же самый человек. Тот, который пришел, чтобы посмеяться над нами, и нарисовал план в моей палатке, который привел нас туда, где он… поставил свой жуткий спектакль. Он был хорош в этой игре. Это извращенец, который играет с нами и с жертвами, чтобы доказать свою власть. Никаких сомнений на этот счет.

— И все-таки, в чем отличие последнего преступления от предыдущих?

Фревен помассировал затылок.

— Потому что сегодня утром он не убил. Он не совершил умерщвления.

— Если только это не один из нас, — попытался пошутить Монро, не вызвав ни у кого ни намека на улыбку.

— Обычно он нападает и убивает собственными руками, — продолжал Фревен. — И мы логично предположили, что он получает удовольствие от ощущения всевластия, власти над жизнью и над смертью. Но последний случай — это совсем другое. В этот раз его спектакль имел большее значение, чем просто предание смерти человека. Я не могу поверить, что извращенец заворожен побуждением контролировать, ведь предание смерти сопряжено с риском, он уводит кого-то, мучает его, а в результате уходит, не закончив свое творение, не присутствует тогда, когда еще живая жертва в конце концов умирает, что, как я думал, вызывает у него радость. Если только умерщвление не является основным финалом его спектакля.

— Убийство — не основное в его затее? — в недоумении сказал Маттерс.

— Нет, убийство — это часть его плана. Но не источник удовольствия. А любит он контроль, надзор. Но главное — это представление. Он убивает не для себя.

Все застыли на своих стульях, догадываясь, но не зная, что последует за этим.

— Он убивает для нас.

— Это бессмысленно! — возмутилась Энн. — У него не было бы никакой…

Крэг Фревен перебил ее:

— Каждое из преступлений совершено различными способами: обезглавливание, удушение, вылившееся в мучение с помощью насекомого, и наконец… кровопотеря. Как будто преступник проводит тестирование своих методов, проверяет, какой из них лучше, — но он даже не захотел присутствовать при завершающей стадии последнего.

— Он мог спрятаться в лесу, чтобы все видеть, — предположил Монро.

— Я думал об этом. Однако умерщвление не происходило в бункере. Он мог бы подождать в помещении, чтобы наблюдать. Нет, там были только мы. Сегодня днем я разговаривал с капитаном Моррисом. Хотел узнать, кто из его людей выходил из лагеря сегодня утром. Никто. И он это гарантировал. К ним приходил их полковник, производивший осмотр подразделения перед отправкой на задание. У них состоялась перекличка, на которой присутствовали все боеспособные мужчины. Подготовка и визит полковника пришлись как раз на то время, когда мы были в лесу. И все это закончилось незадолго до того, как мы вернулись оттуда с жертвой.

Монро согласился. Сказанное лейтенантом было трудно опровергнуть.

— Но если ему не нравилось предание смерти, почему же он убивал? — продолжал Фревен. — У всех трех преступлений есть нечто общее. Театральность. И желание нападать, пока его не остановили.

— Культ зловещих спектаклей. Своего рода художник? Вы об этом говорите?

— Скорее, это человек, которым движет холодная ненависть к обществу. К людям. Он убивает потому, что жизнь в его глазах ничего не стоит, но он знает, как ее ценят другие. Он знает, что для других убийство — это очень серьезно. Он умен. Он выставляет напоказ страдание, которое сам вызывает — знак его неистовой злобы, — и хочет, чтобы это видели. Он хочет шокировать нас. Совершать зло для нас как для общества. А также для ВП, убийство Клаувица и Форрела является знаковым, это доказывает, что он выпал из системы, которую мы представляем. ВП — это продолжение общества, его вооруженная рука.

Фревен прислонился к доске, на которую он переписал список фамилий военнослужащих третьего взвода.

— Следовательно, можно предположить, что речь идет о человеке, который вырос в маргинальной среде, безусловно, его травили, отвергали мальчики, его товарищи. Над ним смеялись девочки. У него так и не развилось чувство причастности к обществу.

— Подождите, я подведу итог: он стал тем, кем стал, потому что не рос таким, как все? — допытывался Донован. — Он был выброшен из среды и после этого развивался в тени?

— Можно сказать, что так.

— Я никак не могу понять — он стал источником зла! Мальчик, отвергаемый всеми, становится асоциальным и даже психопатом, — это курица или яйцо? Его травят потому, что другие ребята чувствуют, что он станет «плохим», или это происходит потому, что он был отвергнут, и поэтому стал таким? Вы понимаете, что я хочу сказать?

Все взглянули на все еще молчащую Энн.

— Думаю, — опередил ее Фревен, — что здесь нет никакой тайны: этот ребенок сам сделал так, что его не принимали другие, сделал своим поведением, своими желаниями и своей реакцией. Он уже был испорчен жизнью. Вся мерзость мира, так или иначе, уже испортила его больше, чем других, и теперь слишком поздно. Он развивался по своей траектории, ошибочной по отношению к критериям нашей цивилизации. Мерзости мира вынудили его предпочесть машинкам игру с мертвой мышкой, это его отличало от других мальчиков. Они спутали ребенку все ориентиры, подсунув ему другие.

— Что вы называете «мерзостью мира»? — наконец вступила в разговор Энн.

— Она может принимать разные формы. Ребенок мог противостоять тирану отцу или жестокой матери, может быть, здесь имел место инцест. Это или что-то подобное может полностью изменить психику ребенка. В какой-то момент своего развития он обнаруживает, что отношение к другому или собственному телу связано с болью, с фрустрацией, с унижением. И он мимикрирует, в нем развивается рефлекс выживания. Личность полностью изменяется. Большинство детей со временем находят выход из подобной ситуации. Но некоторым это не удается. И они замыкаются в спираль саморазрушения. Например, страдание товарища их воодушевляет и даже возбуждает. Эта униженная личность переносит свое унижение на других, чтобы ослабить собственное напряжение. Очень скоро ребенок становится изгоем. И тогда он вырастает в обособленном мире, хранит зло внутри себя, постоянно культивируя и наращивая его. С течением времени он понимает, что он другой, не такой, как все, его ненависть к чужим постоянно нарастает. И все заканчивается уничтожением последних ростков сочувствия к другим.

— Большинство людей выходят из ситуации, некоторые — нет. От чего это зависит? — спросила Энн.

— Я не знаю. Этого никто не знает.

— Тогда убийца, которого мы ищем, — подал голос Бейкер, — человек с нарушенной психикой, и прежде всего он бедный мальчик, который не смог выйти из всего этого, так?

— Да, Бейкер, это так. Он стал холодным по отношению к другим. Все его поиски удовольствия замыкались на нем самом. Он создал себе удовольствия, отличающиеся от наших.

— Значит, мы ищем очень эгоцентричного человека, — заключила Энн. — Солдата, который думает только о себе.

— Да. Но не только. Это может быть тип, который хочет, чтобы его заметили.

Маттерс скрестил руки на груди.

— А я думаю, что, наоборот, надо искать замкнутого, одинокого человека! — заявил он. — И потом, если он настроен против общества и так ненавидит других, зачем же ему нужна какая-то форма признания?

— Театральность, Маттерс, — пояснил Фревен. — Он устраивает постановки, используя свои жертвы, и хочет, чтобы их увидели. Он выражает свою ярость, однако он мог бы действовать тайно, избавиться от трупов, что было бы безопаснее для него! Но вместо этого он предпочитает выставлять их на обозрение! Это сложная личность. Не испытывающая никаких чувств к другим, но исполненная эмоций по отношению к самому себе. Он не просит внимания, все что он хочет — это созерцать собственное отражение в глазах, смотрящих на него. Понимаете?

Маттерс тихим голосом, почти грустно поддержал командира:

— Я думаю, да. Ему не нужно внимание людей, он хочет понимать самого себя среди других. Во внимании, которое ему оказывают, он хочет видеть самого себя. Все сосредоточено вокруг него.

— Правильно. Мальчик, который делает все, чтобы его заметили, но который сам в то же время питается дикой ненавистью к обществу. И нам надо понять, как использовать эти сведения. Что вы скажете насчет того, чтобы лишить его всего этого?

— Как это? — встревожился Маттерс.

— Лишим его всякого внимания, будем пренебрегать всем, что он хочет сказать. И заставим послать сообщение. Он придет в ярость, будет делать все, чтобы его заметили, чтобы потратили свое время на него. И совершит ошибку.

— Но тогда надо опасаться худшего! — протестующе произнесла Энн. — Он сможет быстро перейти к действию. Если следовать по такой схеме, мы не только толкнем его на новое убийство, но и ударит он намного сильнее.

— Это более чем вероятно, — признал Фревен. — И желая ударить намного сильнее и быстрее, чем предусматривал, он выйдет за рамки своего плана и совершит ошибку.

Монро недоверчиво улыбнулся:

— Вы только что сказали, что надо сделать так, чтобы он снова убивал?

— Если у вас есть лучшее средство поставить его в тупик, я готов вас выслушать. Не думайте, что мне доставило удовольствие выбрать подобную стратегию! Но нам нечего ему противопоставить. У нас нет ничего. Абсолютно! Поэтому я хочу вам сказать: этот тип будет убивать снова, что бы мы ни делали. Вопрос состоит в том, чтобы знать, что мы хотим! Новое убийство, которое нам не удастся предупредить, за которым последует другое, затем еще одно и так далее.

— Это стратегия жертвоприношения! — заметила Энн.

Фревен одобрительно кивнул:

— Поверьте, я бы обошелся без этого. Все так, но нам остается или ждать, что убийства последуют одно за другим, или появится большой шанс арестовать его.

— Если шанс появится, — прошептал Бейкер.

Ларссон покачал головой, а затем посмотрел на Фревена:

— Может быть, это жестоко и… цинично, но я за решение лейтенанта. Преступник не прекратит убивать, и когда он снова возьмется за свое, мы сделаем так, чтобы очередное убийство оказалось последним.

— Даже если бы мы все поддержали эту спорную стратегию, как вы рассчитываете осуществить ее? — спросила Энн.

Фревен взглянул на нее, потом сглотнул и тихо произнес:

— Для начала мне нужна ваша помощь.

29

У Энн от удивления выгнулись дугой брови.

— Вам нужна моя помощь?

— Точно. Чтобы распространить в третьем взводе слух о том, что дело прекращено, что ВП и штаб решили не продолжать расследование этих убийств, поскольку они представляют собой единичные случаи, незначительные по сравнению с наступлением, которое ведет наша армия. ВП должна сосредоточиться на приоритетных задачах — проверке лагерей, наведении порядка и наблюдении за военнопленными.

— Вам никто не поверит! — заявила медсестра.

— На войне все возможно. Впрочем, штаб не слишком далек от этой идеи. Важно, чтобы убийца поверил. Может быть, он и умный, но его рассуждения и все поступки диктуются его собственными желаниями и привычкой убивать для того, чтобы шокировать общество, демонстрируя результаты своих деяний. Я уверен, что он поверит, он будет слишком разъярен, чтобы это отрицать. Надо обязательно сделать акцент на том…

— На чем?

— Что это решение — следствие моего анализа. Что я решил прекратить расследование. Я только что написал фиктивный рапорт, в котором привожу мои соображения: человек, совершивший два первых убийства — психически болен, он вскоре покончит с собой во время наступления по причине слишком неустойчивой психики и склонности к суициду.

— Два первых убийства? Вы хотите скрыть третье, сегодняшнее убийство Харриса? — удивился Маттерс.

— Нет, я хочу лишить убийцу громкой славы, я собираюсь, исходя из различных оснований, используемых методов, выбора места и так далее, объяснить, что действовал не один и тот же человек и что последнее преступление, скорее всего, связано с местью. Это заставит его вытащить свою колоду карт, чтобы его все-таки заметили. Он не сможет удержаться от этого.

Конрад, «мудрец команды», заметил:

— Если позволите, лейтенант… эта идея приведет его прямиком к вам. Если решит, что лишился внимания из-за вас, он может захотеть рассчитаться с вами.

Фревен помолчал, глаза его блестели.

— На это я и рассчитываю, — наконец признался он.



В палатке лейтенанта Фревена чувствовался запах масла, которым была наполнена горящая лампа с фитильной горелкой. Когда вошла Энн, предварительно спросив разрешения, он отложил роман Конан Дойля.

— Спасибо, что пришли, — приветствовал он ее, вставая из-за стола, за которым читал и писал, и садясь на кровать.

— Вы просили меня…

Он жестом предложил ей сесть на освободившийся стул около стола. Она села, оказавшись напротив него.

— Как дела в медсанчасти?

Энн вздохнула.

— Вы и так знаете. Раненые поступают непрерывно. Недавно погрузили на судно тех, кого надо отправить на родину, но уже и наши кровати заняты. А мои отношения с майором Каллоном, как вы знаете, далеко не самые лучшие… Они стали еще хуже с тех пор, как ему приходится мириться с тем, что я помогаю вам в расследовании.

— Как только мы запустим нужную информацию в третий взвод, я оставлю вас в покое…

— Нет, только не это! — воскликнула она, привстав со стула. И холодно добавила: — Я уже просила вас не отпускать меня, не заставляйте меня все начинать сначала.

Он поднял руку, чтобы устранить недоразумение.

— У меня нет таких намерений, Энн, успокойтесь. Я сказал это для того, чтобы вы, если захотите, могли отступить, вот и все.

Она пристально посмотрела на него, желая убедиться в его честности. Недоверие и сомнение сделали ее еще более привлекательной. Искренние, несдерживаемые чувства, отражавшиеся в чертах ее лица, в глазах, заставлявшие дрожать губы, — все это тронуло лейтенанта. На ней не было обычной белой шапочки, ее золотистые волосы были стянуты сзади, а две волнистые пряди спускались за ушами.

— Простите меня, — прошептала она, пытаясь справиться с волнением.

— Энн, могу я задать вам один вопрос?

Она вздернула носик.

— Если я не обязана отвечать на него, давайте.

Игнорируя ее ответ, он спросил:

— Почему это расследование так захватывает вас?

Она заморгала, потом отвернула голову в сторону, как будто рассматривая другую часть палатки.

— У меня есть причины, лейтенант. Я прошу вас доверять мне. Я вам не наврежу, обещаю, и верьте: это нужно мне.

– Здесь, – показала миссис Темпл. Она остановилась у одноэтажной задней стены кухни, где тротуарная плитка была забрызгана грязью. Она хмуро и нервно посмотрела наверх.

— Энн… Что это значит? Почему вы впутываетесь в эту историю? Когда мы говорим об этом человеке, убийце, вы даете очень обоснованный, тонкий анализ, что более чем странно для новичка. У меня складывается впечатление, что я веду дискуссию с весьма проницательным коллегой. Это бывает нечасто. Итак, скажите мне.

– Ага, – многозначительно произнес ремонтник. Он взял лестницу из сарая (без замка, с хорошим набором инструментов) и забрался наверх. – Ага, – повторил он. – Все ясно. Вам нужна новая труба. Эта прохудилась.

— Пожалуйста…

– Но водосток можно починить?

— Почему вы так интересуетесь этим делом и откуда у вас такие способности к психологическому анализу? Осмелюсь предположить, что вы сами подвергались какой-то агрессии, и эта ваша драма заставила вас погрузиться в глубины психики человека, плохого человека. И поэтому у вас такой интерес и понимание неприятных вещей. Что с вами произошло?

– Без проблем. Вернее, проблема не в этом. Вы слышали о проскальзывании черепицы?

Она замотала головой:

Миссис Темпл о таком не слышала. Он объяснил (используя ежедневник в роли черепицы), что черепица может проскальзывать, вызывая протечки, в результате чего водосток перекашивается и отходит от кровли. В конце концов, а кто не соскользнет после столетия дождей в Северном Йоркшире. Для подтверждения своей теории мужчина показал ей фрагмент черепицы, который выглядел просто как фрагмент черепицы, но то, с каким благоговением он держал его, говорило о том, что это нечто гораздо больше. Единственное, что можно сделать, – честное слово, – единственное, что действительно могло бы исправить ситуацию, – это снять всю кровлю и переложить заново. Можно было бы просто заменить часть черепицы, но тогда через три-четыре года все вернется на круги своя.

— Все совсем не так, как вы думаете, и я прошу вас, перестаньте говорить об этом, пожалуйста.

На протяжении всей речи миссис Темпл то и дело издавала тревожные возгласы; теперь она только спросила с видом человека, который готовится к плохим новостям: «Сколько?»

— Энн, я желаю вам только добра, но мне необходимо знать, чтобы быть уверенным, что я могу рассчитывать на вас. Я просто хочу понять, почему медсестра постоянно делает все, чтобы принять участие в моем расследовании, и почему она оказывается такой… способной?

– Недобросовестные рабочие берут от семи до восьми тысяч. – Он на мгновение задумался, не перегнул ли палку. Миссис Темпл вцепилась в водосточную трубу и выглядела так, словно вот-вот потеряет сознание. – Но я не из тех, кто обдирает людей. Думаю, в вашем случае я сделаю действительно хорошую работу за две-три тысячи. – Старушка расслабилась, вернее, ее тело расслабилось. Ее глаза оставались неподвижными и внимательными, как будто принадлежали кому-то другому.

Она подалась вперед и положила руку на колено Фревена. Это его смутило. Ему в ноздри проник ванильный аромат духов молодой женщины. Смешанный с каким-то другим, более сложным запахом, который Фревену никак не удавалось определить. От ее кожи исходило благоухание, которое ему хотелось удержать еще несколько мгновений.

– Спасибо, – произнесла она.

— Я… Я прошу вас доверять мне, — медленно проговорила она. — Пожалуйста.

– Вам нужно время подумать. Переспите с этой мыслью. Я позвоню вам через день или два.

У него открылся рот, и Энн сжала его руку, чтобы этим горячим прикосновением закрепить свое присутствие и свои слова.

– Спасибо, вы так добры. – Слова прозвучали искренне; так почему же тогда он чувствовал себя так, будто упустил что-то важное? Она повела его обратно в прихожую. Ремонтник внезапно остановился (как всегда) и посмотрел на плинтус.

— Вы нужны мне, я нуждаюсь в вашем доверии, чтобы остаться в команде. Ну что я должна сделать? Еще раз умолять вас?

– Могу я задать вам вопрос, миссис Темпл? Когда вы в последний раз меняли проводку?

Крэг покачал головой. Энн выпрямилась и убрала руку. Она увидела, как его взгляд скользнул по ее груди, обтянутой тонкой тканью блузы.

Она хлопнула рукой по наморщенному лбу.

— Нет, конечно нет, — проговорил Фревен.

– Я точно не помню, много лет назад. Мама была еще жива, так что где-то в начале девяностых…

Он встал, чтобы разорвать близость, внесшую смятение в его душу, и, отойдя, принялся пить воду из фляжку. Затем предложил налить воды Энн, указав на алюминиевую кружку. Та отказалась, покачав головой.

Он опустился на колени и постучал по плинтусу.

— Я доверяют вам, Энн, — сказал он, утолив жажду, — поскольку нет никаких причин не доверять вам. И я признаюсь: вы чертовски сообразительны. Тем не менее, согласитесь, что ситуация достаточно сложная для меня. Я хотел бы знать, чтобы все прояснить для себя. Я не принуждаю вас говорить, но вы знаете, где меня найти, чтобы мы смогли побеседовать, если у вас возникнет желание сделать это.

– Любопытно, – задумчиво произнес мужчина.

Чувствуя, что в течение нескольких секунд он замкнется в себе, Энн неожиданно огорчилась. Поразмыслив над этим, она поняла, что относится к этому человеку лучше, чем признавалась сама себе.

Еще один тихий и тревожный возглас от миссис Темпл.

И у нее возникла другая, более четкая и точная мысль. Мысль, которой она боялась с самого начала, не желая ни противиться ей, ни прогнать ее из своих замыслов.

– Давайте пока не будем об этом беспокоиться, – сказал он, вставая и одаривая ее откровенной, искренней улыбкой. – Вы не подскажете, где у вас уборная?

Нет, только не он, заметила она себе. Это невозможно. Изнутри поднимался страх. Не он… Это было бы катастрофой. Только не он. Она должна немедленно изгнать из головы эти бредни. Крэг Фревен не мог быть следующим в ее списке. Это заблуждение. Сделать это означало выйти за границы безопасности, установленные ею самой.

В гардеробе на нижнем этаже на стене висела вышивка в рамке. «Утешайся Господом, и Он исполнит желания сердца твоего». Мужчина вымыл руки лавандовым мылом. Настоящие льняные полотенца – приятно. Откуда же тогда это чувство тревоги? Дом? Миссис Темпл? Поразмыслив, он не был уверен, что действительно перезвонит – у него и так было много работы, а также проверенный способ найти новую. Заменой черепицы он не занимался уже несколько лет, и это будет настоящая морока. С другой стороны, четыре тысячи – плюс деньги за проводку… Образ плиты в скандинавском стиле заманчиво витал где-то перед вышитой картиной. Он с ужасом понял, что Кортни и ребенок в этой картине отсутствуют, а есть только он сам в одном из этих черных шелковых халатов. Вытерев руки, мужчина потянулся к дверной ручке, которая, как он с одобрением отметил, была керамической.

Фревен прищурил глаза, разглядывая ее. Удивительно слабой она казалась в это мгновение.

Дверь не открывалась.

Первая мысль: он повернул ее не в ту сторону. В голове быстро пронеслись другие мысли – задвижка, щеколда, тянуть, не толкать – но нет, дверь заклинило. Или заперта? Ремонтник подергал за ручку.

Энн чувствовала, что надо уходить. Адреналин, распространявшийся по клеткам мозга, требовал от нее немедленного действия. Откуда-то изнутри поднимался жар, а биение сердца отдавалось в кончиках пальцев.

– Эй! – Молчание. – Миссис Темпл? Кажется, дверь заклинило? – Он ударил по двери; от шума и силы удара зазвенело в ушах. – Миссис Темпл? – Сердце колотилось, ладони были скользкими от пота. Через несколько секунд его сознание, словно на американских горках, застыло над пропастью различных неприятных возможностей…

Она вонзила ногти в ладонь, боль пронзила все ее существо.

Дверь щелкнула и открылась. Появилась миссис Темпл, извиняясь, дрожа и попискивая, будто грузовик, выезжающий задним ходом. Ей очень, очень жаль, с этой дверью вечно проблемы – вот с Джин из церкви тоже так случилось, – а она сама была в саду, прогоняла кошку и ничего не слышала. Она всегда говорила, что кто-то должен разобраться с этой дверью – может, он посмотрит?

Не он! — с яростью приказала она себе.

Улыбнувшись, мужчина направился к выходу. Наверное, ему просто почудилось: это всего-навсего взбалмошная старушка и дом, полный добротного антиквариата.

— Все нормально, Энн? Вы хорошо себя чувствуете?

– Ваш ежедневник. – миссис Темпл помахала записной книжкой, и он почувствовал досаду: обычно он никогда не выпускал его из виду. По дороге раздражение не отпускало его, но думать об этом не хотелось, и вскоре мужчина уже кивал в такт мелодии на «Тиз-ФМ».

Она с трудом вздохнула, затем ответила:

* * *

— Да, все хорошо.

Когда фургон скрылся из виду, Тельма поднялась в спальню и избавилась от черных и фиолетовых одеяний (их носила миссис Брэмсон в «Ночь должна наступить»), которые тут же отправились в мешок. Строго говоря, это была собственность актерской труппы богословского факультета, но она не понадобится для их следующей постановки («Оле, миссис Дженкс!» – фарс в испанском отеле) и только привлечет моль. Тельма приняла душ и потратила добрых пять минут на то, чтобы уложить волосы в свой обычный блестящий боб. Даже сейчас ее смелость ощущалась так, словно принадлежала кому-то другому, внутри бурлил адреналин, но важно было не зацикливаться на самодовольстве; ей нужны были факты, и она их получила.

Сменить тему, увести беседу в другое русло, изменить намерения.